Череда смертей высокопоставленных лиц империи стала серьёзно влиять на мои дела. Скоропостижная смерть князя Юсупова поставила под большой вопрос осуществление многих проектов, задуманных мною. Его сын, Николай Борисович Юсупов, музыкант-любитель, человек творческий и утончённый, был весьма далёк от дел отца, связанных с промышленностью и другими отраслями. А ведь старый князь был не просто богатым вельможей — он был опорой многих начинаний. Его капиталы, связи, организаторский талант позволяли мне разворачивать проекты, о которых другие могли только мечтать. И теперь всё это оказалось под угрозой.
Мысли о будущем тревожили меня. Развитие промышленности и внедрение новых технологий требовали не только капиталов, но и людей, способных заглядывать за горизонт. Таких, как старый князь Юсупов, были единицы. Я понимал: теперь придётся искать новые подходы, иные пути. Возможно, привлечь других инвесторов или убедить императора взять часть проектов под государственное крыло. Но одно я знал точно — отступать нельзя, иначе все усилия пойдут прахом.
На очередном совещании собрались Леднёв, Куликов, Гессен, Володин, Ремизов и Ливанов.
Первым доложил Ремизов:
— Ваше сиятельство, операция по переезду Джона Хьюза прошла успешно. Транспортировка заказанного им оборудования выполнена тихо, без лишнего шума. Вместе с ним прибыли инженер Адам Смит, трое мастеров-технологов и двенадцать квалифицированных рабочих. Сейчас они плотно работают с Фёдором Александровым — нашим управляющим товариществом. Проводится реконструкция старых шахт и обустройство двух новых. Две старые печи модернизированы, начато строительство двух новых и прокатного цеха. Капитан Александров провёл разведку ещё трёх месторождений угля и руды. Прогнозируемые запасы ресурсов — на сто лет с запасом. Немцы работают на Петербургском локомотивном заводе в тесном сотрудничестве с Путиловым. Он обещал лично доложить вам. Подполковник Ремизов доклад закончил.
Ремизов сел после моего кивка.
— Благодарю вас, подполковник. Прошу вас, Жан Иванович.
Куликов встал, откашлялся и начал:
— Как вы и предполагали, ваше сиятельство, всё подтвердилось. Граф Кляйнмихель — кристально честный чиновник, не терпит казнокрадства и мздоимства, за что и уважаем его императорским величеством. Мы проанализировали и тщательно проработали все существующие ныне схемы. Подробности — в моём докладе. — Куликов передал папку.
— Что же, господа, есть вопросы? — спросил я.
— Ваше сиятельство, разрешите доложить. Возникли трения с инженерным управлением по поводу назначения полковника Тотлебена начальником строительства оборонительных сооружений Севастополя, — обратился подполковник Ливанов.
— В чём суть конфликта?
— Несогласованность по финансированию. На этот год работы не предусмотрены вовсе, и в ближайшие три года их рассмотрение не планируется. Инженерное управление считает нынешние укрепления вполне достаточными для обороны.
— И кто там такой умный?
— Генерал инженер Шуленберг.
— То есть Тотлебен до сих пор в Петербурге?
— Никак нет, ваше сиятельство. Я взял на себя смелость отправить его в Севастополь и заверил, что полномочия прибудут вслед за ним. — Ливанов заметно напрягся.
— Вы правильно поступили, Николай Яковлевич. Хвалю за разумную инициативу.
Было видно, как подполковник незаметно выдохнул — напряжение отпустило.
— Слушаю вас, Герман Иванович.
Полковник Гессен поправил мундир и развернул бумаги:
— По вашему приказу мы собрали все имеющиеся сведения на графиню Кляйнмихель Клеопатру Петровну. Вдова ротмистра Хорвата, в девичестве Ильинская. Помимо поместья, являющегося её собственностью, в 1845 году приобретено и оформлено на её имя обширное имение во Франции, в провинции Морейн. На счету в Коммерческом банке — пятьсот тысяч рублей. Имеется счёт в Парижском заёмном банке; сумма неизвестна…
Гессен продолжал доклад, а я невольно задумался, как всё в этом мире неизменно. Чиновники воруют, капиталы и недвижимость оседают за границей. Ладно бы вкладывались в отечественную промышленность — нет, тупо выводят всё за рубеж. Хотя почему «тупо»? Всё обдуманно. За границей не спрашивают, откуда деньги, — там радуются и хлопают по плечу. Ничего не меняется, меняются только декорации.
Видимо, мои мысли слишком явно отразились на лице — Гессен насторожился, приняв моё злое выражение на свой счёт. Я встретился с ним взглядом и спросил:
— Герман Иванович, как я понял, основным связующим звеном является Клеопатра Петровна?
— Так точно, ваше сиятельство. Все финансовые дела решает она. Жан Иванович подробно изложил в докладе все схемы. Мы же выявили только связи и пути.
Леднёв молчал, лишь изредка делая краткие пометки в тетради.
Выслушав всех и раздав дополнительные распоряжения, я закрыл совещание:
— Господа, все знают ближайшие задачи. Прошу подойти к ним со всей ответственностью. В случае малейших осложнений — немедленно докладывать мне. Все свободны.
Когда шаги затихли и дверь закрылась за последним, я повернулся к Леднёву:
— Алексей Дмитриевич, что решилось по моему запросу?
— После некоторой заминки Ротшильд выдал нам сведения о размерах вложений в Парижский банк графини Кляйнмихель, князя Волконского и графа Нессельроде. Кроме того, графиня имеет счета и в Лондонском банке.
— Даже так… — я приподнял бровь. — И сколько?
— Во Франции — триста тысяч, в Лондоне — восемьдесят тысяч фунтов стерлингов с копейками.
— Это сколько в рублях? — озадачился я.
— Не меньше семисот тысяч. Все капиталы собраны за последние десять лет, примерно. За связь с клиентами у графини отвечает некий Малевич — мелкий финансист, биржевик. Мы собрали о нём сведения. Весьма шустрый малый: умён, изворотлив до крайности, авантюрист по натуре. По всей видимости, он решает деликатные проблемы многих аристократов. Зарабатывает на покупке долгов и взысканиях с должников — и всё в рамках закона. Глубже разработать не успели. Если прикажете, продолжим. Этим занимаются люди Куликова.
— Продолжайте, Алексей Дмитриевич, только не спугните Малевича. Судя по всему, он работает со многими.
Наступило первое число. День моего доклада. Я шёл по пустым коридорам Зимнего, и в голове не было ни одной лишней мысли — только выверенная линия моих действий. Доводы проверены, доказательства неопровержимы, каждое слово взвешено и обдуманно. Я знал: после сегодняшнего разговора всё изменится. Либо я выиграю, либо меня сметут одним ударом.
У кабинета меня встретил полковник Лоренц.
— Полковник, пожалуйста приготовьте бутылочку коньяка. Поверьте она понадобиться.
Лоренц с пониманием посмотрел на меня и кивнул. Он распахнул дверь — и я переступил порог. Первое, что увидел, это лицо императора. Оно было бледным, а глаза метали молнии. Второе — цесаревич у окна. Его поза была неестественно напряжённой, взгляд — встревоженным. Стало понятно, разговор о Кляйнмихеле уже состоялся, и Николай был в бешенстве. Александр смотрел на меня так, будто хотел крикнуть: «Осторожней, умоляю, будь осторожен!»
— Здравия желаю, ваше величество, — произнёс я ровно, насколько мог.
Император не ответил. Он смотрел. Сверлил. Прожигал. Молчание длилось несколько секунд. Я видел, как подрагивают его пальцы, лежащие на столешнице, как напряжены скулы.
Не стал ждать, пока он заговорит первым — это дало бы ему преимущество.
— Судя по вашему настроению, ваше величество, позвольте отложить основной доклад и начать с вопроса, который вас волнует. О графе Кляйнмихеле.
Николай привстал. В голосе его прорвалась давно сдерживаемая ярость:
— О да, князь, начнём с него! Я выслушал Александра. Теперь я хочу услышать вас. — Он почти выкрикивал слова.
— Как вы могли — как вы посмели! — обвинить в казнокрадстве человека, который двадцать пять лет служит мне верой и правдой?! Который на всех постах был безупречен! Которого я сам хвалил перед всеми! А вы, князь, вы хотите выставить его вором!
Он ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, глухой удар — и повисла тишина, в которой слышно было только его дыхание. Я не дрогнул. Я стоял, как вкопанный, глядя на него в упор, и ждал.
— У меня такое чувство, что вы сознательно порочите тех, кто предан мне! — Его голос сорвался на крик, и я услышал в нём что-то надломленное. — Что вы убираете моих людей, чтобы поставить своих! Я требую объяснений! Немедленно! И если вы не сможете оправдать свои действия — я вас уничтожу, князь! Раздавлю как насекомое!
Он ударил второй раз. На этот раз кулак опустился на бумаги, и они разлетелись по кабинету белыми птицами. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня с ненавистью, но я видел за этой ненавистью другое. Растерянность. Ужас. Боль.
Удивительно, но его крик, его угрозы, его истерика — всё это отозвалось во мне не страхом, а сочувствием. Потому что я понимал: передо мной человек, у которого рушится мир. Он, самодержец всероссийский, повелитель огромной империи, вдруг обнаружил, что был пешкой. Что те, кого он приближал, кому доверял, кого ставил в пример, — они просто водили его за нос. Они воровали у него, у его страны. Они строили свои дворцы на его казённые деньги, открывали счета в европейских банках и думали о себе, о своём благополучии, пока он изнемогал под тяжестью короны. И сейчас, глядя на него, на его искажённое лицо, на этот взгляд, в котором гнев мешался со слезами, я понял: его ярость — это лишь оболочка. Внутри — раздавленный человек. Человек, который был предан теми, кому доверял и верил. И это, возможно, было самым страшным наказанием для императора — не потеря денег, не скандал, а осознание собственного одиночества.
Я молчал. Пусть кричит. Пусть бьёт кулаком по столу. Пусть проклинает меня — он имеет на это полное право. Потому что скоро наступит мой черёд говорить, и тогда ему придётся услышать правду, которую он не готов принять. Я знал, что эта минута — последняя, когда он может позволить себе быть просто человеком. Когда он может сорваться, не думая о том, что он — император. Через мгновение я отниму у него эту роскошь. Я выложу перед ним факты, цифры, имена. И они будут безжалостнее любого удара. Они будут беспощаднее моего молчания. Мы несколько секунд мерялись взглядами и Николай с трудом взяв себя в руки сел в кресло.
— Итак, князь, я слушаю вас, — произнёс император. Голос его звучал глухо и я слышал в нём не столько гнев, сколько усталость. Он сел в кресло, ожидая моих слов.
— Полковник! — громко позвал я.
Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошёл слуга с подносом. На подносе — бутылка коньяка и три бокала. Он поставил поднос на столик у стены и так же бесшумно исчез, прикрыв за собой дверь.
Николай нахмурился. На его лице явственно читалось недоумение и лёгкое раздражение — он не привык, чтобы кто-то распоряжался в его кабинете. Я перехватил этот взгляд и мягко улыбнулся.
— Ваше величество, предвидя вашу реакцию, я позволил себе распорядиться о коньяке. Поверьте, хороший глоток этого напитка будет не лишним. Прошу вас, не противьтесь и выполните мою просьбу.
Я подошёл к столику, разлил коньяк по бокалам. Протянул один императору. Тот принял его с явной неохотой, но не отказался. Второй бокал я протянул цесаревичу — Александр был бледен, губы его сжаты в тонкую линию. Он взял бокал дрогнувшей рукой, и я заметил, как он сжал пальцы, чтобы унять дрожь.
— Поверьте, ваше высочество, это поможет, — сказал я негромко и, подняв свой бокал, сделал хороший, уверенный глоток. Коньяк обжёг горло, разлился приятным теплом — именно то, что нужно перед долгим разговором.
Император с непониманием смотрел на меня, но всё же последовал моему примеру. Он сделал глоток, поморщился и поставил бокал на стол.
Не дожидаясь приглашения, я бесцеремонно устроился в кресле напротив императорского стола и жестом пригласил Александра присесть рядом. Желваки императора окаменели, но он промолчал. Я видел, как Николай сдерживается, как его пальцы впиваются в подлокотники кресла.
— Ваше величество, начнём с главного: я ни разу не называл графа Кляйнмихеля вором или казнокрадом.
Император вздрогнул, он явно не ожидал такого начала.
— Напротив, когда мы провели проверку, выяснилось: граф действительно честен. Кристально честен. Он не берёт взяток, не терпит мздоимства, искренне считает себя неподкупным. И для вас, и для всех остальных он — эталон честности.
Николай нахмурился, и в глазах его мелькнула растерянность. Он явно готовился к другому — к тому, что я буду доказывать виновность графа. А я неожиданно его оправдал. Это сбило его с толку, и я видел, как он пытается понять, куда я клоню.
— Но у всего есть оборотная сторона, ваше величество. Граф не брал взяток — их брали его подчинённые и подрядчики, которые прекрасно знали, что необходимо делать. Пока Кляйнмихель честно служил вам, его жена — графиня Клеопатра Петровна — управляет денежными потоками. Она — финансист, он — кристально чистый фасад.
Я стал излагать факты. Спокойно, чётко, без лишних эмоций. Рассказал о схемах откатов при строительстве Николаевской железной дороги, о том, сколько денег ушло в карманы подрядчиков и чиновников, прикрывающихся именем графа. О том, как строительство Николаевской дороги сопровождалось бунтами строителей, нарушениями технологий, завышением смет. О саботаже коммерческих заявок, об отклонении проекта южной ветки — о том, сколько миллионов казна потеряла из-за близорукости и недальновидности людей, которые стояли за спиной Кляйнмихеля. Доложил о том, что Клеопатра Петровна решала все финансовые вопросы, а граф, пользуясь своим положением, просто саботировал и лоббировал интересы нужных ему организаций. Перешёл к цифрам. К потерям казны за последние десять лет. К упущенной выгоде. К тому, сколько денег могла бы получить империя, если бы строительство и ремонт дорог велось грамотно, а не через подрядчиков, обдиравших государство как липку.
А когда я заговорил о зарубежных счетах графини — о трёхстах тысячах во Франции, о восьмидесяти тысячах фунтов в Лондоне, о поместье в Морейне, купленном и оформленном на неё, император побледнел. Я видел, как его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки, но он молчал. Он слушал. Всё это время, все два часа, он не проронил ни слова. Только смотрел на меня — сначала гневно, потом растерянно, потом с каким-то глухим, почти болезненным вниманием.
Когда я закончил, в кабинете воцарилась тишина. Николай сидел, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами. От прежнего гнева не осталось и следа — только усталость, горечь и полная опустошённость.
Мы переглянулись с Александром терпеливо дожидались решения императора.
Наконец он разлепил веки и уставился на меня тяжелым, разочарованным взглядом.
— Князь, вы растоптали во мне веру в людей. Что, по-вашему, мне теперь делать? Как править империей, если я вынужден подозревать каждого?
— Ваше величество, вы слишком драматизируете. Граф Кляйнмихель — ещё не всё ваше окружение. Людям следует верить, но при этом непременно проверять. Вас окружает немало тех, кто искренне печётся о благе державы. Взять хотя бы меня или его императорское высочество.
Николай поперхнулся и закашлялся.
— Князь, скромность вам явно не знакома. Что вы намерены предпринять в этом деле с графом и графиней?
— Ваше величество, я исполню любое ваше распоряжение, — уклончиво ответил я.
— Князь, не увиливайте. Вы эту кашу заварили — вам и расхлёбывать.
— Не вопрос, ваше величество. Граф подаёт в отставку. Графиня продаёт поместье и переводит все средства с зарубежных счетов обратно в ведомство путей сообщения. Никаких иных вариантов. В противном случае — арест и полная конфискация имущества.
Император задумался. По его лицу было заметно, как ему претит самому вникать в грязные разбирательства и вершить суд над провинившимися.
— Ваше величество, прекрасно вас понимаю. Я закрою этот вопрос самостоятельно. Это в рамках моих служебных полномочий и строго в пределах закона. На мой взгляд, для них наказание даже чересчур мягкое. И графиня, и граф имеют в собственности поместья, граф получает пенсион. С голода не помрут. По своей воле я бы не ограничился ссылкой в поместье, а отправил бы на Дальний Восток или на Камчатку.
— Князь, увольнение и возмещение убытка — вполне достаточно. На их попечении дети, шесть душ. Остановимся на этом. И да, передайте графу, что я не желаю видеть ни его, ни графиню. Все ваши действия подтверждаю. И позаботьтесь найти и представить нового главноуправляющего.
— Слушаюсь, ваше величество. — Я встал и поклонился. — Разрешите быть свободным?
— Идите, князь. На сегодня с меня достаточно. — Император тяжело вздохнул.
Всю дорогу домой, обдумывая этот трудный разговор, я пришёл к выводу: чистая победа за мной. Правда, стоила она мне пяти лет жизни, если не больше.