Я стал готовиться к поездке на юг. Крым, Севастополь, Красное и Кавказ — вот маршрут, который предстояло мне проделать. Император без лишних слов разрешил эту поездку. Мне показалось, он даже был доволен тем, что меня не будет в Петербурге длительное время. По всей видимости, моя бурная деятельность в столице изрядно утомила его.

Как ни противился император столь резким изменениям в кадровой политике, он не мог не признать положительных перемен в делах империи. Особенно это стало заметно в ведомстве путей сообщения. Смещение Кляйнмихеля с должности управляющего было воспринято всеми с огромным облегчением и даже радостью. Ведомство, которое долгие годы было синонимом бюрократического застоя и коррупции, наконец-то начало дышать свободно.

Моё отсутствие в столице даст возможность утихнуть страстям, которые я невольно разжигал своей деятельностью. Император сможет немного остыть, а мои недоброжелатели — успокоиться и перестать ждать от меня новых неожиданных шагов. Эта поездка — не отдых, а продолжение работы. На юге нужно было увидеть всё своими глазами, оценить готовность укреплений, состояние войск и, главное, понять, насколько мы успели подготовиться к тому, что неизбежно надвигалось.

Перед самым отъездом я решил навестить Зою и поинтересоваться последними сведениями, которые она собрала в процессе работы со светскими пациентами, находившимися в санатории.

Приехал вечером. Как только я вошёл в гостиную, сразу встретился взглядом с девочкой лет семи — серьёзные серые глаза смотрели на меня совсем не по-детски.

— А это что за чудо с косичками? — спросил я, улыбнувшись.

— Я Надежда, — ответила девочка, не сводя с меня настороженного взгляда. — Дочка Зои Александровны. А вы кто?

— Я… Я, Пётр Алексеевич. Хороший знакомый твоей мамы. — Я присел перед ней на корточки. — Кстати, где она?

Из соседней комнаты вышла Зоя.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — сказала она, и в голосе её послышалось лёгкое напряжение. — Простите. — Она повернулась к девочке: — Надя, иди в свою комнату, пожалуйста.

— Хорошо, мама. — Надя послушно повернулась и, уже у двери, обернулась: — До свидания, Пётр Алексеевич.

Дверь за ней закрылась. Я вопросительно посмотрел на Зою.

— Дочка?.. Мама?

— Я взяла Надю на воспитание, — сказала Зоя, и в голосе её зазвучала уверенность. — Она сирота. Решение обдуманное, и я имею право поступать так, как считаю нужным.

— Никто не возражает и не противится твоему решению, — спокойно ответил я. — Ты вправе решать такие вопросы. Надеюсь, ты осознаёшь всю ответственность подобного шага. Напомню о твоем особом положении.

Зоя выдержала мой взгляд и медленно кивнула.

— Я понимаю, Пётр Алексеевич. И я готова нести эту ответственность.

— Тогда желаю тебе удачи, Зоя, — сказал я. — И если понадобится помощь — ты знаешь, где меня найти.

— Благодарю, — ответила она, и в голосе её послышалось облегчение.

— Пётр Алексеевич, — сказала Зоя, значительно понизив голос, — у Нади дар, подобный моему. Только он намного сильнее.

— Ты уверена? — спросил я с сомнением.

— Абсолютно, — твёрдо ответила она. — Она пока не осознаёт этого и пугается. А ей всего семь лет. Мой дар проснулся после двенадцати, и бабушка сразу стала меня учить и опекать. Я поэтому забрала Надю — девочки в училище начали замечать её особенности и бояться.

— Это просто замечательно, — сказал я, задумавшись. — На будущее, Зоя: если тебе встретятся дети с подобными особенностями, постарайся взять их под свою опеку.

— Хорошо, Пётр Алексеевич, — улыбнулась Зоя, и в глазах её блеснула благодарность. Она была довольна тем, что я не стал препятствовать её решению удочерить Надежду.

Поздним вечером, перед сном, Зоя зашла в комнату дочери, чтобы пожелать Наде спокойной ночи. Девочка уже лежала в кровати, но не спала — смотрела в потолок задумчивым взглядом.

— Спи, Наденька, — тихо сказала Зоя, поправляя одеяло.

Неожиданно Надя спросила:

— Мама, ты любишь Петра Алексеевича?

Зоя замерла. Вопрос застал её врасплох.

— Да, Наденька, — ответила она после паузы. — Я люблю его. А как же иначе? Только благодаря Петру Алексеевичу я стала той, кем являюсь сейчас. Всё, что у меня есть, — всё это благодаря ему. — Она села на край кровати. — А он тебе не понравился?

— Нет, мама, он не плохой, — задумчиво ответила Надя. — Только мне он непонятный. Я таких раньше не видела. — Она запнулась. — Он какой-то другой.

Зоя внимательно посмотрела на дочь, ещё раз убеждаясь в своей правоте. Надежда определённо была наделена даром. Она видела то, что скрыто от других, и чувствовала то, что другие не ощущали.

— Он просто особенный, Наденька, — мягко сказала Зоя. — Как и мы с тобой.

Надя кивнула, словно поняла что-то важное.

— Спокойной ночи, мама, — прошептала она.

— Спокойной ночи, моя хорошая, — ответила Зоя, целуя её в лоб.

Она вышла из комнаты, прикрыла дверь и прислонилась к стене. Сердце её билось ровно и на душе было спокойно. Она знала: теперь у неё не просто дочь — у неё есть та, которая понимает её без слов.

Ну что же, все распоряжения отданы, и я тронулся в путь. Со мной отправились в инспекторскую поездку мои «гаврики» и пять бойцов из отряда охраны особо важных лиц империи. Двигался я обычным путём — через Москву. С кратким визитом навестил поместье Юрьевское, принял доклад управляющего и поехал в Москву. Я не афишировал своё присутствие в городе, осмотрел только оружейный завод зятя и, не задерживаясь, двинулся дальше.

Что я отметил по дороге — качество дорог заметно улучшилось. В пути часто встречались ремонтные бригады, которые деятельно трудились, чтобы выполнить все работы до наступления дождей и холодов. Уже хоть что-то.

Первым запланированным моим посещением был Севастополь. По мере приближения к городу со стороны суши я внимательно осматривал местность, часто останавливаясь, сравнивая с картой и делая пометки. Я мало помнил подробности Крымской кампании, но сражение при Альме, которое было бездарно проиграно и пагубно отразилось на всей кампании, я помнил. И тут меня поразило: командовал войсками светлейший князь Меньшиков. Точно — он был главнокомандующим сухопутными войсками и Черноморским флотом.

Я задумался. В памяти всплыли скупые, но страшные подробности: нерешительность, отсутствие связи между частями, запоздалые приказы, разрозненные действия. Меньшиков, по сути, проиграл сражение, ещё не начав его. Он не сумел организовать оборону, не использовал преимущества местности, не доверял своим подчинённым, а те, в свою очередь, не получили чётких приказов. Итог — поражение, которое предопределило всю дальнейшую трагедию Севастополя.

— Это повторяется с ужасающей регулярностью, — пробормотал я сам себе. — Назначают неспособных, держат на посту годами, а потом удивляются, почему армия терпит поражение.

Оставалась маленькая надежда, что снятие Меньшикова с должности морского министра хоть как-то повлияют на последующие события. Или придётся дополнительно влиять на то чтобы Меньшиков не стал командующим в Крыму. Сказать легко, а как сделать.

— Готовь ночлег Савва. — Сказал я стараясь скрыть своё раздражение.

Следующим утром мы подъезжали к городу со стороны и суши и в глаза бросилась активная стройка два почти законченных редута и начиналось возведение третьего. У третьего работали сапёры. Молодой офицер заметив меня с генеральскими погонами живо подскочил ко мне.

— Ваше высокопревосходительство, подпоручик Ельников. командир второй роты седьмого сапёрного батальона. Рота ведёт работы по возведению Язоновского редута.

— А кто там ходит указал я на офицера на дальней оконечности строительства.

— Полковник Тотлебен, ваше высокопревосходительство. Известить его о вашем присутствии.

— Не стоит подпоручик, офицер занят делом. Ни к чему отвлекать его от работы. — Сказал я садясь в карету.

Возведение редутов порадовало. Появилась уверенность, что город встретит неприятеля во всеоружии.

— Поехали, Савва. Давай к штабу флота.

Севастополь. Штаб Черноморского флота.

В штабе шла обычная работа. В здании сновали морские офицеры, вестовые матросы. Сначала на меня не обратили внимания, и только когда дежурный офицер заметил мои генеральские погоны, он изменился в лице и громко гаркнул:

— Смирно!

Он подскочил ко мне и доложил:

— Ваше высокопревосходительство, мичман Естафьев, дежурный по штабу флота!

— Ну, ну, мичман, не стоит так сильно кричать, — усмехнулся я. — Кто из командования флота присутствует в штабе?

— Вице-адмирал Корнилов и контр-адмирал Нахимов, — доложил мичман, значительно понизив громкость.

— Вот и славно. Проводи меня к ним.

Мы стали подниматься по лестнице, когда навстречу мне торопливо вышли Корнилов и Нахимов. Оба были в повседневной форме и выглядели бодрыми, несмотря на поздний час.

— Здравия желаем, ваше сиятельство! — вытянулись они передо мной. — Рады приветствовать вас в Севастополе.

— Полно, господа, — я пожал им руки. — Обойдёмся без помпы и шумных докладов.

— Прошу вас, ваше сиятельство, — указал Корнилов в сторону своего кабинета.

Я кивнул и последовал за ним.

Когда мы расселись в кресла, я без лишнего официоза постарался создать непринуждённую, дружескую обстановку. Подали чай. На мгновение мне показалось, что я не на военном совещании, а в гостях у старых друзей.

— Основное совещание с привлечением всех начальников служб проведём завтра, — сказал я, отставляя чашку. — А сейчас, друзья мои, самое важное и необходимое на сегодняшний день. Откровенно и без недомолвок. Слишком многое зависит от того, как мы подготовимся к грядущим событиям.

Корнилов и Нахимов переглянулись. Они понимали, что я приехал не для формального визита, а для того, чтобы услышать правду — какой бы горькой она ни была.

— Мы готовы, ваше сиятельство, что бы вы хотели знать? — сказал Корнилов.

— Всё, — ответил я. — Состояние флота, запасы провизии, готовность береговых батарей, настроение офицеров и матросов. Мне нужна полная картина. Без прикрас.

Нахимов первым подал голос:

— Тогда начну я, ваше сиятельство.

— Состояние флота можно с натяжкой назвать удовлетворительным, — начал он. — Много старых судов, требующих ремонта. Но люди готовы, офицеры, старшины и матросы. Если придётся — будем драться до конца.

— Что у вас с судами на паровом ходу? — спросил я.

— Одиннадцать судов разного класса, — ответил Нахимов. — Пять пароходо-фрегатов на колёсном ходу. Остальные — мелкие суда, посыльные и вспомогательные.

— Ваше отношение к паровым судам, господа?

— Весьма положительное, — ответил Корнилов. — Несомненно, будущее за ними. Паровой двигатель даёт независимость от ветра, манёвренность, скорость. Если бы у нас было больше таких кораблей, мы могли бы говорить о равенстве с англичанами.

— Замечательно.

Позвал Пашу, который принёс два кофра с чертежами.

— Я привёз техническую документацию канонерской лодки нового образца и парохода-корвета на винтовом ходу, а также нового стального орудия с нарезным стволом и казённым заряжанием. Уверен, они вам понравятся.

Я разложил чертежи на столе.

— Прототип канонерской лодки прекрасно показал себя при испытаниях. Проект парохода-корвета просчитан до мелочей. Корпус — восемьдесят метров. Два крупнокалиберных орудия на поворотной платформе, четыре орудия восьмидесяти миллиметрового калибра. Это база. Парусное оснащение упрощённое, возможно использование только парового двигателя в триста восемьдесят условных сил. Скорость — до десяти узлов.

Корнилов и Нахимов, не скрывая интереса, почти одновременно подались вперёд, разглядывая чертежи.

— Вам необходимо наладить выпуск канонерских лодок и корветов, — продолжил я. — Их применение — ваша прерогатива. Не мне, сухопутному человеку, учить вас морскому делу.

— Ваше сиятельство, — сказал Корнилов, — вы не представляете, что это для нас значит. Мы мечтали о таком оружии, но не надеялись увидеть его так скоро.

— Успеется, господа, — улыбнулся я. — Следующий вопрос: вы хорошо знакомы с минами академика Якоби?

— Да, ваше сиятельство, — ответил Нахимов, — но пока мы не имели возможности ознакомиться с ними в полной мере.

— Это ещё одна возможность усилить оборону бухты Севастополя, — сказал я. — Как меня заверили специалисты, наладить их выпуск можно на месте. К вам уже направлен офицер и инженер, которые хорошо знакомы с минными работами. Прошу вас серьёзно отнестись к этому. По планам минирование подходов к Петербургу даёт вполне весомые гарантии относительной безопасности. Почему бы не провести тщательное минирование проходов в бухту Севастополя и наиболее вероятных мест десантирования?

Нахимов внимательно посмотрел на меня. Корнилов задумался, постукивая пальцами по столу.

— Простите, ваше сиятельство, — осторожно начал Корнилов, — но мы должны знать точно: война неминуема? Ходят досужие слухи, будто вы одержимы мыслью о предстоящей войне. Я понимаю, что это деликатный вопрос, но нам нужно знать правду, чтобы готовиться правильно.

Я выдержал паузу, глядя на них обоих.

— Война будет, господа, — сказал я уверено. — Я не знаю точного дня, но я знаю, что она приближается. И если мы не подготовимся, мы потеряем не только Севастополь, но и всё Чёрное море.

Корнилов и Нахимов задумались.

— Тогда мы сделаем всё, что в наших силах, — сказал Корнилов.

— И даже больше, — добавил Нахимов.

— Нисколько не сомневался в вас, господа, — сказал я. — Теперь откровенно: что вам мешает и что вызывает опасения в ходе подготовки? И да, хочу напомнить: подготовка к войне — это прямая обязанность армии и флота, независимо от того, ожидается война или нет. Вы всегда должны быть готовы ко всему.

Корнилов и Нахимов в очередной раз переглянулись. Наконец Корнилов решился:

— Ваше сиятельство, у нас проблема с обер-интендантом, вице-адмиралом Дмитриевым Иваном Прокопьевичем. С самого моего вступления в должность, после смерти адмирала Лазарева, мы не смогли с ним сработаться. По многим вопросам он буквально тормозит и саботирует мои распоряжения, а иногда позволяет себе просто игнорировать их.

Корнилов помолчал, затем добавил:

— Поверьте, ваше сиятельство, это не моя обида. Дело страдает. Полковник Тотлебен буквально выгрызает каждого человека, каждую лопату для строительства бастионов, а при этом есть абсолютно бездействующие рабочие экипажи и другие подразделения.

Я нахмурился. Это было серьёзное обвинение.

— Чей протеже? — спросил я прямо.

— Морского министра, светлейшего князя Меньшикова, — добавил Нахимов.

Я задумался. Меньшиков отстранён от должности, но его влияние, как выяснилось, продолжало жить. Дмитриева нужно было сместить. Но без веских оснований — нельзя.

— Владимир Алексеевич, — сказал я, — составьте мне подробный рапорт обо всех случаях намеренного неисполнения ваших распоряжений. Надеюсь, у вас хватило ума фиксировать подобное?

— Так точно, ваше сиятельство, — напрягся Корнилов.

— Так же озадачьте полковника Тотлебена таким же рапортом, с подробным описанием деяний адмирала. — Я помолчал. — Теперь доложите мне: есть ли у вас человек, способный заменить Дмитриева?

— Так точно, ваше сиятельство, — сказал Корнилов. — Контр-адмирал Метлин Николай Фёдорович. Не сомневайтесь, ваше сиятельство. Честный, деятельный и знающий офицер. Под мою ответственность.

— Пригласите его на завтрашнее совещание.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Корнилов облегчённо выдохнул, затем добавил:

— Позвольте определить вас в гостиницу, Пётр Алексеевич. Всё готово, вас проводят.

— Благодарю, — кивнул я. — Отдохнуть не помешает. Совещание запланируйте на полдень.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

Я поднялся, пожал руки адмиралам и вышел. На душе было тревожно.

— Дмитриева мы сместим. Метлин займёт его место. А Севастополь будет готов к осаде.

Общее совещание началось ровно в полдень следующего дня. Присутствовало семнадцать человек. Ответственные офицеры по очереди докладывали о своих делах. Когда полковник Тотлебен доложил о проделанной работе и трудностях, которые он испытывает при строительстве, я выслушал его и перевёл взгляд на Дмитриева.

— Господин обер-интендант, — спросил я, — почему полковник Тотлебен испытывает трудности с людьми, строительными материалами и другими вещами, необходимыми для строительства оборонительных укреплений? В сопроводительных документах чётко указано оказывать всемерное содействие в строительстве. Однако работы идут с опозданием, и, как я понимаю, причина не в бездеятельности полковника.

В кабинете повисла тишина. Никто не ожидал моего вопроса к Дмитриеву. Кто-то смотрел в стол, кто-то с интересом наблюдал за вице-адмиралом. Я же продолжал смотреть на него, ожидая ответа.

— Что же вы молчите, господин обер-интендант?

Дмитриев, сохраняя ледяное спокойствие, наконец ответил:

— Ваше сиятельство, все лимиты, выделенные на строительство, давно закончились. Выделить сверх того не представляется возможным.

Он говорил ровно, будто речь шла о чём-то малозначительном.

— Каков запас продовольствия и остальных припасов на случай осады города? — спросил я.

— Полагаю, на три месяца, — ответил Дмитриев. — Создавать больше не вижу необходимости. Все эти разговоры о возможной войне не имеют под собой твёрдых оснований.

Я выдержал паузу.

— То есть вы полагаете, что строительство оборонительных сооружений в данное время не является нужным? — переспросил я. — Вы намерены ждать, когда петух клюнет вас в задницу, и только тогда, как угорелый, метаться во все стороны? А в итоге, развести руками и сказать: — Я сделал всё, что мог, далее судьба так распорядилась, и спокойно уйти на покой писать мемуары о том, как вы отдали всего себя обороне города?

Дмитриев побледнел, но промолчал.

— Я жду вашего ответа, господин обер-интендант, — сказал я, не сводя с него глаз.

— Ваше сиятельство, — наконец произнёс он, стараясь сохранить остатки достоинства, — я не имею права нарушать инструкции и сметы, выделенные министерством на те или иные нужды. Тем более — намеренно и осознанно идти на их нарушение. Так что увольте меня, ваше сиятельство, от подобных деяний.

Он произнёс это с уверенностью и значимостью в своей правоте. Но я не собирался отступать.

— Инструкции, господин обер-интендант, — ответил я, — существуют для того, чтобы служить делу, а не быть препятствием. Если инструкции мешают обороне города — значит, они должны быть изменены. Впрочем, вы правы. Я освобождаю вас от должности обер-интенданта.

— На каком основании? — возмутился Дмитриев. Его лицо налилось краской, голос дрогнул от негодования. — И по какому праву?

Его терпению пришёл конец. Он уже не скрывал ярости.

— Как начальник Службы имперской безопасности, я отстраняю вас от должности, — спокойно сказал я. — Временно, на время расследования. Я оставляю вам возможность написать прошение об отставке по состоянию здоровья. В то же время вы имеете право подать апелляцию на имя его императорского величества о неправомерности моих действий. Выбор за вами.

Я перевёл взгляд на другого офицера.

— Контр-адмирал Метлин?

— Я, ваше сиятельство, — поднялся Метлин — человек лет пятидесяти, с обветренным лицом моряка и спокойным, уверенным взглядом.

— Назначаю вас исполняющим обязанности обер-интенданта. Вы готовы принять назначение?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответил Метлин твёрдо.

— Хорошо. Приступайте к исполнению своих обязанностей немедленно. И будьте внимательны, принимая дела.

Метлин кивнул и сел.

Бледный Дмитриев сидел, не поднимая глаз. Было видно, что он мучительно ищет выход из создавшегося положения и не находит его. Я не испытывал к нему жалости. Он сам вырыл себе эту яму.

— Совещание продолжается, — сказал я, возвращаясь к столу. — Господа, у нас много дел.

Мы совещались ещё около двух часов. Особенно меня «достал» полковник корпуса корабельных инженеров. Его интересовало буквально всё, что касалось технической документации канонерки и парохода-корвета. Он задавал вопросы о каждом болте, каждом шве, каждой детали. В конце концов я не выдержал:

— Господин полковник, позволю себе заметить, что я совершенно далёк от кораблестроения. Потому прошу вас перестать досаждать мне вопросами, в которых я абсолютно некомпетентен. Единственное, в чём могу вас заверить: паровые двигатели будут доставлены вам, как только будут изготовлены. Так же — три двигателя для пароходов-корветов. Господин Путилов заверил меня, что наши двигатели нисколько не уступают зарубежным аналогам, а по некоторым параметрам даже превосходят их.

— Хотелось бы верить, ваше сиятельство, — тихо проговорил полковник, и в голосе его послышалась плохо скрытое сомнение.

— Не переживайте, полковник, — ответил я. — Путилов — человек слова. И он отвечает за каждый изготовленный движитель.

— Двигатель, — машинально поправил меня полковник, и я невольно усмехнулся.

Наконец совещание закончилось. Дмитриев ушёл раньше всех — постаревший, удручённый, сгорбленный. Надеюсь, он всё понял и подаст прошение об отставке. Мне не хотелось доводить дело до скандала, но и оставлять его на посту было нельзя.

Ко мне подошёл Корнилов.

— Ваше сиятельство, приглашаем вас на вечерний банкет. Скромный, с небольшим количеством старших офицеров. Не откажите, Пётр Алексеевич.

— Обязательно буду, Владимир Алексеевич, — ответил я. — После такого дня хорошая компания и ужин — самое лучшее лекарство.