Катерина очень тяжело перенесла смерть деда. Она была рассеяна и молчалива. Я как мог пытался поддержать её, но, судя по всему, у меня не очень хорошо получалось — да и времени было не так много. С утра до самого позднего вечера, а иногда и до ночи, приходилось решать множество вопросов, и они не уменьшались, а напротив, их становилось всё больше. Даже передача полномочий моим служащим и подчинённым не решала проблему нехватки времени — основная часть работы требовала моего личного участия.

В один из вечеров, когда я, уставший, лёг в постель и уже начал проваливаться в сон, Катя, устроившись у меня на груди, задала извечный вопрос жены к мужу:

— Петя, ты любишь меня?

Я почувствовал, что это не праздный вопрос, что за ним стоит нечто важное. Сонливость разом слетела с меня.

— Конечно, любимая, люблю. Очень-очень.

Я нежно привлёк её к себе и прижал, чувствуя, как её дыхание согревает мою грудь.

— Почему ты не говоришь мне об этом? — тихо спросила она. — Я не помню, когда ты говорил мне эти слова. Может быть, тебе они кажутся простыми и обыденными, но это не так. Мне очень важно слышать их, Петя. Знать, что ты любишь меня и что я тебе нужна. Я очень боюсь потерять тебя. Узнать, что ты ушёл и никогда не вернёшься. Тебе постоянно угрожает опасность, и я ни минуты не перестаю тревожиться за тебя. Ты просто не можешь представить, что я переживаю каждый день.

Голос её дрогнул, и я почувствовал, как по моей руке скатилась горячая слеза.

Я прижал её крепче, чувствуя, как в горле встаёт ком. В темноте спальни, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием, я понял: она ждала этих слов. Ждала, боялась, сомневалась. А я был слишком занят, чтобы заметить.

— Прости меня, Катюша, — сказал я, целуя её в макушку. — Я не знал, что ты так переживаешь. Мне казалось, что ты знаешь, как я тебя люблю, что это видно по моим поступкам. Но я понимаю: слова тоже важны.

Она подняла голову, и в темноте я почувствовал её взгляд, такой родной и доверчивый.

— Тогда говори их чаще, — попросила она, и в голосе её слышалась такая беззащитность, что сердце сжалось. — Просто так. Без повода.

— Хорошо, — пообещал я, поглаживая её по волосам. — Я люблю тебя, Катя. И всегда буду любить. Ты — моя жизнь, моя опора, мой дом. Когда я рядом с тобой, я сильнее.

— А ты знаешь, что о тебе говорят при дворе императора и даже при дворе цесаревича? — тихо спросила она.

— Догадываюсь.

Я был в курсе всех сплетен и пересудов в свете. И подробно информирован, кто и что говорит, даже шёпотом.

— Тебя боятся, Петя, и ненавидят, — голос её дрогнул. — Говорят, что ты жестокий, подлый и безжалостный. Что у тебя нет чести и ты в сто раз хуже Бенкендорфа. Что ты сломал жизнь многим достойным людям, обливая их грязью и помоями, и видишь во всех врагов и предателей. Если Бенкендорф был цепным псом императора, то ты — дьявол, который скоро вырвется из его рук. Что скоро в высшем свете никто не подаст тебе руки.

Я рассмеялся, но смех был скорее снисходительным, чем весёлым.

— И кто же рассказал тебе обо мне такие байки?

— Марэ и Наталья, — призналась Катя. — Ты не думай, Петя, они так не считают. Просто они случайно услышали эти слухи и тоже переживают за тебя.

— Ну вот видишь, Катюша, — я приподнял её подбородок, заглядывая в глаза, — не все считают меня злодеем. А те, кто боится меня и распространяет подобные слухи, — это те, у кого совесть нечиста. Они боятся, что я возьмусь за них и выведу на чистую воду.

— Петя, но не все же негодяи и нечистые на руку, — возразила она.

— А я и не говорил про всех, — мягко ответил я. — Много у нас и честных, порядочных служивых людей. Эта кучка бездельников, которая отирается при дворе, пытаясь выловить рыбку в мутной воде, лишь малая часть, притом самая шумная и крикливая. Успокойся и не обращай внимания. Честных и порядочных я всегда замечу, окажу уважение и поддержку. Ну а тех, кто попадётся мне с поличным, — накажу так, чтобы другим неповадно было.

Катерина прижалась ко мне и тихо вздохнула, словно сбросив тяжёлый груз. Её рука легла на мою грудь, и я накрыл её своей ладонью.

— Спасибо, Петя, — прошептала она. — Мне стало легче.

— Спи, моя хорошая, — сказал я, целуя её в лоб. — Я рядом. Я всегда буду рядом.

Она закрыла глаза, и через минуту дыхание её стало ровным и глубоким. Я ещё долго лежал, глядя в потолок, и держал её за руку, чувствуя, как вместе с её дыханием уходит моя усталость и раздражительность.

Иногда, чтобы исцелить душу, достаточно нескольких простых слов. И я обещал себе — буду говорить их чаще. А что до злословия в мой адрес… Пусть боятся и уважают, чем улыбаются в глаза и плюют в спину.

Наступил момент разговора с четой Кляйнмихелей. Я пригласил их обоих в особняк, где располагался аналитический центр, оформленный как заурядный архивный отдел СИБ. Граф и графиня прибыли в назначенное время. Наверняка граф догадывался, что что-то происходит вокруг его персоны, но он был уверен в своей непогрешимости.

— Потрудитесь объяснить, князь, что всё это значит? — с ходу попытался продавить меня граф. Графиня села в кресло с независимым видом и с вызовом смотрела на меня.

— Что за туман таинственности? — продолжил с усмешкой граф.

— Ничего секретного и таинственного. Просто я не хотел, чтобы о нашей встрече не знал никто лишний. В ваших же интересах граф.

— Вы хотите предъявить мне что-то или обвинить меня в чём-то, чтобы выставить в глазах государя вором и казнокрадом? Как мне думается, вы это проделывали не раз с достойными людьми. Так вот, заверяю вас: со мной этот номер не пройдёт. Его величество прекрасно знает, что я никогда не брал копейки из казны.

— Ну что вы, Пётр Андреевич, в вашей честности и порядочности по отношению к службе никто не сомневается, — усмехнулся я, наслаждаясь озадаченным видом графа. — У меня претензии к вашей супруге.

— Да, но позвольте… При чём тут Клеопатра?

— Прошу вас, Пётр Андреевич, ознакомьтесь. — Я протянул ему пухлую папку.

По мере чтения лицо графа становилось всё бледнее, на лбу выступил пот. Он машинально достал платок и стал вытирать лоб и виски, затем посмотрел на меня и, видимо, прочёл в моих глазах приговор себе и своей жене. Молча протянул папку Клеопатре. Она буквально выхватила её и впилась в бумаги, быстро пробегая глазами текст.

Там были показания подрядчиков и чиновников, которые имели с ней дела, указывались суммы откатов и взяток для решения вопросов. Были показания родни и знакомых, участвовавших в этих схемах. Куликов и Гессен не зря ели свой хлеб.

Графиня вскочила на ноги и швырнула папку в меня.

— Это всё навет и подлая клевета! Я буду жаловаться императору и докажу, что вы, князь, клеветник и негодяй!

Я с любопытством наблюдал, как за маской светской львицы проявляется лицо хабалки с рынка, которая нахрапом и наглостью пытается защититься от выдвигаемых против неё обвинений. В отличие от мужа, она моментально сообразила, чем грозит ей эта папка документов.

Я не стал реагировать на её выходку.

— Прошу вас ознакомиться с этой папкой. — Я протянул почти пустую папку, в которой находилась справка о заграничных счетах графини и недвижимости во Франции.

Теперь побледнела и она.

— Это моё! Это моя собственность, и вы не имеете никакого права на неё! — со злобой сказала сквозь зубы графиня. — Ты сдохнешь в геенне огненной, и вся твоя семейка последует туда вместе с тобой, дьявол!

Не сказала, а выплюнула графиня. Тут уж переклинило меня.

— Молчать! — рявкнул я, глядя на графиню, не скрывая того, что я чувствую по отношению к ней. Она от страха плюхнулась в кресло и, как кролик, уставилась на меня, замерла, перестав дышать. Мой вид действительно был страшен.

— Закрой свой поганый рот, старая кошёлка! — прорычал я, наклоняясь к ней. — Заткнись и слушай меня внимательно. Ты продашь своё поместье во Франции и переведёшь все деньги с иностранных счетов в ведомство путей сообщения. И попробуй только не сделать этого. Я утоплю тебя в дерьме, конфискую всё имущество, а ты пойдёшь по этапу на каторгу. Ты всё поняла?

Графиня, испуганная мною, не могла шевельнуться.

— Моргни глазами.

Графиня заморгала, торопясь сообщить, что всё поняла.

— Теперь ты, хитрожопый клоун, — перевёл я взгляд на графа. — Завтра пишешь прошение об отставке. Причину придумай сам. И молите Бога, что император дозволил вам оставить пенсион и поместья. Только дайте повод зацепить вас на чём-то — я раскручу и тебя, и тебя по самое не хочу.

Я перевёл взгляд с графа на графиню.

— А теперь пошли вон, мрази.

— Да… аа… как вы смеете, да вы… да я вас… — Очнулся граф. — Немедленно извинитесь перед нами, иначе… — Голос Кляйнмихеля окреп.

— Что иначе? — переспросил я. — Вызовите меня на дуэль? Доставьте мне такое удовольствие. В любое время и любым оружием, граф. Вы не поверите, с каким удовольствием я порежу вас или прострелю вашу голову. Что же вы молчите?

Граф молчал, не зная, на что решиться. Видимо, был наслышан о моих умениях и с ненавистью смотрел на меня. Он помог встать жене, и они пошли к двери. Взявшись за ручку, граф обернулся.

— Я не оставлю этого просто так. — Зловеще произнёс он.

— Всегда к вашим услугам, лицедей хренов. — Спокойно ответил я.

В голове всё ещё кипело, и я злился не столько на Кляйнмихелей, сколько на самого себя.

— Командир, может, грамульку для успокоения? — раздался голос Паши. — Уж больно вид у тебя страшный.

Он достал флягу и булькнул ею.

— Давай, — сказал я. — А то действительно пошёл в разнос. Скотина, семье угрожать надумала.

— Так ты не журись, командир, — спокойно сказал Паша, наливая мне успокоительного в колпачок от фляги. — Семья — это святое. Сказал бы мне, я бы им горячих всыпал, ещё до того, как они из кабинета вышли.

Я хмыкнул, глотнул обжигающую жидкость. Она прошла по горлу огненной струёй и теплом разлилась по телу, немного отпуская напряжение.

— Ты прав, Паша. Но иногда эти твари выводят из себя так, что забываешь, кто ты и где ты.

— Ничего, командир, — усмехнулся Паша, пряча флягу обратно в карман. — Мы своё дело знаем. А таких… — он махнул рукой в сторону двери, — этим ты завсегда укорот дашь. Ну, а мы поможем, ежели что.

Я посмотрел на него и вдруг улыбнулся. Верные люди рядом — это то, что помогает выстоять в любой ситуации.

— Спасибо, Паша. Хорошо, что ты есть.

— Всегда пожалуйста, командир, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Ты только не загоняйся. Всё будет хорошо.

— Ладно, — сказал я, ставя пустой колпачок на стол. — Работаем дальше.

— Работаем, — кивнул Паша.

И мы приступили к работе. Первым делом мне предстояло посетить Новые адмиралтейские верфи. Путилов, едва завидев меня, чуть ли не бегом бросился навстречу.

— Ну наконец-то, ваше сиятельство! Я уж заждался вашего визита.

— Хвалитесь, Николай Иванович.

Путилов возбуждённо замахал руками, торопливо, сбивчиво пытаясь что-то объяснить, указывая на детали конструкции и комментируя их особенности.

На стапелях возвышался почти готовый корпус канонерки-прототипа. Деревянные борта до ватерлинии уже обшили медными листами; выше планировалось покрыть их сталью. Судно достигало в длину не менее пятидесяти метров. На корме виднелась невысокая труба, а под ней — гребной винт и широкое перо руля.

Я не стал подниматься на борт, а прошёл в комнату, где на огромном столе, заваленном чертежами, уже ждали Путилов и его помощник.

— Николай Иванович, успокойтесь. Теперь по делу, но с учётом того, что я сугубо сухопутный человек. — начал я.

— Ваше сиятельство, — перебил Путилов, всё ещё кипя энергией, — через неделю строительство будет завершено, и мы спустим её на воду. Корпус полностью готов, единственное, чего не хватает — основного орудия.

— Капитан Щербаков обещал представить образец в конце месяца. Ствол сейчас проходит испытания, — обнадёжил я его. — А как дела с паровым двигателем?

— В полном порядке! — Путилов довольно улыбнулся. — Я серьёзно его модернизировал. Сто тридцать лошадиных сил выдаёт без малейшего напряжения. Корпус и котлы изготовленны из стали Обухова — свойства отменные. Гарантирую долгую эксплуатацию. Признаться, сами не ожидали такого результата. Если испытания пройдут успешно, можно ставить на поток: доработаем документацию, наладим выпуск и будем сдавать по две единицы в месяц.

— То есть вы уверены в своём детище, Николай Иванович?

— Так точно, ваше сиятельство. Павел Матвеевич Обухов по заказу Щербакова сварил сталь и для его орудий. Единственная загвоздка — остойчивость. Максимум, что можно установить на это судно — двадцатичетырёхфунтовое орудие. Правда, Щербаков уверяет, что его двадцатифунтовое стальное, со специальными ядрами, пробьёт борт любого линейного корабля.

— Тогда объясните мне другое: почему сорваны сроки готовности прототипа?

Путилов смутился:

— С моей стороны все обязательства выполнены. Движитель и всё, что с ним связано, изготовлены в срок. Задержка случилась по вине Адмиралтейства — тянули с закладкой судна на верфи.

— Как сейчас обстоят дела?

— Нормально. Работы идут с опережением.

Оказалось, что Путилов терпеливо ждал закладки целый месяц, пока ему находили одну причину за другой. Тогда он обратился к подполковнику Ремизову. Тот разобрался в ситуации и доложил мне. Вскрылась прямая ведомственная волокита, прикрытая канцелярскими отписками: ссылками на директивы, положения и прочие бюрократические уловки.

Полковник по морскому ведомству, отвечавший за этот участок, получил по полной программе, но начальство не сдал — всю вину взял на себя и отправился на Дальний Восток. Морской министр получил разнос от цесаревича, но выслушал его молча, лишь косо поглядывая на меня. Он явно не придал значения словам наследника, и это было его ошибкой. Александр пришёл в негодование, когда я доложил, что дело так и не сдвинулось с мёртвой точки.

Вторая встреча с морским министром оказалась куда более напряжённой. Заручившись письменным приказом императора о назначении цесаревича куратором всех наших проектов, разговор уже вёл я — в присутствии Александра.

Наш разговор состоялся в морском министерстве, в кабинете светлейшего князя Меньшикова.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество, — сухо и равнодушно произнёс Меньшиков, не удостоив меня даже взглядом.

Я не стал тратить время на церемонии:

— Почему до сих пор не начато строительство канонерской лодки?

Министр соизволил повернуть голову в мою сторону:

— Насколько мне известно, все верфи заняты выполнением государственных заказов. Уточните у того, кто отвечает за этот… ваш заказ.

— Он отбыл на Дальний Восток укреплять нашу оборону, — спокойно заметил я.

— Вот как? — Меньшиков изобразил деланное удивление.

— Вам не кажется, князь, что вы изрядно утомили всех своей ничем не подтверждённой болтовнёй о надвигающейся войне? — продолжил адмирал, повышая голос. — Вы трубите о ней на каждом углу, приводите в смущение ответственных лиц, пользуетесь своей властью, чтобы пугать и давить на серьёзных сановников. Вы, человек, далёкий от морского флота, пытаетесь протащить свои сомнительные проекты, введя в заблуждение его императорское высочество.

Адмирал смотрел на меня со злостью и раздражением.

— Вы правы, ваша светлость, — сказал я, выдержав паузу. — Я действительно далёк от морского флота. Но я прекрасно разбираюсь в своём деле. И если я говорю, что война будет, — значит, она состоится, вне зависимости от ваших предположений.

Я шагнул к его столу.

— Я сейчас дам вам полный расклад того, что произойдёт. Как обычно, война застанет вас врасплох, с опущеными штанами. Вы, и генералы, и адмиралы, сделаете удивлённые лица и приметесь лихорадочно суетиться. Всплывут факты вашей близорукости и недальновидности. И, естественно, последуют поражения одно за другим. Нет, мы отобьёмся, но большой кровью и чудовищными материальными затратами. Это не тотальное поражение, но оно ляжет тяжким грузом на страну. А вы, — я позволил себе секундную паузу, — не знаю даже, как вас назвать, вы выйдете из этого дерьма чистыми и белыми, за счёт чужих жертв и потерь. Виноваты будут все, кроме вас.

Меньшиков побледнел, но я не дал ему вставить слово.

— Так вот, ваша светлость, даю вам слово: я никогда не забуду вашего бездействия и халатности, которые повлекут за собой поражение. Того, как вы надуваете щёки и пытаетесь изображать из себя, как вы выразились, «высокопоставленных, серьёзных, государственных деятелей». Если вы называете себя таковыми — извольте быть ими на деле.

Князь открыл рот, желая возразить.

— Я не закончил. — Остановил его жестом. — Последнее: я доберусь до каждого из вас. Вы все ответите перед законом за то, что имели возможность подготовиться — и не сделали этого. И я не позволю вам уйти от ответственности под предлогом болезней или преклонного возраста. Помните об этом, ваша светлость. Заказ на строительство канонерки оплачен частными лицами — будьте добры выполнить его незамедлительно. Я буду лично следить за исполнением.

Меньшиков слушал меня с предельным напряжением, вцепившись пальцами в край стола.

Я немного смягчил тон:

— Александр Сергеевич, вы умный и способный управленец. Мне искренне жаль, что мы не нашли общего языка. Сбросьте шоры с глаз и подумайте. Вы должны постоянно готовиться к войне — не потому, что я предсказываю её, как бабка-провидица на паперти. А потому что это ваш долг. Поверьте, война не за горами.

Мы покинули министерство и возвращались в карете цесаревича. Снаружи мерно стучали копыта, внутри воцарилась тишина.

— Не слишком ли грубо, Пётр Алексеевич? — нарушил молчание Александр, испытующе глядя на меня.

Я повернулся к нему:

— Нет, Александр Николаевич. Люди делятся на тех, кто действует из страха, и тех, кто действует по совести. Меньшиков давно уже принадлежит к первым. Возможно, в молодости он и знал, что такое совесть, но теперь для него остался только страх. Иного способа до него достучаться нет.

Цесаревич вздохнул, покачивая головой:

— Не испытываешь ты пиетета ни перед кем.

— Александр Николаевич, — ответил я спокойно, — наличие сословного звания не гарантирует наличия ума. И уж тем более — чести и ответственности. Я уважаю тех, кто заслужил это делами, а не титулом.

Александр осуждающе покачал головой. Он не стал спорить — лишь откинулся на сиденье, глядя окно.

— Пётр, ты знаешь как тебя называют при дворе?

— Да, знаю. –Усмехнулся я.