И вот свершилось. 1 июля 1853 года император Николай I отдал приказ о вводе войск в Валахию и Молдавию — княжества, находившиеся под российским протекторатом согласно Адрианопольскому мирному договору 1829 года. Был выпущен Высочайший манифест от 14 июня, в котором государь объявлял о «движении Российских войск в Придунайские Княжества». В этом документе защита православной церкви выставлялась главной причиной: «…вопреки всех усилий Наших защитить неприкосновенность прав… многие самопроизвольные действия Порты нарушали сии права и грозили наконец совершенным ниспровержением всего увековеченного порядка, столь Православию драгоценного». Занятие княжеств подавалось как вынужденный «залог», призванный побудить султана к соблюдению договоренностей.

Разумеется, Европа не впечатлилась этим образом «эпического богатыря-заступника», который наконец решил вступиться за угнетаемых веками братьев. Меня же эта показная риторика душила от досады и бессилия.

Тем временем в Вене по инициативе Англии спешно собрались представители Англии, Франции, Австрии и Пруссии. Они потребовали от Османской империи удовлетворить требования России, но при этом — что важнее — обязали Россию вывести войска из княжеств. Николай, опасаясь коалиционной войны, даже пошел на компромисс и подписал приемлемый вариант ноты.

Однако, к моему глубокому сожалению, я узнал об этом слишком поздно. Султан, поддавшись уговорам английского посла, внес в ноту два мелких, но роковых дополнения уже после того, как российский император скрепил её подписью. Этот коварный ход ставил Николая в заведомо унизительное положение и император не мог на него пойти. Компромисс рухнул.

Поддержанный Англией и Францией, султан Абдул-Меджид I выдвинул России категорический ультиматум: немедленно вывести войска из Дунайских княжеств. В противном случае — война. Вся Европа замерла в ожидании ответа императора Николая I.

Его развели как последнего лоха. И как мастерски! Он сам загнал себя в угол, откуда не было иного выхода, кроме войны или позор, ценой унизительных уступок. Великий политик, нечего сказать… Мать твою. Я нарочно избегал появляться перед ним — боялся, что не удержусь и выскажу всё, что думаю. А толку? Мои слова ничего бы не изменили, только озлобили бы императора и дали бы ему удобный предлог свалить все неудачи на козла отпущения. Нет уж, такого удовольствия я ему не доставлю. Я ушёл в работу с головой — единственное, что оставалось в моей власти.

Цесаревич Александр пригласил меня к себе. Сентябрь был на исходе.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество, — сухо поздоровался я.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич, — ответил он, внимательно глядя на меня. — Не могу понять тебя, твою отстранённость. Обижен на меня? Но согласись, есть моменты, в которых ты не совсем прав. Твои опасения по поводу вступления в войну Европы чрезмерны. Им невыгодно воевать с нами.

— Так думает его императорское величество или вы? — спокойно спросил я.

— И он, и я уверены в этом. — Александр говорил уверенно, но я заметил в его глазах лёгкую тень сомнения. — Ознакомившись с выводами аналитического отдела, который, несомненно, находится под твоим влиянием, его императорское величество решил не выводить войска из Дунайских княжеств. Даже если Османская империя осмелится объявить нам войну, мы сможем дать ей достойный ответ.

Он встал в горделивую стойку, словно ожидая моих возражений.

— Бог в помощь, ваше императорское высочество, — сказал я с серьёзным лицом. — Мы, ваши верные подданные, встанем плечом к плечу, защищая интересы империи.

Александр внимательно посмотрел на меня, ища подвох.

— Ты серьёзно, Пётр?

— Даже не сомневайтесь в моей искренности, — ответил я, всем своим видом давая понять, что мои заверения искренни.

— С чего это ты стал таким покладистым? — встревожился цесаревич.

— Я пересмотрел свои взгляды на службу и своё место возле его императорского величества, — сказал я. — Как говорится: всяк сверчок знай свой шесток. Осознал и принял к руководству, ваше императорское высочество.

— Так… Это что-то новенькое, — удивился Александр. — И как это выглядит на деле?

Я выдержал паузу, затем спокойно ответил:

— Первое и самое главное: отвечай только тогда, когда тебя спрашивают. Говори только то, что хотят от тебя услышать. Третье и последнее: на то оно и начальство, чтобы принимать умные решения и, соответственно, нести ответственность за их принятие. Мне не нужно больше всех — мне хватает и того, что есть.

Александр задумчиво посмотрел на меня. В его взгляде смешались удивление и недоверие.

— Ты изменился, Пётр.

— Я стал мудрее, ваше высочество, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Надеюсь, это пойдёт на пользу и мне, и империи.

Он покачал головой, но ничего не сказал.

— Ступай, Пётр Алексеевич. Я подумаю над твоими словами.

Я поклонился и вышел.

Наши отношения с цесаревичем дали трещину. Слишком уж идеальными они были. Его вполне устраивала позиция ведомого: была возможность переложить поиск и решение проблем на другого, а самому выбрать оптимальный вариант, не рискуя авторитетом. В случае удачи — принять все причитающиеся «плюшки». В случае неудачи — свалить всё на меня. Очень удобная позиция.

Буду делать всё тихо и не торопясь. Мои попытки направить течение истории в нужное мне русло выглядели со стороны слишком вызывающе и только настораживали, а то и пугали. Придётся всё делать иначе, более скрыто. Кто я такой, чтобы менять историю? Но я всё равно буду пытаться.

Мечта о Босфоре и Дарданеллах для России — ложная цель, морковка для осла. В дискуссиях с Александром мы неизменно приходили к тупику: я доказывал, что сейчас и в обозримом будущем решение невозможно, он же упрямо стоял на том, что мы обязаны его добиться. Позиция императора Николая мне понятна, она недальновидна. Нам не позволят захватить проливы, а если и позволят — мы не удержим их. Это аксиома.

Столь же призрачны надежды на усиление влияния через православные народы. Пример Болгарии, предавшей нас в последующих войнах, красноречив. Следовательно, единственный рациональный выбор это внутренние реформы и укрепление государства. Сильная, самодостаточная Россия — вот правильная стратегия. И только после этого обдуманная помощь другим. Сегодня же это невозможно. Что касается Александра, его решимость, на которую я так рассчитывал, вызывает у меня серьезные сомнения.

Китайская мудрость гласит: даже самый дальний путь начинается с первого шага. Мы же, к своему несчастью, отсчитали уже дюжину таких шагов, окончательно запутавшись в их направлении.

Итог не заставил себя ждать: 4 октября 1853 года Османская империя, убедившись в бесполезности ожидания, объявила нам войну. За ее спиной стояли Англия и Франция, чья «всесторонняя поддержка» была оплачена заранее. Это событие плод безупречного британского расчета: оркестр настроен, актеры собраны, партии розданы. Игра вступила в решающую фазу, и Россия в ней главная мишень, а не игрок.

Севастополь. Штаб Черноморского флота.

В кабинете вице-адмирала Корнилова собрался военный совет: адмиралы Нахимов, Новосельцев и Истомин, а также капитан 2-го ранга Дуров.

Корнилов обвел присутствующих тяжелым взглядом и положил на стол свежий пакет с сургучной печатью.

— Господа, Османская империя официально объявила нам войну. Только что получена срочная докладная от князя Иванова-Васильева. Нашей разведке удалось установить главное: османский флот стягивается в Синопскую бухту. Причем речь идет не только о боевых кораблях, к выходу готовятся десантные суда. Их цель очевидна: захват нашего побережья и создание плацдарма для последующего наступления. Прошу высказываться, ваши предложения, господа?

Адмиралы переглянулись. Первым поднялся Нахимов.

— Владимир Алексеевич, — обратился он к Корнилову, — позвольте мне высказаться. Противник собрал силы в Синопской бухте, уверенный в своей безнаказанности. Турки не ждут от нас дерзкого удара в их же логове. Я предлагаю не ждать, пока они выйдут к нашим берегам, а блокировать их в бухте и атаковать на месте. Уничтожим их эскадру — и десантная угроза исчезнет сама собой. Пока османы не получили подкреплений от англичан и французов, инициатива в наших руках.

Корнилов задумчиво провел пальцем по карте, изучая очертания Синопской бухты.

— Смелый план, Павел Степанович. Но и рискованный. Бухта мелководна, противник прикрыт береговыми батареями…

— Тем более, — перебил капитан Дуров, но тут же осекся, — прошу прощения, господа. Однако разведка князя Иванова-Васильева прямо указывает: турки не готовы к обороне с моря. Они собрались к десанту, а не к бою.

Истомин согласно кивнул:

— Я поддерживаю Нахимова. Ударная мощь нашего флота позволит нам сжечь их корабли прямо в гавани. Если мы упустим момент, они выйдут в море, и тогда преимущество перейдет к ним.

Нахимов обвел собравшихся внимательным взглядом:

— Князь Иванов-Васильев в своей докладной просит быть решительными. Я предлагаю именно решительный шаг. Дадим туркам бой в их собственной гавани, пока они не опомнились.

Корнилов помедлил еще мгновение, затем выпрямился и посмотрел на карту.

— Хорошо, Павел Степанович. Готовьте эскадру.

Из штаба Корнилов направился к светлейшему князю Меньшикову — тому, кто, будучи командующим сухопутными силами Крыма, держал под рукой и флот. Корнилов хорошо помнил, кто именно способствовал снятию Меньшикова с поста морского министра, и потому, войдя в кабинет, благоразумно умолчал о том, чья разведка доставила столь ценные сведения.

— Ваша светлость, — начал Корнилов, склонив голову. — Сведения о турецком флоте абсолютно достоверны. Османы готовят десант — их цель Сухум и Поти. Если мы дадим им выйти в открытое море, наше преимущество в тяжелой артиллерии сойдет на нет. Турецкие фрегаты маневреннее наших линейных кораблей, а в Дарданеллах уже стоит англо-французская эскадра, готовая прийти на помощь. Единственный шанс — не выпустить их из Синопской бухты. Блокировать выход и атаковать на месте. Там, в тесноте, наша тяжелая артиллерия решит всё.

Меньшиков не спеша подошел к карте, заложив руки за спину. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Владимир Алексеевич, — произнес он с холодной усмешкой, — мне кажется, вы с Нахимовым чрезмерно самонадеянны. Ваш план — атака в самой бухте, под огнем береговых батарей — может стоить нам линейных кораблей. А у нас их, как вы знаете, не так много. Даже в случае победы корабли получат такие повреждения, что надолго выйдут из строя. Авантюра, не более.

Корнилов сдержался, хотя внутри все кипело. Он сделал шаг вперед и положил ладонь на край карты.

— Ваша светлость, простите мою настойчивость, но медлить нельзя. Турецкий флот, а главное — англо-французская эскадра в Дарданеллах, превосходят нас в разы. Если они соединятся, они запрут нас в Севастополе, как в мышеловке. Мы потеряем не корабли — мы потеряем само море. Ждать их объединения — смерти подобно.

Меньшиков развернулся и впился взглядом в Корнилова. В кабинете наступила гнетущая тишина — та, за которой всегда скрывается невысказанное решение.

— Ваша светлость, — голос Корнилова был спокойным, но в нем чувствовалась сжатая пружина, — я беру на себя полную ответственность за операцию. Приказ будет за моей подписью. Мы должны действовать сейчас, разделяя силы противника, пока они не объединились. Любой день промедления — смертный приговор для флота. В случае неудачи я сообщу, что действовал вопреки вашему приказу.

Меньшиков подошел к окну, спиной к адмиралу. Молчание слишком затянулось.

— Помните, Владимир Алексеевич, — наконец бросил он не оборачиваясь. — Вы сами выбрали этот путь. Если провал — я скажу, что запрещал вам это делать.

— Я все понял, ваша светлость. — Корнилов поклонился в спину князю и вышел.

Всю дорогу до штаба он шел молча, сжимая в кармане шинели помятый конверт с докладной. Только захлопнув за собой дверь кабинета, он позволил себе выдохнуть и прошептал:

— Меньшиков… Изысканная подлость в княжеском мундире. Если победа — он примет парад. Если поражение — мы пойдем под суд, а он умоет руки. Идеальная позиция — ни ответственности, ни риска. Сволочь…

Корнилов сел за стол, достал чистый лист и вывел первым словом: Приказ эскадре…