Мы вернулись назад в комнату, я в уме прикинул, что нужно сделать, чтобы пробивная мощность стала больше. Кивнул сам себе, уже представляя, какие конденсаторы можно перепаять и как усилить фокусировку поля.

Рядом стоял Эдвин. Он до сих пор не мог прийти в себя. Смотрел то на мою спину с пластиной, то на перчатку на столе, и я видел, как у него в глазах рушится мир. Не тот мир — с ходячими, с этим он как-то смирился, пусть и с трудом. Рушился мир законов, которые он учил. Для учёного, наверное, это даже страшнее.

А вот Клементина была куда сдержаннее. И рядом она была постоянно, пока я два дня собирал эту штуку. Сидела тихо на подоконнике, смотрела, иногда подавала инструменты — шестигранник покрупнее или паяльник. Видимо, интересно ей было. Да и мне спокойнее, когда кто-то рядом, даже если этот кто-то — девятилетняя девочка, уж слишком я долго был один.

За эти два дня ко мне, конечно, заходили многие. Ли проверял, не свалился ли я. Ти-Дог приносил воду. Лили заглядывала, но всё больше по делу — спрашивала про укрепления и когда уже объявим о своём решении. Но никто особо не вникал, что именно я собираю. Все уже привыкли, что я вечно что-то ковыряю. Звуковые ловушки те же делал — трубка с переключателем, батарейка, и она ночь напролёт скрипит, оттягивая ходячих подальше от забора. Для них это было просто очередной полезной хитростью «инженера». А то, что сейчас на столе — было уже на порядок выше. Но виду никто не подал.

Я оторвался от стола, выпрямился. Спина затрещала. Два дня… Два дня я толком не спал. Дремал тут же, положив голову на руки. И каждый раз, просыпаясь, находил на плечах старый плед. Видимо, Клементина подкладывала. Она в последнее время и еду мне приносила — миску с похлёбкой или холодную тушёнку ставила на край стола, чтобы не мешало. Не говорила ничего, просто ставила и наблюдала за мной. Простая тихая забота, без слов.

Пора было отдохнуть. Зарядить себя, как несчастный аккумулятор. А то сядет батарея — и никакой кинезис не поможет.

Уже собирался выпроводить всех из комнаты и наконец рухнуть спать, как в голову врезалась мысль. Стоп. А Клементина почему не на занятиях у Ли? Он же вроде должен был начать учить детей азам: читать, считать. Дуэйн там и Дак. Без этого никак.

Я повернулся к ней.

— Клем, а ты почему не с Ли? Он же сегодня занятия начинал, наверное.

Она не смутилась, посмотрела на меня прямо.

— Я у тебя учусь. Хочу быть как ты. Инженером.

Эдвин, стоявший у двери, фыркнул. Не зло, а скорее с горькой иронией.

— Даже с высшим образованием тут нихрена не понять, что он творит, девочка. Но он прав, — кивнул он мне. — Учиться надо. Хотя бы для того, чтобы понимать, насколько всё это невозможно.

Я присел перед Клементиной на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Спина при этом жалобно хрустнула, все же спячка сидя даёт о себе знать.

— Слушай, — сказал я тихо. — Чтобы стать инженером, нужно сначала научиться думать. А для этого — читать, считать, понимать, как мир устроен. Без этого ты не прочитаешь ни один мой чертёж. Не рассчитаешь длину провода. Не поймёшь, почему арматура воткнулась в дерево всего на два дюйма. Я не смогу тебе это объяснить, если ты не будешь знать основ.

Она смотрела на меня, в её глазах было упрямство, но и понимание.

— Я научусь, — сказала она без колебаний.

— Вот и отлично, — я положил руку ей на плечо. — Иди к Ли. Учись быть умной. Самой умной. А всему остальному — железу, схемам, тому, как заставить эту штуку работать, — я тебя потом научу сам. Обещаю.

Она кивнула, уже более уверенно. Я поднялся и аккуратно, но настойчиво выпроводил её и всё ещё что-то бормочущего про «нарушение законов сохранения» Эдвина за дверь. Закрыл её, щёлкнув защёлкой.

В комнате наконец наступила тишина. Только тихое гудение вентиляторов от станка, который продолжал печатать детали. Я повалился на узкую койку в углу, даже не раздеваясь. Натянул на себя тот самый клетчатый плед, который Клементина оставляла. Он пах пылью и… чем-то вроде спокойствия. Последней мыслью, прежде чем сознание поплыло, было то, что завтра надо будет не только с калибровкой разбираться, но и с Ли поговорить — чтобы он Клементину в учёбе не спускал глаз. Девочка способная. И выжить ей здесь будет в десять раз легче, если она будет не просто выживальщиком, а думающим человеком.

А потом сон накрыл с головой, тяжёлый и мгновенный, как тот плед.

***

Я шёл по проклятым коридорам планетарного потрошителя «Ишимуры», и было слишком тихо.

Тишина давила на барабанные перепонки, густая, как вата, после постоянного гула двигателей и тревожных сигналов. Единственный звук — это скрип моих металлических сапог по липкому налёту на полу. Не крови. Не масла. Что-то тёмное, почти чёрное, пузырилось в швах металлических панелей, отдавая сладковатым запахом тлена. Я сжимал рукоять силового резака так, что пальцы немели.

Стены были не серыми, а багровыми. Масса засохла корками, местами отслаивалась, обнажая ржавчину. В свете мигающих аварийных ламп она казалась живой, дышащей. Я не помнил, куда иду. Ноги несли сами. Протокол? Эвакуация? Мысль была вязкой и медленной, как этот воздух.

Потом я услышал музыку. Сначала едва, на грани слуха. Простую, детскую мелодию, знакомую до боли. «Twinkle, twinkle, little star…» Она лилась из стен, из вентиляции, нарастая с каждым моим шагом. Не убаюкивала — она звала. Искажённая, растянутая, как плёнка на разбитой кассете. Она ввинчивалась в мозг.

Мои ноги сами свернули к медотсеку. Дверь была открыта и от туда лился ровный, белый свет — неестественный, операционный. И та песня, громче, чётче.

Я вошёл внутрь.

Стерильная чистота внутри резанула глаза. Всё блестело. И в центре этого белого капкана, на вращающемся стуле, сидела Николь. В безупречной форме. Улыбалась. Её улыбка была солнечным зайчиком в морге.

— Айзек, — её голос был тёплым, точно таким, каким я его помнил. — Я так рада тебя видеть.

Во рту пересохло. Что-то сжималось в груди, холодным комом.

— Нет, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло, как у другого человека. — Ты не она. Ты просто… эхо. Галлюцинация.

Улыбка на её лице не исчезла. Она замёрзла. Застыла маской. Глаза, секунду назад живые, стали плоскими, пустыми, как экраны отключённых мониторов.

— Так и есть, — сказала она. Но это был уже не её голос. Это был ровный, безжизненный тон системы, констатирующей факт. — Просто я хотела сказать… Ты никого не спасёшь, Айзек. Ты понимаешь? Никого. Ни Сантос тогда. Ни их сейчас.

Она сделала паузу. Воздух в комнате стал ледяным.

— Все они сдохнут. И ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть, как они умирают.

Слово «умирают» повисло в воздухе, и её образ поплыл. Кожа на лице и руках побелела, стала восковой. По ней поползли чёрные трещины, как по высохшей глине, сходясь к глазам. Глаза провалились, превратившись в бездонные чёрные дыры, из которых сочилась та самая тёмная масса из коридоров.

Я хотел поднять резак. Но рука не слушалась. Она висела плетью.

Белая ткань её комбинезона на груди расползлась без звука. Под ней была не плоть. Синеватая, гниющая кожа, прорванная изнутри острыми, неестественно вывернутыми рёбрами. И в центре, на месте сердца, горел символ... Маркер.

Образ Николь с грохотом откинулся на спинку стула. Её челюсть отвалилась, рот разинулся в беззвучном крике. И из глотки, из той самой черноты, медленно выползло щупальце. Костлявое, сегментированное. На его конце вместо жала — искажённый, окровавленный наконечник. Он тянулся ко мне.

Я задохнулся. Не от страха. От абсолютной, всепоглощающей ненависти к этой иллюзии, к этому напоминанию. Я рванулся вперёд, наконец-то поднимая резак, чтобы врезать его синим лучом в этот мерзкий символ…

И я пизданулся с кровати. А ещё у меня замлела рука, я абсолютно её не чувствовал.

Боль была тупой, реальной, ясной. Я сидел на на полу, в поту, сердце колотилось где-то в горле. В руке не было резака. Она была сжата в кулак так, что ногти впились в ладонь.

Рассветный свет пробивался через щели в досках на окне. Тишина была иной — живой. Где-то скрипнула половица, за стеной кто-то перевернулся во сне.

Я медленно разжал кулак. Вдавил ладони в глаза, пытаясь стереть остатки того белого, стерильного света. Но слова уже въелись в сознание, как кислота.

«Все они сдохнут.»

Я поднял голову. Взгляд упал на стол, на разложенные чертежи, на блестящие детали для будущего резака. Не спас Сантос. Не спас команду. Не спас…

Я резко встал, игнорирую головокружение. Отшвырнул ногой пустое ведро, которое стояло на пути. Звонкий грохот эхом отозвался в тишине. Пусть.

Они не сдохнут. Не на моих глазах. Не в этом мире.

Я подошёл к столу, схватил паяльник. Он был холодным. Я включил его, глядя на то, как жало начинает накаляться до красноты.

Работа началась.

***

Все выжившие сейчас находились на улице, у старого трейлера, который служил одновременно складом и кухней. В самом отеле было тесно и душно, а тут — простор, вечерний воздух и запах дыма от костра. За большим, сколоченным на скорую руку столом из поддонов собралась вся община. Шум стоял приличный — смех, споры, звон мисок. Теодор и Карли хозяйничали у большого котла над углями, помешивая кашу, от которой пахло чем-то съедобным и жирным, и этот запах был лучшей приправой.

Тишина наступила внезапно. Как будто кто-то выключил звук. Все взгляды разом метнулись к крыльцу.

На ступеньках стоял Айзек.

Он спустился из своей комнаты, и на нём была та же потрёпанная рубашка и штаны. Но теперь к ним добавилось кое-что. На его спине, плотно прилегая к торсу сидела небольшая, но массивная на вид пластина из тусклого металла. Она не закрывала всю спину, а скорее крепилась на лопатки, как основа для чего-то большего. В её центре была впадина, с вертикальной шкалой. Деления на ней были непонятными, но несколько сегментов горели ровно, указывая на какой-то заряд или уровень. От пластины к предплечьям шли тонкие, но прочные жгуты, соединённые с перчатками до локтя, на тыльной стороне которых поблёскивали небольшие индикаторы.

В одной руке он сжимал предмет, напоминающий угловатый пистолет без ствола — просто брусок из металла и пластика с рукоятью и парой кнопок.

Лили, сидевшая на обрубке дерева рядом с Эдвином, первая опомнилась. Она ткнула учёного локтем в бок.

— Эй, док. Это и есть та штука, про которую ты говорил? На спине?

Эдвин, до этого разглядывавший свои потрёпанные ботинки, взглянул на Айзека и тяжело вздохнул.

— Он самый... — он махнул рукой, видя её нетерпеливый взгляд. — Слушай, если я начну про кинетические проекторы и конвертеры, ты подумаешь, что я спятил. Лучше один раз увидеть.

На другом конце стола Ли, разливавший воду по кружкам, присвистнул и с добродушной усмешкой покачал головой.

— Ну и вид, инженер. Прямо черепаха-ниндзя. Только корпус у тебя, я смотрю, светящийся. — Он имел в виду спину.

По губам Айзека скользнула тень улыбки. Он ничего не ответил. Вместо этого просто, почти небрежно, отвёл в сторону руку в странной перчатке.

И случилось то, что заставило замолчать даже Ли.

Обычный половинка кирпича, валявшийся у колеса трейлера, вдруг сорвался с земли и завис в воздухе на уровне пояса Айзека. Тихо, без усилия. В воздухе между перчаткой и кирпичом на мгновение вспыхнули и погасли едва видимые голубоватые искры.

Затем Айзек едва заметно дёрнул запястьем.

Кирпич рванул вперёд не с глухим стуком, а с резким, свистящим звуком, как будто его выстрелили из гигантской рогатки. Он пронесся мимо остолбеневших людей, над забором и исчез в кустах далеко за территорией. Всё заняло две секунды.

В наступившей тишине было слышно только потрескивание углей в мангале. Никто не двигался. Все смотрели то на Айзека, то туда, куда улетел кирпич, то снова на Айзека. В их глазах был не просто шок, а полная переоценка реальности. А именно то, как кирпич превратили в снаряд.

Айзек медленно опустил руку. Он оглядел замерших людей, встретив взгляды, полные страха, изумления и тысяч немых вопросов.

— Каша, — произнёс он своим низким голосом, — пригорает.

И как по волшебству, обыденность вернулась. Теодор ахнул и бросился помешивать котёл, Карли что-то заворчала, а люди за столом начали шевелиться, перешёптываться, бросая на Айзека украдкой взгляды. Но атмосфера уже изменилась. Они только что увидели чудо. И пугающее, и вселяющее надежду.

Тишина после полёта кирпича висела в воздухе, густая и тяжёлая. Лили не выдержала первой. Она тут же подскочила с места.

— Айзек, ради всего святого! — её голос дрожал не от страха, а от накопившегося напряжения. — Что это? Что ты на себя напялил? Это... это оно кирпич швырнуло?

Все остальные, будто только ждали сигнала, дружно закивали, уставившись на него.

Айзек не стал смотреть на взрослых. Вместо этого он обернулся к краю толпы, где, примостившись на пеньке, сидела Клементина. Она не боялась. На её лице сияла восторженная улыбка, а глаза горели таким неподдельным интересом, что он невольно сгладил суровое выражение своего лица.

— Клем, — позвал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде усталой доброты. — Поможешь мне объяснить?

Клементина вскочила, выпрямилась по струнке и, чуть не подпрыгивая от волнения, выдала:

— Это Индивидуальный Комплекс Самообеспечения! И-Кэ-Эс! Он берёт энергию... ну, отовсюду из тела немножко, и делает её сильнее! А перчатка — это как... как рука, только издалека! Она ловит вещи полем и кидает!

Он положил ей руку на голову и потрепал волосы.

— Молодец Клем. Всё правильно. Просто и по делу.

Затем он поднял странный предмет в своей руке — тот, что все приняли за кусок металлолома.

— А это — для резки.

Он нажал кнопку. Раздался чёткий щелчок, и «дуло» шипением раздвинулись вперёд, образуя треугольный раструб. Из центра тут же ударили три ярко-синих лазерных луча, тонких как иголки, сойдясь в одну точку впереди.

Не добавляя комментариев, Айзек развернулся и сделал несколько шагов к забору. За ним, среди кустов, торчал старый ржавый столб. Он плавно поднял руку. Три синих луча мгновенно легли на металл, образуя дрожащую светящуюся точку.

Раздался звук — словно приглушённый писк, от которого многие невольно вздрогнули. Из сопла вырвался ослепительный снаряд. Он на долю секунды коснулся столба.

Верхняя часть столба, толщиной в руку, с глухим лязгом рухнула в траву. Срез светился раскалённым добела и медленно остывал, наливаясь багрянцем. В воздухе повис резкий запах горелого металла.

Айзек выключил прибор. Дуло с шипением сложились обратно. Он повернулся к людям, которые смотрели теперь не только с ужасом, но и с каким-то ошеломлённым уважением.

— Плазменный резак, — сказал он просто, как о самом обыденном деле. — Режет сталь, бетон, арматуру. — Он сделал небольшую паузу, давая этим словам улечься. — И любые конечности.

Лили медленно выдохнула, её поза потеряла напряжённость.

— «Любые конечности»... — повторила она, кивая, больше себе, чем ему. Теперь в её взгляде читалось не требование, а попытка осмыслить. — И... и эта штука на спине?

— По сути это преобразователь энергии, которая нужна для всего этого, — кивнул Айзек, похлопав по плечу где была пластина. — Без неё — просто кусок железа. А с ней... — он бросил взгляд туда, где упал столб, — с ней можно делать то, что нужно, чтобы выжить. А теперь давайте поедим, а то я сейчас готов съесть даже свой резак.

После всей демонстрации технологии одного инженера вечерний воздух у трейлера был наполнен редким чувством спокойствия, ложки скребли по мискам с кашей. Айзек только взял в руки свою порцию, как из-за ворот, за которыми уже сгущались сумерки, донёсся отчаянный, срывающийся на крик голос:

— Помогите! Откройте! Ради бога, умоляю вас.

Мгновение — и идиллия рухнула. Стулья с грохотом отодвигались. Айзек одним движением поставил миску. Лёгкое жужжание, и в его руке с шипящим звуком развернулся плазменный резак. Три синих целеуказателя замерли в воздухе.

Он вместе с Ли, Кенни и Марком рывком бросился к воротам. Заглянув в щель между досками, он увидел двух молодых парней, буквально прижавшихся спинами к деревянному полотну. Чуть дальше ходячие — пять-шесть тварей, — уже выходили из леса на дорогу, медленно, но неотвратимо приближаясь.

Парни были в возрасте студентов. Один из них, который выглядел довольно худым и с мелкой растительностью на лице лихорадочно бил кулаками по воротам, его лицо было искажено паникой. Второй, с взъерошенными тёмными волосами, пытался оттащить его, оглядываясь на приближающихся мертвецов. Их одежда — когда-то спортивные кофты и джинсы — была в грязи и порвана, рюкзаки болтались за спиной. Никакого оружия, кроме найденной где-то палки, у них не было. Выражение их лиц говорило об одном: они бежали долго, они загнаны в угол.

— Откройте, пожалуйста! Мы одни! — вопил парень, и в его голосе слышалась истерика.

Мертвецы уже были в двадцати метрах, их хриплое дыхание и шарканье стало отчётливо слышно.

Марк метнул взгляд на Айзека и Лили:

— Решать надо. Сейчас впускать или нет?

Айзек молча оценивал: расстояние до ходячих, прочность ворот сделанных из мусорных баков, состояние этих парней. Его палец лежал на спуске резака. Этот инструмент мог резать арматуру. И живую плоть. Сейчас нужно было решить, кого он будет резать. Лили перевела взгляд на Айзека, явно давая ему право выбора.

Двое парней, вжались в импровизированные ворота — два сцепленных ржавых мусорных контейнера на колёсах. Удары снаружи уже отдавались в металле глухим гулом. Айзек даже не взглянул на засов. Он резко отвёл в сторону руку в перчатке. Раздался нарастающий гул, и массивный мусорный контейнер со скрежетом по асфальту отъехал в сторону, открывая проход.

— Внутрь! — рявкнул Кенни, но парни уже продирались в щель.

Айзек шагнул в проём. Он был спокоен, как камень. Шесть пар мёртвых глаз уставились на него.

Он поднял руку. На земле у забора лежал тот самый обрезок трубы, который он срезал резаком. Труба дёрнулась, сорвалась с земли и по прямой, как выпущенная из рогатки, вонзилась в голову ближайшего ходячего. Удар был таким сильным, что снёс ему верхнюю половину черепа.

Не теряя темпа, Айзек повернул ладонь к груде стройматериалов, которые успели натаскать парня за несколько дней. Массивная доска сорвалась с земли и по прямой линии выстрелила, прошив грудную клетку второго мертвеца и отбросив его тело назад, и судя по тому что он не мог подняться у него был перебит позвоночник.

Только тогда он поднял плазменный резак. Ослепительно-белые сгустки плазмы вырывались из треугольного сопла. Один выстрел — и у третьего ходячего испарилась половина головы. Второй выстрел — четвёртый лишился обеих ног по колено. Айзек методично, почти не целясь, расстреливал приближающиеся фигуры.

Когда от шестёрки оставалось только двое, к нему подошёл Эдвин.

— Айзек, — сказал он тихо. — Можно хотя бы одного взять целым? Для изучения.

Айзек, не отводя взгляда от двух оставшихся ходячих, медленно кивнул. Он прицелился резаком в первого. Точный импульс — и отсёк руку по локоть. Ещё один выстрел — вторая рука. Третий выстрел — нога по колено. Искалеченный ходячий, лишённый точек опоры, тяжело повалился на землю. Он лежал, судорожно дёргая оставшимися конечностями, шипя, но абсолютно безвредный.

Айзек перенёс прицел на последнего, шестого ходячего, и без колебаний спустил курок. Голова испарилась в облаке пепла.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. В воздухе пахло горелой плотью. Айзек опустил резак.

— Уберите его в сарай, а то поле не захватывает живых... Ну не совсем мёртвых — ровным голосом сказал он, кивнув на обрубленного ходячего. — И привяжите. Эдвин, он ваш.

Затем он повернулся к двум студентам, которые, обнявшись, сидели на земле и с ужасом смотрели на него.

— И что же с вами делать...