Адмирал светлейший князь Меньшиков Александр Сергеевич, морской министр, генерал губернатор Финляндии, просто не ожидал решения императора о его освобождении от должности морского министра. Николай Павлович оставил за ним должность генерал-губернатора Финляндии с посланием:

Господин генерал-адъютант, адмирал, светлейший князь Меньшиков А.С

Многолетнее и ревностное служение Ваше на благо Отечества, а особливо труды Ваши по приведению в порядок Морского ведомства, известны мне в полной мере. Вы взяли на себя бремя, которое прежде казалось непосильным, и с честью его понесли. Однако, видя, с каким неослабным напряжением Вы трудились все сии годы, я считаю своим долгом, как Государь, пекущийся о здоровье своих верных слуг, избавить Вас от тягостей прямого управления сложным морским министерством, дабы Вы могли восстановить свои силы.

Но и в покое, который Вы заслужили, я не мыслю оставить без употребления Ваши обширные дарования и государственный ум. Посему, оставляя за Вами столь важный пост Финляндского генерал-губернатора. Укрепление сего края, столь важного для безопасности нашей столицы и всего Балтийского побережья, есть дело первостепенной государственной важности. Я уверен, что Ваша твердость и знание дела послужат здесь не менее, чем на флоте, на благо России и для утверждения порядка во вверенном Вам крае.

Таким образом, Вы, оставшись в моем ближайшем совете, сможете уделить всё свое внимание делам Финляндии, не обременяя себя повседневными хозяйственными хлопотами Морского министерства.

Пребываю к Вам благосклонный

Николай.

Меншиков сидел растерянный и потрясённый. Слова государя всё ещё звучали в ушах — такие ровные, такие исполненные участия, и оттого особенно неловкие, как чужой мундир, надетый наспех.

— Как так случилось? За что? Почему? — тихо проговорил он, проведя рукой по лицу. — Я ведь не щадил себя. Я влез в каждую корабельную книгу, я поставил учёт, я выгнал казнокрадов… Что я пропустил? Где не угодил?

Он поднялся и медленно прошёл к окну. За стеклом серо и привычно проступил Петербург — мокрые крыши, вечная суета, которая теперь шла без него.

— Забота о здоровье? — усмехнулся он невесело. — Государь добр, но мы оба знаем: здоровье тут ни при чём. Меня убирают. Чинно, благородно, с почётом — но убирают. Финляндия… Что ж, край важный. Но это не флот.

Он замолчал. В тишине кабинета начало вызревать тяжёлое, холодное недоумение. — Кто? — сверлило в голове. — Кто сумел так тонко повернуть дело, что я сам не заметил, как оказался за бортом?

И вдруг, с внезапной ясностью, он понял. Имя пришло само собой, без усилия, словно всё это время лежало на поверхности, ожидая, когда его заметят.

— Князь Иванов-Васильев, начальник СИБ, — произнёс он почти шёпотом и медленно покачал головой. — Вот оно что. Значит, вы решили, что со мной позволено так поступить. Решили, что флот без меня обойдётся…, а государю шепнули, что я слишком тяжёл и неповоротлив для этого кресла.

Он помолчал, глядя в окно. Пальцы слегка сжались на подоконнике, но лицо оставалось спокойным.

— Я не строю планов мести, князь. Это не моё. Но запомни: я подобное не забываю. Сейчас я уеду в Финляндию — делать то, что велит государь. Но если ты думаешь, что меня списали навсегда… ты ошибаешься. Глубоко ошибаешься. — Мысленно успокоил себя Меншиков. — Не тебе со мной тягаться, выскочка.

Он медленно повернулся к столу, взял папку с бумагами и положил её ровно перед собой. Руки уже не дрожали, как в начале. Взгляд стал жёстче, собраннее.

Меншиков прекрасно понимал: обращение к императору сейчас поставит его в ещё более неловкое положение. Сейчас он выглядел бы обиженным и слабым, а этого допускать было нельзя. Необходимо выждать. Наступит день, когда государь снова вспомнит о нём, и тогда разговор будет другим. То, что этот день наступит, Меншиков не сомневался ни на мгновение.

Он перевел взгляд на карту Российской империи, висевшую напротив. Финляндия. Что ж, он сделает из неё образцовый край. И однажды Петербург снова вспомнит, кто такой князь Меншиков.

Операция по смещению Меншикова с должности морского министра прошла в несколько этапов. Именно операция — тщательно спланированная, многоходовая, с расчётом каждого шага.

Первым делом мы с Александром подобрали подходящую фигуру. Им стал вице-адмирал Любимов — умный, прекрасно образованный и убеждённый сторонник парового, винтового флота. Он не просто разбирался в технических новинках — он жил ими. Неоднократные беседы с ним в присутствии Александра убедили меня: этот человек справится с задачей реформирования и модернизации флота лучше, чем кто-либо другой.

Однако главная сложность была впереди. Император не любил паровые суда — с эстетической точки зрения они казались ему грубыми, лишёнными благородства парусников. Пришлось долго убеждать его в необходимости перемен. Мы сделали ставку на проекты парусно-паровых и винтовых корветов, фрегатов и клиперов — они сочетали привычную красоту парусного вооружения с новыми возможностями паровой машины. Именно этот компромиссный облик сумел примирить императора с действительностью и, что самое важное, выбить деньги на постройку новых судов этих классов.

Решающим аргументом стала демонстрация канонерской лодки, доведённой до ума и оснащённой новейшим вооружением. Показательные стрельбы произвели впечатление даже на скептиков. Но я пошёл дальше. Я убедил Любимова обратить внимание не только на строительство новых судов, но и на совершенно иное направление — применение мин академика Якоби, гальванического и прямого типа подрыва. Любимов, человек технически мыслящий, сразу уловил перспективу минных заграждений. При относительно малых вложениях это позволяло значительно усилить оборону всего столичного комплекса и надёжно закрыть подходы к Петербургу. Идея захватила его — и это стало для меня окончательным подтверждением его компетентности.

Ещё раз убедившись, что адмирал Любимов — именно тот человек, который нужен флоту, мы с Александром приступили к завершающей стадии. Назначение было продавлено. Любимов получил Морское министерство, Меньшиков остался генерал-губернатором Финляндии.

Император, стоит признать, оказался проницателен. Он видел, что я расставляю своих людей на значимые должности во флоте и армии, и в его словах всегда звучала настороженность. Но Александр, убедившись, что люди, которых я проталкиваю к рычагам власти, не только компетентны, но и деятельны, уже без всяких сомнений и подозрений поддерживал меня, оказывая серьёзную помощь. Он прекрасно понимал: я закладываю фундамент его будущего царствования. Каждый назначенец — не просто моя креатура, а кирпич в том здании, которое однажды станет основой для новых преобразований.

Так Меншиков ушёл, Любимов пришёл, а мы с Александром сделали ещё один шаг к тому будущему, которое уже видели перед собой.

Полковник Лукьянов доложил о прибытии в Петербург Отто фон Бисмарка. Тот не значился в штате прусского посольства — судя по всему, выполнял особое поручение. Мои предположения оправдались: Бисмарк попросил о приватной встрече со мной. Правое крыло особняка аналитического центра было специально оборудовано для подобных бесед.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — приветствовал меня Отто с лицом, озарённым неподдельной радостью. Бисмарк и впрямь был искренне рад нашей встрече.

— Здравствуйте, Отто. Я тоже рад вновь видеть вас. — Я пожал его протянутую руку. — Прошу, присаживайтесь.

— Благодарю вас, ваше сиятельство. Не стану скрывать, как я рад, что снова в Петербурге. Признаюсь откровенно: я искренне полюбил Россию. Говорю это без тени шутки и с истинным удовольствием.

— Ваше сиятельство, — начал Бисмарк, слегка понизив голос, — я просил этой встречи не только ради старой дружбы. В Берлине сейчас зреют тревожные настроения. Англичане, как вы знаете, не дремлют. Их эмиссары буквально не выходят из коридоров нашего министерства иностранных дел. Они настойчиво, упорно, я бы сказал, с поистине британским упрямством стараются втянуть Пруссию в антирусскую коалицию.

Я молча кивнул, давая ему понять, что внимательно слушаю. Бисмарк на мгновение задержал на мне взгляд, словно проверяя, насколько я готов к откровенности, и продолжил:

— И, должен признать с горечью, у них есть успехи. В наших военных кругах, среди некоторых генералов, и даже при дворе нашлись влиятельные люди, которые ведут разговоры о том, что Россия слишком сильна и что Пруссии будто бы выгоднее искать союзников на Западе, а не на Востоке. Они твердят о «европейском равновесии», но за этим красивым словом, ваше сиятельство, скрывается готовность услужить Лондону.

Он сделал паузу, и в его глазах блеснул жёсткий, стальной огонёк.

— Я отношусь к тем, кто считает эту политику не просто ошибочной — она гибельна для самой Пруссии. И поверьте, ваше сиятельство, я говорю это не из любезности и не ради дипломатического приличия. Я говорю как человек, который увидел Россию не по картам и докладам, а своими глазами, кто постиг её истинную силу, её народ, её несгибаемый дух. Втягивание Пруссии в лагерь врагов России — это путь, на котором наши государства окажутся по разные стороны баррикад, обескровливая друг друга в угоду тем, кто из-за Ла-Манша хладнокровно плетёт свои интриги. А ведь мы, пруссаки и русские, нужны друг другу, ваше сиятельство! Пруссия и Россия — естественные, Богом и историей предназначенные союзники, и я, со своей стороны, приложу все усилия, чтобы эта истина восторжествовала в Берлине окончательно и бесповоротно.

Я приехал в Петербург не с пустыми руками и не с праздным любопытством — я здесь, чтобы просить вас, вашего влияния, вашей твёрдой воли помочь мне в этом непростом деле. Ибо если мы сейчас промедлим, если уступим английской партии хотя бы ещё на шаг, то кровь прольётся, и прольётся, увы, не английская. Хочу заверить вас со всей определённостью: в Пруссии достаточно людей, мыслящих здраво и видящих в России не врага, а соратника. Король наш колеблется — это так, я не стану этого скрывать. Да, существуют обстоятельства, которые порой омрачают наши отношения, но они, смею заверить, вполне преодолимы, если подойти к ним с доброй волей и трезвым расчётом.

— Главная цель Пруссии сегодня — объединить под своей короной разрозненные немецкие земли в единое, сильное государство. Мы не просим у России военной помощи — мы просим лишь одного: уверенности в том, что вы не станете чинить нам преград на этом пути. И, если позволите надеяться, окажите нам политическую поддержку. Это станет залогом того, что на северо-востоке Европы у вас будет не просто нейтральный сосед, а надёжный, верный союзник.

Я был прекрасно осведомлён о раскладе сил при дворе короля Пруссии. В данный момент те политические круги, которые выступают против вступления Пруссии в антирусскую коалицию, занимают достаточно прочные позиции и предостерегают короля от опрометчивого шага. Однако, как известно в политике, настоящих друзей не бывает — бывают лишь временные союзники, связанные обстоятельствами.

Я позволил себе короткую паузу, внимательно глядя на Бисмарка:

— Отто, мне кажется, вы несколько переоцениваете мои возможности. Я верю именно вам и не сомневаюсь в вашей личной искренности — это я готов подтвердить здесь и сейчас. Но вы, к сожалению, не вся Пруссия. А жизнь, как вы сами знаете, учит нас горькой истине: полностью доверять кому-либо — это роскошь, которая порой обходится слишком дорого. И не нужно ходить далеко за примерами. Австрия, которую русские штыки спасли от неминуемого распада, сегодня с величайшим удовольствием готовится отторгнуть от нас всё, что плохо лежит. И чем она отвечает нам? Не союзнической поддержкой, а лишь вооружённым нейтралитетом. Такова цена благодарности в европейской политике. И так, увы, со всеми.

Я сделал знак рукой, смягчая жёсткость своих слов:

— Я, разумеется, сделаю всё, что в моих силах, для укрепления дружественных отношений между Россией и Пруссией. Но не обольщайтесь, Отто. Мои возможности не безграничны, и я не всемогущ. Я буду действовать в меру своего влияния — осторожно, последовательно и, надеюсь, с пользой для общего дела. Однако прошу вас отдавать себе отчёт: даже моя поддержка имеет пределы, и за каждое моё слово придётся отвечать перед лицом императора.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, за откровенность. Смею надеяться, что вы и впрямь расположены ко мне дружески. И, позвольте заметить, вы несправедливы к самому себе. В нашем ведомстве вас считают одной из самых влиятельных фигур в окружении его императорского величества. Ваше слово, поверьте, весит куда больше, чем вы склонны полагать.

Я слегка улыбнулся, чувствуя, что разговор начинает тяготить обоих, и решил разрядить атмосферу:

— Полно, Отто. Хватит о политике — голова идёт кругом от этих хитросплетений. А что, если нам съездить за город, на охоту? Оставить всё это дипломатическое дерьмо здесь, в кабинетах, и на несколько часов стать простыми смертными, которым ничто не мешает получить простое мужское удовольствие — свежий ветер, дичь и лесную тишину.

Бисмарк, впервые за весь вечер, позволил себе неподдельную, почти мальчишескую улыбку, и в его глазах мелькнул живой интерес.

— Я не против, ваше сиятельство, — ответил он с лёгким поклоном. — Напротив, признаюсь, я уже предвкушаю этот день. Согласитесь, хороший выстрел иногда стоит больше, чем час дипломатических речей.