Зоя Александровна Захарова, дворянского сословия, получившая личное дворянство от императора за особые заслуги перед троном, сидела в шикарной трёхкомнатной квартире доходного дома. Квартиросъёмщики в доме были людьми состоятельными — чиновники, генералы, богатые промышленники. Можно сказать, жизнь удалась. Она была управляющей элитного санатория, попасть в который было очень непросто. Его посещали не только знать Российской империи, но и представители аристократии из-за рубежа. Слава о санатории уже распространилась по Европе, а некоторые известные курорты проявляли интерес, пытаясь выяснить систему проводимого лечения. Помимо семи элитных мест, Катерина смогла уговорить Петра открыть ещё десять палат для менее знатных особ, но по убранству и качеству обслуживания они мало чем уступали элитным. Поэтому купить себе место в этих номерах не чурались и представительницы высшей аристократии.

Сбылось всё, о чём мечтала девочка из захолустья. Казалось бы, живи и радуйся. Зоя жила и радовалась, но было одно обстоятельство, которое не давало ей спокойно жить. Она была безответно влюблена в князя Иванова-Васильева. В Петра Алексеевича.

Зоя всячески пыталась скрыть это. Она знала, что Пётр Алексеевич догадывается о её чувствах, но никогда не позволял себе проявить хоть что-то по отношению к ней. Этот её дар — или проклятие, она не знала, как к этому относиться. Зоя читала каждого мужчину, смотрящего на неё. Особенно в момент эмоционального подъёма, вызванного интересом к ней как к женщине. Мысли мужчин и женщин были для неё как открытая книга. Восхищение, восторг, а чаще — грязные и пошлые мысли, или злые, завистливые и обидные со стороны женщин. Зоя давно привыкла к ним и не обращала внимания.

Только Пётр Алексеевич оставался для неё загадкой. Он виделся ей как размытое серое пятно, и только какая-то потусторонняя сила стояла за ним, словно предупреждая: не лезь туда, куда тебе не позволено. Она и не стремилась заглянуть за это серое пятно. Она хотела только одного — почувствовать его близость, его тёплую волну нежности и заботы, которая исходила от князя в моменты их встреч. Чувство спокойствия и защищённости, которое она испытывала рядом с ним, было для неё важнее всего на свете.

Зоя чувствовала его как никто другой. Его настроение, его желания — даже на расстоянии. Они были связаны невидимыми нитями жизни и судьбы. Ей казалось, что каждый раз, когда он думал о ней, она ощущала лёгкое тепло в груди, словно он прикасался к её душе. Но он никогда не позволял себе лишнего. Никогда не давал надежды. И это было самым мучительным — знать, что он рядом, чувствовать его, но никогда не иметь права на его любовь.

Она часто сидела у окна, глядя на огни ночного Петербурга, и думала о нём. О том, как он смотрел на неё своим пронзительным взглядом, как его голос звучал мягко, скрывая нежность под обычными словами. О том, как она теряла голову от его присутствия и как потом, оставшись одна, сжимала руки, пытаясь удержать это тепло хотя бы в памяти.

— Зачем ты мне дал этот дар, Господи? — шептала она в темноте. — Если я не могу быть с тем, кого люблю?

Но ответа не было. Только тишина и мерцание свечей, отражающихся в стёклах окон. И бесконечная, глубокая, как море, тоска по человеку, который был для неё всем — и никогда не будет её.

Зоя закрыла глаза, и память сама собой перенесла её в прошлое — в те дни, когда они ехали из Тифлиса в Пятигорск. Тогда она была молодой, дерзкой и ещё не знала, что с этим чувством придётся жить всю жизнь. Она пыталась флиртовать с Петром Алексеевичем, испытывала на нём свои чары, надеялась, что он поддастся её влиянию, как поддавались другие.

Но он остановил её.

— Зоя, ничем хорошим это не кончится, — сказал он тогда спокойно.

Она обиделась. Ей казалось, что он просто не хочет замечать её, что он холоден и равнодушен. Но теперь, спустя столько лет, она понимала: он был прав. Он видел дальше, глубже. Он знал, чем может обернуться её увлечение, и заранее оберегал её от боли.

Зоя смирилась. Научилась довольствоваться редкими встречами, короткими разговорами, теми мгновениями, когда он смотрел на неё своим пронзительным, всё понимающим взглядом. Она знала — он чувствует её любовь. Но никогда не позволял себе ответить на неё. И в этом была его сила — и её мука.

— Ты был прав, Пётр Алексеевич, — прошептала она в тишину комнаты, и слова эти, казалось, растворились в воздухе, не найдя отклика. — И всё равно я благодарна тебе за то, что ты есть. За то, что ты рядом — пусть даже недосягаем.

Она смахнула слезу, поднялась с кресла и подошла к окну. Внизу горел огнями фонарей огромный, шумный Петербург. Кареты гремели по мостовой, где-то смеялись, играла музыка — жизнь кипела, не замечая её тихой тоски. Но шум города не достигал её души. Там было пусто и тихо. И очень одиноко.

Зоя прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. В темноте за окном ей почудился его силуэт — высокий, стройный, с лёгкой усмешкой на губах. Она знала, что это лишь игра воображения. Но позволила себе ещё одно мгновение этой сладкой, обманчивой иллюзии.

— Если бы я могла забыть тебя… — прошептала она. — Если бы я могла… Но ты — это ты. И я не хочу тебя забывать.

Она открыла глаза и долго смотрела в ночь, пока свечи догорали и в комнате становилось темнее. В душе её было тепло — от одной только мысли, что он существует. И этого было достаточно, чтобы жить.

На следующее утро Зоя приехала в женское училище для девочек. Она хотела отобрать трёх выпускниц медицинских курсов для работы в санатории. Девушки продолжали жить в училище, обучаясь на курсах. Узнав, что Зоя Александровна будет отбирать трёх девушек, поднялся тихий переполох. Попасть работать в санаторий было мечтой многих. Высокая зарплата, хорошие условия жизни и работы были запредельными желаниями простых девушек — сирот или выходцев из малообеспеченных семей.

Зою встретила директриса училища.

— Здравствуйте, Зоя Александровна, — сказала она с уважительной улыбкой. — Рады приветствовать вас в нашем училище.

Год назад Зоя взяла на работу двух выпускниц курсов, и те иногда приезжали в гости к своим знакомым и подругам. Они так красочно описывали свою жизнь и работу, что все завидовали им и тому счастливому случаю, который позволил им обрести статус и надежду на обеспеченное будущее.

— Здравствуйте, — ответила Зоя доброжелательно, одарив директрису мягкой улыбкой и теплом своего обаяния. — Всё готово?

— Да, Зоя Александровна, комната для собеседования подготовлена. Пройдёмте.

Они шли по длинному коридору, как вдруг откуда-то сбоку раздался пронзительный детский крик:

— Ма… Ма… Ма…мочка!!!

Маленькая девочка лет семи бросилась навстречу Зое. Она подбежала и обняла её ноги, вцепившись маленькими ручками в подол платья.

Зоя ошеломлённо замерла, растерянно глядя на макушку девочки. Она не знала, что делать.

— Ты наш…ла меня, ма…мочка… — всхлипывала девочка, пытаясь ещё сильнее прижаться к ней, — я знала… я знала, что ты меня най…дёшь…

Она плакала, рыдала в голос, захлёбываясь слезами. А Зоя стояла, не в силах пошевелиться. И не только она — директриса и несколько девушек, выглянувших из дверей, замерли в изумлении.

Но Зою ошеломило не само происшествие. Её накрыла огромная волна счастья и радости, которая буквально захлестнула её с головой и утащила в море обожания и любви. Никогда в жизни она не испытывала подобного. Эти чувства были настолько сильны и почти осязаемы, что она пошатнулась от переизбытка эмоций.

Она опустилась на колени, оказавшись на одном уровне с девочкой, и осторожно коснулась её щеки.

— Тише, тише, — сказала она мягко, и голос её дрогнул. — Я здесь. Я рядом.

Девочка подняла на неё заплаканные глаза, полные безграничного доверия.

— Я знала, что ты придёшь… — прошептала она крепко обняв Зою за шею. — Придёшь и обязательно заберёшь меня.

Слёзы девочки лились на щеку и шею Зои.

Она почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Она не знала, что ответить, но знала одно — этот ребёнок каким-то непостижимым образом почувствовал в ней родную душу. И это было сильнее любых слов.

— Надежда, отпусти Зою Александровну, она не… — начала было директриса, но осеклась, увидев, как Зоя прижала палец к губам, прося тишины.

— Наденька, — сказала Зоя, осторожно отрывая девочку от себя. Она заглянула в её большие серые глаза, которые светились счастьем, будто девочка только что обрела весь мир. — Мне надо работать. Ты подожди меня, и мы с тобой обязательно поговорим. Хорошо?

В глазах Нади мгновенно отразился испуг.

— А ты не оставишь меня? — голос девочки дрогнул, и в нём слышалась такая беззащитность, что у Зои сжалось сердце.

— Нет, конечно нет, — уверенно сказала Зоя, погладив её по голове. — Я нашла тебя, и теперь мы будем вместе. Где ты спишь?

— Во второй спальне, — прошептала Надя, и в её голосе зазвучала робкая надежда. — Я буду ждать тебя там… Мама.

Она медленно отпустила подол платья Зои, сделала несколько шагов назад, потом развернулась и пошла в сторону спальни, но постоянно оглядывалась, словно боялась, что Зоя исчезнет, как мираж. Было видно, каких усилий ей стоило уйти.

Зоя смотрела ей вслед, и на душе у неё было странное, щемящее чувство. Она не понимала, откуда взялась эта девочка, почему назвала её мамой и почему внутри неё самой отозвалось такое тепло, будто она действительно нашла ту, кого искала всю жизнь.

— Зоя Александровна… — осторожно начала директриса.

— Потом, — мягко остановила её Зоя. — Сначала работа. После я хочу узнать всё об этой девочке. Всё.

Она выпрямилась, одёрнула платье и, сделав глубокий вдох, направилась в комнату для собеседований. Но в душе её уже поселилось что-то новое — светлое, тёплое, почти забытое чувство душевного равновесия.

Зоя провела собеседование с одиннадцатью претендентками и трём из них предложила работу в санатории. После она спросила директрису:

— Теперь расскажите подробно о Надежде.

— Надежда Дружинина, — начала директриса. — Поступила к нам три месяца назад. В декабре ей исполнится семь лет. Внучка Пелагеи Антоновны Дружниной, которая проживала в селе Пронино, недалеко от Петербурга. Известная на всю округу травница. Она больше двух лет обучала курсисток медицинских курсов, передавая им свои знания. Тяжело заболела — ей было около восьмидесяти лет. Перед смертью, предчувствуя свой уход, написала прошение с просьбой принять её внучку в наше училище. Мы пошли навстречу. Надежда — круглая сирота.

Директриса помялась, затем продолжила:

— Хочу предупредить вас, Зоя Александровна… ээ…

— Что с ней не так? — спросила Зоя, чувствуя, что за паузой кроется нечто важное.

— Возможно, на неё повлияла смерть бабушки и резкая смена обстановки. Воспитательница отметила её замкнутость и трудности в общении с другими девочками. Она необщительна и молчалива, никого не подпускает к себе. Правда, воспитательница отмечает, что она очень способна в учёбе — читает, пишет, хорошо владеет счётом. Видимо, бабушка успела многому её научить.

Директриса понизила голос:

— Единственное, что она делает с удовольствием, — это проводит время в одиночестве. Среди девочек ходят странные слухи, что она маленькая ведьма и бабка её была колдуньей. Это, конечно, досужие разговоры и детские страхи, но в её поведении есть некоторые странности, и дети действительно её боятся.

Зоя задумалась. Внучка травницы, сирота, замкнутая, с даром, который пугает окружающих… Всё это слишком напоминало её собственную историю.

— Я хочу её забрать, — сказала Зоя твёрдо.

Директриса изумлённо подняла бровь.

— Зоя Александровна вы … уверенны?

— Да уверена, — ответила Зоя. — Оформляйте документы. Я беру её на воспитание.

В душе её всколыхнулось что-то тёплое и решительное. Эта девочка — не просто сирота. Она — отражение её собственной судьбы. И она не могла оставить её здесь, среди чужих стен и враждебных глаз.

Зоя стояла у дверей спальни, где жила Надежда. Толкнула дверь — та оказалась незапертой. Внутри, на кровати, сидела маленькая фигурка, поджав колени к груди. Надя смотрела в одну точку, но, услышав шум, мгновенно подняла голову.

— Мама! — она соскочила с кровати и бросилась к Зое, обхватив её за талию.

Зоя присела на корточки и взяла девочку за руки.

— Наденька, я пришла, хочу забрать тебя с собой. Ты согласна?

Надя подняла на неё глаза — огромные, серые, полные надежды и одновременно робкого страха, будто она боялась, что это всего лишь сон.

— Ты правда меня заберёшь? — прошептала она. — Насовсем?

— Насовсем, — улыбнулась Зоя, и в глазах её блеснули слёзы. — Ты больше никогда не будешь одна. Собирай свои вещи.

Надя кивнула, и в её взгляде мелькнула искорка счастья. Она развернулась и побежала к своей тумбочке, быстро, бережно собирая свои немногочисленные пожитки — старую книгу в потёртом переплёте, гребень, тряпичную куклу, сшитую, видимо, бабушкиными руками. Всё это она аккуратно сложила в небольшой узелок, завязала и подошла к Зое.

— Я готова, мама, — сказала она.

Зоя взяла её за руку. Маленькая ладошка доверчиво легла в её ладонь, и от этого простого прикосновения у Зои сжалось сердце. Они вместе вышли из спальни. На пороге стояла директриса.

— Зоя Александровна, все документы будут оформлены через два дня, — сказала она. — Вы забираете Надежду на воспитание с правом опекунства.

— Благодарю вас, — ответила Зоя. — Я приеду к вам через два дня.

Они вышли из училища. Надя шла рядом, крепко держа Зою за руку, и впервые за долгое время на её лице появилась настоящая, светлая улыбка. Она подняла голову, посмотрела на Зою и тихо сказала:

— Я знала, что ты придёшь, мама. Бабушка мне говорила… Она сказала, что придёт та, кто любит меня по-настоящему. И ты пришла.

Зоя остановилась, присела перед девочкой и крепко обняла её.

— Я пришла, Наденька, — прошептала она. — И я никогда тебя не оставлю.

Они пошли дальше, и теперь уже две души — одна взрослая, другая совсем маленькая — согревали друг друга теплом, которого им так не хватало.