Петербург. Аничков дворец.

Цесаревич Александр сидел в библиотеке, устало откинувшись на спинку кресла. На него буквально обрушился вал дел, и теперь он мысленно перебирал те из них, что требовали его непосредственного участия и неусыпного контроля. Почти все они так или иначе были связаны с князем Ивановым-Васильевым. Не всё, разумеется, но бóльшая часть. И что удивительно — это не вызывало в нём ни раздражения, ни внутреннего отторжения. Напротив, он остро чувствовал свою сопричастность к проектам, сулившим в недалёком будущем значительный промышленный рывок.

Однако столь решительное отстранение от должностей поистине весомых фигур в управленческом аппарате отца повергло императора не в простое беспокойство, а в настоящий страх. Князю удалось устранить Нессельроде, графа Орлова, а теперь — и графа Кляйнмихеля. С последним вопрос можно считать решённым: император уже утвердил на должность главноуправляющего путями сообщений генерала Чевыкина — кандидатуру, предложенную князем. Александру пришлось выдержать ещё один тяжёлый разговор, на этот раз — о необоснованном, по мнению многих, усилении власти князя Иванова-Васильева, и о том, чем это может грозить империи.

Мысли текли одна за другой. Будущее России виделось ему туманным и тревожным. Да, князь Иванов-Васильев предлагал дерзкие, смелые решения — новые заводы на юге Новороссии, реформу путей сообщения, перевооружение армии. Но всё это требовало времени, которого у страны почти не оставалось. На горизонте сгущались тучи: из Лондона, Вены и Парижа доносились тревожные вести о том, что коалиция вновь собирает силы. Не для дипломатических игр — для войны. Настоящей, большой войны, какой Европа не видела со времён Наполеона.

Александр понимал: Россия не готова. И виной тому не только устаревшая инфраструктура или нехватка современных ружей. Гораздо страшнее другое — сам император. Отец, некогда несгибаемый и властный, теперь казался тенью самого себя. За последний год он сдал заметно: осунулся, всё чаще подолгу молчал, смотрел куда-то в пустоту, и в его взгляде вместо прежней железной воли Александр с ужасом замечал растерянность и усталость. Николай Павлович надломился. Не от болезней — от ударов судьбы, от потерь, от бесконечных интриг, что опутывали трон. Князь Иванов-Васильев смещал старых вельмож одного за другим, и император пытался сопротивляться, но ничего не мог возразить князю и это бесило его ещё больше.

«А что будет, когда отца не станет?» — с холодом в груди спросил себя Александр. Он встал с кресла и подошёл к высокому окну. За ним расстилался сумрачный Петербург, а над Невой уже клубился вечерний туман. Цесаревич знал, что рано или поздно корона ляжет на его плечи. Сможет ли он удержать то, что отец удерживал почти тридцать лет?

Он сжал пальцы в кулак. Назревала война с коалицией и Александр не был уверен, что армия, промышленность и — самое главное — дух народа выдержат это испытание. Князь Иванов-Васильев обещал прорыв и он планомерно претворял в жизнь задуманное. Уже были видны первые результаты. Он упорно преодолевал или устранял все препятствия на своём пути. При необходимости, не задумываясь, вкладывал свои личные средства зная, что они могут не вернуться.

— Если я встану у руля — я должен быть готов ко всему, — прошептал он в темноту. — Но готов ли я? — он бросил взгляд на портрет отца, висевший над камином. В полумраке лицо Николая Павловича казалось строгим и печальным, почти мёртвым. Александр отвернулся и стиснул зубы. Ему хотелось верить, что ещё не всё потеряно, что отцовский разум ещё можно пробудить и князь не зайдёт слишком далеко, а война — если уж ей быть — закончится быстрее и с меньшей кровью, чем того опасался князь Иванов-Васильев.

Холодная трезвость, которой он всегда гордился, шептала иное: времена меняются, и старая империя доживает свои последние спокойные годы. Впереди — буря. И от того, как он встретит её, зависит уже не только его судьба — судьба всей России.

— Ваше высочество… — голос раздался мягко, но настойчиво, вырывая Александра из омута тяжёлых дум.

Цесаревич обернулся. На пороге стоял Илья — адъютант и личный секретарь, неизменно сдержанный, аккуратный и пунктуальный до педантичности. В руках он держал папку с бумагами.

— Вы просили напомнить вам о делах Новороссийского товарищества, — доложил Илья, бегло взглянув в верхний лист. — Я приготовил последние сводки, а также сведения о фабрике швейных машинок, наделавшей столько шума. Кстати, она наполовину принадлежит князю.

Александр невольно усмехнулся. Илья был само совершенство — ни одного лишнего слова, ни одной небрежной бумаги. Но цесаревича сейчас занимало иное. Он чуть прищурился, вглядываясь в адъютанта с любопытством.

— Кстати, Илья, — сказал он, и в голосе его мелькнула та особая, почти озорная нотка, что редко пробивалась сквозь обычную сдержанность, — учитывая твоё инженерное образование, хочу услышать твоё мнение о делах князя. Только, прошу тебя, объективно и без прикрас. А то я отлично помню, как ты начинаешь светиться всякий раз, едва заходит речь о князе Иванове-Васильеве.

Илья слегка смутился — но лишь на мгновение, тут же взяв себя в руки. Он положил папку на край стола, выпрямился и встретил взгляд цесаревича спокойно, без тени подобострастия.

— Ваше высочество, — начал он осторожно, — я могу сказать вам как инженер и как человек, который ежедневно видит цифры. Князь… он мыслит масштабно. Может быть, даже слишком дерзко для нашего времени. Но те проекты, что он продвигает, — это не прожекты мечтателя, они продуманы и просчитаны до копейки, до вершка. Новороссийское товарищество даст прибыль уже через год, малый флот — блестящее решение проблемы нехватки судов, а модернизация металлургических и механических заводов — это первый шаг к тому, чтобы Россия перестала закупать высококачественную сталь за рубежом. С инженерной точки зрения я не вижу изъянов.

Он помедлил, подбирая слова, и продолжил тише, доверительнее:

— Однако, если позволите высказать моё мнение… стремительность, с которой князь ломает старые порядки, пугает даже тех, кто искренне желает России добра. Слишком много врагов за один год. И слишком мало союзников. Техническое обоснование его планов безупречно, а вот политической гибкости — увы, не хватает. Хотя, если сказать откровенно, можно до такой степени прогибаться под обстоятельства, что потеряешь изначальный смысл собственных начинаний.

Александр внимательно слушал, не сводя с Ильи глаз. В словах адъютанта была та самая редкая честность, которую он так ценил. Цесаревич медленно кивнул и откинулся на спинку кресла, задумчиво проведя пальцем по краю стола.

— Значит, ты подтверждаешь мои опасения. Князь гениален, но опасен. И если война — а она будет, Илья, я это чувствую, — застанет нас в разгар его преобразований, мы рискуем оказаться между молотом и наковальней: ни старой, устоявшейся системы, ни новой, достроенной до конца.

Илья ответил не сразу. Он чуть склонил голову, обдумывая каждое слово, и наконец произнёс с той спокойной уверенностью, что так не вязалась с его молодостью:

— Отчего же, ваше высочество. Всё, что накоплено старой системой, никуда не денется. Плохо или хорошо, но она будет работать. А новое — сколько бы князь не успел реализовать — покажет на деле свою состоятельность и правильность избранного пути. Я нисколько не сомневаюсь в прозорливости князя. То, как он решает проблемы, достойно и уважения, и восхищения.

Александр резко выпрямился, и в глазах его мелькнула смесь удивления и досады.

— Опять, Илья?! — воскликнул он, но в голосе его не было настоящего гнева, скорее — усталая насмешка. — Я просил объективности, а ты мне — панегирик! Скажи честно: ты в него веришь как в мессию или как в прогрессора?

Илья едва заметно улыбнулся и, выдержав паузу, тихо ответил:

— Как в блестящего управленца и дальновидного политика. И меня удивляет его способность из всего получать выгоду.

— У него чутьё на нужных и полезных людей. Как он любит повторять: «Кадры решают всё». И знаете, он прав. Правильный человек на своём месте способен принести куда больше пользы, чем совершеннейший профан, посаженный не в свои сани. Конечно, флотский офицер в конце концов сошьёт сапоги, а сапожник, если очень постарается, сможет командовать судном. Не трудно догадаться, чего можно ожидать от подобного эксперимента. Князь же предпочитает не гадать на кофейной гуще, а ставить людей по их способностям. И в этом, смею заметить, его главная сила.

В этот момент дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник слуга.

— Ваше императорское высочество, — поклонился он, — вас ожидает к ужину её императорское высочество.

Александр поднялся, стряхнув с себя остатки тяжёлых мыслей, и жестом пригласил адъютанта следовать за ним.

— Пойдём, Илья, не будем заставлять ждать Мари.

Они прошли в малую столовую, где уже царил уютный полумрак свечей. Мария Александровна встретила их у входа — она заметно похорошела после вторых родов, в глазах её светился живой, девичий блеск, а на щеках играл румянец.

— Александер! — воскликнула она, порывисто шагнув навстречу. — Вы не представляете, какой фурор произвёл наш журнал в обществе! Я сама не ожидала такого интереса.

Мария Александровна, уже вполне овладевшая русским языком, хотя лёгкий акцент всё ещё выдавал её происхождение, с головой ушла в новое увлечение. Очередная задумка князя Иванова-Васильева — женский журнал «Мария» — стал её детищем и отрадой.

Журнал планировалось выпускать раз в месяц, печатался он на добротной бумаге и радовал глаз красочными иллюстрациями. В нём находилось место всему, что волновало даму: новинки моды с подробными описанием, статьи о женском здоровье, изящный литературный раздел и короткие заметки «обо всём понемногу». Первый выпуск вышел в прошлом месяце — и все сто экземпляров разлетелись за два дня. Последние две страницы отдали под рекламу модных ателье, ювелирных домов и парфюмерных магазинов — и хозяин типографии, поначалу отнёсся откровенно скептически, после первого же отчёта мгновенно оценил выгоду. А когда началась продажа годовой подписки, его изумлению не было предела. Оставалось одно — держать высокую планку качества.

Княгиня Иванова-Васильева, которая подала эту мысль Марии Александровне, взяла на себя отбор материалов для первого номера и вложила собственные средства в издание, стала полноправной хозяйкой журнала «Мария». И теперь, судя по всему, её расчёт полностью оправдался.

— Её императорское величество положительно отозвалась о первом номере, — с неподдельной гордостью сообщила Мария, сияя.

Александр и Илья переглянулись — коротко, понимающе. В этом взгляде читалось всё: и радость за Марию, и уважение к проницательности князя, и лёгкая тревога от того, как глубоко и стремительно проникают его идеи в самые разные уголки империи, даже в покои царской семьи.