Банкет проводили в здании Морского собрания. Поначалу всё происходило вполне чинно — приглашённых было не больше тридцати человек. Однако к середине ужина в зале собралось не менее семи десятков, и офицеры продолжали прибывать. Корнилов, видя непрерывно прибывающий поток незваных гостей, отошёл к распорядителю, и они бурно обсудили сложившуюся ситуацию.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — виновато улыбнулся Корнилов, возвращаясь ко мне. — Офицеры, узнав о вашем присутствии в городе, всякими правдами и неправдами пытаются попасть в помещение собрания. Так что простите, повлиять на это я не в силах.

— Пётр Алексеевич, — вмешался сидевший рядом Нахимов, — ваш абордаж Варны — это целая легенда на флоте. А то, что вы автор песни «Севастопольский рейд», делает вас фигурой столь значимой для флотских, что никто не удостаивался такого уважения, несмотря на то, что вы не имеете никакого отношения к военному флоту. Так что не сердитесь на нас. Это ваша слава — причина столь пристального внимания к вам.

Я усмехнулся, оглядывая заполненный зал. Лица офицеров сияли любопытством и уважением. Они ждали не столько речей, сколько возможности прикоснуться к легенде.

— Что ж, господа, — сказал я, поднимаясь, — раз уж так вышло, то я не могу оставить вас без тоста. Предлагаю выпить за тех, кто в море, в любую минуту готов встать на защиту Отечества — за вас, за Черноморский флот!

Зал ответил дружным «ура», и с этого момента банкет окончательно превратился в бурное, но дружеское празднество.

Неожиданно появился капитан второго ранга с гитарой.

— Ваше сиятельство, от всего общества, спойте, пожалуйста.

Я взял гитару, провёл по струнам, проверяя настройку. Немного подкрутил колки, прислушиваясь к звуку. Инструмент был стар, но душу имел — тот самый, живой, теплый звук, который рождается только в руках любящего музыку человека.

— Для вас, господа офицеры, с большим удовольствием, — сказал я. — Пригласите моих казаков.

Импровизированный концерт я начал с песни «Конь». Следом пошла «Казачья» — с посвистом, с короткими вставками пластунского хоровода. Казаки мои, чуя душу песни, подхватили ритм ногами, и зал загудел. Затем — «Катюшу», которую никто из офицеров не знал, но мелодия была настолько проста и трогательна, что уже через куплет её напевали многие, постукивая по столу.

— Ваше сиятельство, «Севастопольский рейд», просим! — раздался чей-то возглас.

Я улыбнулся, перебрал струны и начал негромко, с расстановкой:

— Споёмте, друзья, ведь завтра в поход,

уйдём в предрассветный туман…

Рядом со мной встал хозяин гитары — капитан второго ранга, и присоединился вторым голосом. Его красивый, чистый тенор лёг на песню мягко и плотно, добавив ей глубины и тепла. Когда дошли до припева, к нам присоединились почти все присутствующие, кто считал, что умеет петь. А кто не умел — просто подпевал вполголоса, закрыв глаза.

Песня плыла над залом, словно накрывая всех теплой волной. Я видел лица офицеров — уставшие, обветренные, но в этот миг такие светлые. Моряки, привыкшие к суровому быту и опасностям, на мгновение стали просто людьми — братьями, товарищами, друзьями.

Как только стихли последние слова, зал буквально взорвался аплодисментами. Я перевёл дух и улыбнулся.

— Спасибо, братцы. За то, что вы есть.

В тишине, наступившей после аплодисментов, мне показалось, что даже стены Морского собрания вздохнули вместе с нами.

— Ваше сиятельство, исполните ещё, что-нибудь морское. Наверняка у вас есть новая песня.

— Просим…просим… ваше сиятельство, — дружно подхватили остальные.

— Хорошо, господа, есть у меня ещё одна морская песня. Прошу быть снисходительными критиками. Я не профессиональный песенник.

Откашлялся и запел. Песня «Прощайте скалистые горы» была как раз в тему. Проста и патриотична.

Прощайте, скалистые горы,

На подвиг Отчизна зовет!

Мы вышли в открытое море,

В суровый и дальний поход.

А волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля…

Растаял в далеком тумане Рыбачий,

Родимая наша земля.

Корабль мой упрямо качает

Крутая морская волна,

Поднимет и снова бросает

В кипящую бездну она.

Обратно вернусь я не скоро,

Но хватит для битвы огня.

Я знаю, друзья, что не жить мне без моря,

Как море мертво без меня.

Нелегкой походкой морскою

Иду я навстречу врагам,

А после с победой геройской

К скалистым вернусь берегам.

Хоть волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля,

Но радостно встретит героев Рыбачий,

Родимая наша земля.

После краткой паузы зал взорвался бурными аплодисментами. Хлопали долго и воодушевлённо.

Банкет потихоньку стихал. Офицеры расходились, но многие задерживались, чтобы ещё раз обменяться впечатлениями о вечере. Я стоял у окна, глядя на тёмную гладь бухты, когда ко мне подошёл Корнилов.

— Пётр Алексеевич, — сказал он, — вы сегодня сделали больше для боевого духа флота, чем мы смогли за последние годы.

— Я просто спел несколько песен, Владимир Алексеевич, — ответил я, обернувшись.

— Не просто, — покачал головой Корнилов. — Вы показали им, что начальник СИБ — это не бездушный чиновник, а человек, который дышит с ними одним воздухом. Это дорогого стоит.

Я усмехнулся.

— Надеюсь, это поможет нам в деле подготовки к обороне.

— Уверен, — сказал Корнилов. — Завтра мы начнём усиленные работы на редутах. Метлин уже взялся за дела. Дмитриев подал прошение об отставке.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Значит, всё идёт по плану.

— А как долго вы ещё пробудете в Севастополе? — спросил Корнилов.

— День, — ответил я. — Затем поеду в Красное, а оттуда — на Кавказ.

— Тогда завтра я покажу вам город, — сказал Корнилов. — Таким, каким он будет через месяц.

— Принимаю приглашение, — улыбнулся я. — Непременно хочу побывать на Малаховом кургане.

Провожая меня до кареты Корнилов заметил.

— Сейчас на флоте нет столь популярной личности как вы, ваше сиятельство. Прямо завидно становится.

— Зависть не хорошая черта, боритесь с ней Владимир Алексеевич. — Назидательно заметил я. Все рассмеялись.

Немного в стороне стояла группа офицеров. Говорили негромко.

— Кто бы мог подумать, что это тот самый подлый и хитрый интриган, который пробрался в окружение императора и творит свои чёрные дела, — задумчиво произнёс капитан второго ранга, тот самый, что пел с князем в дуэте. — Наслушался слухов во время пребывания в Петербурге.

— Как говорят, он дал укорот обер-интенданту и отстранил его от должности, — поддержал разговор капитан первого ранга Рюмин. — За одно это я готов уважать князя. — Он помолчал, затем добавил: — Жаль, если его съест придворная камарилья.

— В этом я сомневаюсь, — покачал головой капитан второго ранга. — Не таков князь. Давненько я не встречал столь колоритных людей. По тому, с каким уважением и почтением к нему относятся Корнилов и Нахимов, всё становится ясно. Заметьте, господа, с искренним уважением. Не за страх, а по совести.

Рюмин кивнул:

— Истинно так. Я много чего слышал о князе, но видеть человека в деле — совсем другое. Он не тот, кем его малюют.

— А песня? — улыбнулся третий офицер. — Выскочка, говорите? Ну, если выскочка поёт так, что душа разворачивается, — значит, нам с ним по пути.

Они замолчали, провожая князя взглядом, и в этом молчании было что-то большее, чем уважение и просто офицерская солидарность.

Военный городок Красное.

К военному городку стрелковой дивизии мы приехали поздним вечером. Уже стемнело, и рассмотреть толком ничего не удалось. У въезда в городок нас встретил пост с полосатым шлагбаумом и наряд из унтера с двумя солдатами.

— Открывай своё бревно! Генерал инфантерии князь Иванов-Васильев прибыл! — громогласно приказал Савва, подъехав к посту.

— А чего открывать? Сейчас начальнику караула доложат, он и распорядится, чё к чему, — спокойно ответил унтер. — Ночь на носу. Велено усилить внимание.

— Савва, оставь, — остановил я готового взорваться есаула. — Унтер в своём праве.

К посту подошёл подпоручик.

— Подпоручик Савельев. Кто такие и по какому делу? — спросил он, подходя к карете.

— Подпоручик, я князь Иванов-Васильев, начальник Службы имперской безопасности. Прибыл с визитом к вашему командиру, полковнику фон Мангеру. Доложите ему, — представился я.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — вытянулся подпоручик и, повернувшись, побежал докладывать, крикнув на бегу: — Пропустить! Прямо и за плацем направо, там штаб!

Карета тронулась. Мы обогнали бегущего подпоручика и вскоре остановились у здания штаба. Нас никто не встречал.

Я в сопровождении Паши и Саввы вошёл внутрь. В коридоре сидел дежурный офицер. Увидев меня, он вскочил и смотрел на меня округлившимися глазами, не веря своим глазам.

— Дежурный по штабу, штабс-капитан Линёв, — наконец опомнился он.

— Капитан, а где всё начальство? — спросил я, оглядывая пустой коридор. — Время десяти нет, а у вас тишь да гладь и божья благодать. Я вас научу Родину любить. Хорошо устроились, погляжу.

Я перевёл дух и добавил:

— Мигом всё начальство собрать!

Линёв побледнел и заметался, хватая фуражку.

— Виноват, ваше высокопревосходительство! Сейчас…

— Бегом! — приказал я, и дежурный исчез в темноте хлопнув дверью.

— Веселиться изволите, командир? — улыбнулся Паша.

— Который день на ваши лица гляжу. Хочу праздника, душа просит. А что составляет праздник для начальника? Правильно, вставить фитиля подчинённым. — Нравоучительно изрёк я.

Паша и Савва скромно хмыкнули опустив взгляды.

Дверь в штаб отворилась, вошёл полковник Мангер и подполковник, незнакомый мне, за ними запыхавшийся дежурный.

— Здравия желаю, ваше сиятельство! — озадаченно смотрел на меня всегда сдержанный Мангер.

— Никак не ожидали вас сегодня.

— Здравствуй, Геннадий Карлович, — сказал я радушно, слегка приобнимая полковника. Как всегда смущённо ответил на мои объятия Мангер.

— Помнишь, кого я обнимаю при встрече?

— Помню, Пётр Алексеевич, — смутился Мангер.

— Рад тебя видеть бодрым и деятельным. Ну давай присядем и поговорим обстоятельно.

— Прошу вас, ваше сиятельство, — пригласил меня полковник в открытый кабинет.

— Разрешите представить, подполковник Салахов Руслан Маратович. Начальник штаба дивизии. Год как выпустился из академии.

— Даже так, — сказал я, внимательно рассматривая подполковника. Выраженный татарин. Немного раскосые глаза, заметные скулы.

— Из каких будете, подполковник, и за какие дела попали в стрелковую дивизию?

— Из казанских татар. Отец, Салахов Марат Ибрагимович, купец первой гильдии, промышленник. А в дивизии оказался случайно. После окончания академии, с отличием, предложили должность начальника штаба, я согласился.

— И как впечатления о службе, не жалеете?

— Никак нет, ваше сиятельство. Признаться, не ожидал, что дивизия формируется по новому образцу. Устройство, вооружение, снаряжение, а самое главное, новая тактика. Приятно удивлён.

— Подполковник не только удивился, но и внёс весьма полезные идеи. — Довольно отметил Мангер.

— Хорошо, господа. Теперь доведу до вас то, что мне бы хотелось увидеть. Завтра утром играете боевую тревогу. Всему военному городку. Выход в поле и решение задач, которые я поставлю перед подразделениями.

Без парадной мишуры и красивого прохождения парадным маршем. Да у вас, наверное, и оркестра нет, Геннадий Карлович? — усмехнулся я.

— Нет, ваше сиятельство, — растерялся Мангер.

— Только горнисты и барабанщики.

— Да ты не расстраивайся, Геннадий Карлович, пока без оркестра обойдёшься. У тебя вся дивизия одним городком стоит?

— Никак нет, ваше сиятельство. Первый и второй полки стоят отдельными городками. Версту влево первый, второй версту к югу. Здесь стоит третий полк, штаб дивизии и вспомогательные подразделения. Дивизионный госпиталь, артиллерия и склады вещевого имущества. Оружейная мастерская.

— Вот и славно. Завтра боевая тревога для всех подразделений. Выход в поход. И без поддавков. Всё честно, без обмана.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Теперь давай, комдив, определяй меня на постой.