Двухметровый гранитный валун у болотного русла Ясельды вырос перед ними из серой предрассветной мглы, точно караульный на границе миров. Повозка шла ходко, но Донна все-равно успела приподнять тяжелый кожаный полог, жадно вглядываясь в очертания камня, у подножия которого еще вчера решалась судьба городища, давшего ей приют.

Прямо по центру плоские грани валуна рассекал глубоко и грубо выбитый символ — личное княжеское клеймо Ратибора в форме яростно оскаленной головы волка. Этот знак, оставленный здесь много лет назад предками Лютого, доминировал надо всей низиной, нависая над топями и прижимая к самой воде даже ветви старого пограничного дуба. Донна смотрела на высеченный в камне силуэт зверя и чувствовала, как ледяной страх медленно опутывает сердце: она въезжала на территорию князя, который отныне безраздельно владел ее судьбой.

За всю дорогу Ратибор даже не оглянулся, и казалось, что он давно забыл о своей добыче, которую так безрассудно выбрал вместо предложенного Тихомиром зерна. Вскоре показались бревенчатые стены княжеского городища. Стоило тяжелым дубовым воротам, окованным железом, захлопнуться за спинами всадников Ратибора, как по просторному двору поползли шорохи и шепотки. Суровые гридни, только вчера рубившие кочевников, теперь с опаской косились на повозку, а дворовые бабы, завидев выходящую на свет тонкую черную фигуру с развевающимися от ветра всполохами ткани, торопливо зыркали по сторонам и отводили взгляды.

— Лютый ведьму из болот привез — донесся до Донны ядовитый, приглушенный голос от колодца. — Служанку Мары. Лица нет, под черным льном прячется, а голосом скрипит, точно немазаная телега. Тихомиров дар с душком, не к добру это…

Донна шла за размашистым шагом Ратибора, едва дыша от парализующего, удушливого страха, но спину держала ровно. Никто бы сейчас не сказал, что вся ее привычная уверенность Тени, наводящей на всех оцепенение, растаяла без следа. Больше всего на свете, до судорог в хрупких пальцах, она боялась сейчас двух вещей: столкнуться лицом к лицу с гордой молодой княжной, которую Ратибору когда-то выбрала мать, и выдать себя перед собственным сыном Светозаром, отобранным у нее еще кричащим младенцем. Она заставила свое тело стать послушным и безмолвным, лишь бы никто не заметил, как дрожат под черным покрывалом обгоревшие плечи, затянутые новой уродливой кожей. Мара, относившаяся к ней, как к единственной подруге и названой сестре, не поскупилась: ее Тень была укутана в привозной, редкий черный лен — тончайший, мягкий, струящийся, словно ночной туман. Ткань скрывала все — и шрамы, и изломанное тело, оставляя миру лишь узкие прорези для глаз. Она и тут не должна вспоминать, что когда-то звалась Дарой и заставляла теплеть хмурый взгляд Ратибора. Отныне и здесь она навсегда Донна, Тень.

Князь молча прошел вперед через сени. У самого входа на его личную, неприкосновенную половину Ратибор сделал едва заметный, властный жест рукой — и застывшие на часах верные гридни тут же осадили назад, перекрывая проход для всех остальных. Ни один человек в тереме не посмел сделать и шагу вслед за хозяином. Челядь расступалась, кланялась в пояс и замирала, не смея поднимать глаз.

Они остались одни. Донна шла за ним по темным переходам огромного, до боли знакомого терема, вдоль бревенчатых стен, помнивших ее прежние шаги. Они поднялись на второй ярус, миновали пустующую светлицу, и вдруг Ратибор откинул тяжелую медвежью шкуру, закрывавшую неприметный проем.

Челядь обходила это место десятой дорогой. Огромная шкура старого лесного хозяина висела здесь десятилетиями, служа не столько украшением, сколько священным оберегом от дурного глаза, к которому простые слуги боялись даже прикоснуться. Для дворовых девок и ключниц за этой шерстью веками высилась глухая, монолитная стена, держащая кровлю — в рубленом тереме никому и в голову не приходило искать скрытые швы. Мужчины его породы умели хранить секреты еще на этапе закладки венцов: этот узкий проход был искусно скрыт внутри межстенного переруба, образованного двойной стеной при стыке двух жилых клетей. Потайная створка, вытесанная из того же дуба, плотно входила в пазы бревен, сливаясь с ними рисунком коры так, что без личного знания ее было не найти. А сакральный страх перед Лютым охранял этот секрет надежнее любых железных замков — за один только лишний взгляд в сторону княжеской опочивальни дворовых ждала неминуемая смерть.

И даже Донна осматривалась теперь с любопытством, не понимая как среди знакомого терема мог оказаться неизвестный ход. Ратибор лично толкнул потайную дубовую створку, пропуская ее вперед, и зашел вслед за ней.

Широкие плечи князя касались рубленых бревен в этой темноте. Проход был узок, явно не для него, но именно этим тайным путем, огибавшим парадную светлицу и гридницу в самой толще стен, он вел сейчас ее. Наконец она остановилась в тупике стены и глаза рассмотрели в темноте еще одну шкуру. Ратибор приподнял край через ее плечо и толкнул вперед еще одну неприметную дверь. Они вошли в небольшую каморку — заднюю комнату, расположенную прямо за стеной его собственных покоев, как сразу поняла Донна.

Здесь пахло сушеной травой, дегтем и овечьими шкурами. Ратибор повернулся к ней. Железную личину шлема он снял, едва войдя в терем, и его лицо со шрамами было совсем близко. Но она не знала его таким. Она помнила его другим — молодым, отчаянным, смотрящим на нее со щемящей нежностью. А теперь она его служанка, тень без лица, которую и по людным коридорам вести стыдно. Между ними повисла тяжелая, плотная тишина без единого слова — только ее частое, сорванное дыхание под черным льном и его пронзительный, гипнотизирующий взгляд. Наконец князь отвел глаза.

— Будешь жить здесь, — глухо, не терпящим возражений тоном произнес Лютый, и его голос срезонировал со стенами узкой комнаты. — Слушать стены. Замечать то, от чего другие воротят шеи. Мне нужны твои глаза, Тень, твой острый слух и то, что знаешь ты, но не видят другие. Будешь говорить мне все, что шепчут воеводы в сенях. Будешь моими глазами и моими ушами за гриднями, станешь служить мне, как до этого служила Маре. И станешь предана мне так, как была предана княгине.

Она почтительно склонила голову, и черные ткани ее одеяния беззвучно упали с плеч вперед, подняв в полосе бьющего сквозь узкое волоковое окно солнца крупицы пыли. Князь задумчиво кивнул.

— Ходить можешь по всему двору, где вздумается, но возвращаться всегда станешь этой стороной.

Он открыл дверь, соединявшую эту комнатушку с его княжеской опочивальней, вошел туда и захлопнул створку за собой. Задвижка с обратной стороны закрылась со страшным, окончательным стуком. Донна осталась наедине со своей темнотой и блеклым светом из окна, который больше не мог ее ни согреть, ни раскрасить дни. Вся ее жизнь теперь была сплошной теменью. Пространство между ней и Ратибором сузилось до толщины одной бревенчатой стены и расширилось до пропасти ее изуродованной жизни.

Чтобы не слышать его шагов за стеной, Донна выскочила обратно в узкий коридор тайного хода и, минуя темные переходы, спустилась вниз, к дальнему выходу на хоздвор — туда, где можно было затеряться среди челяди, чтобы не слышать его тяжелого дыхания и не думать о том, как близко и далеко одновременно он теперь был.

У самого выхода ее перехватила сгорбленная, суровая старуха в грязном переднике — старшая ключница терема. Она долго разглядывала Донну, словно черное пугало, неодобрительно качая головой.

— Чего вырядилась в траур, девка? У нас в тереме и без тебя тоски полно, — зло заворчала старуха, преграждая ей дорогу. Она понятия не имела, каким путем князь доставил Тень наверх, и посчитала черную фигуру обычной безродной рабыней, пригнанной из болот Тихомира. — Увязалась за князем, бесстыжая, думаешь, раз Тихомир тебя Лютому в зубы сунул, так сразу в верхних сенях сидеть станешь? Мечтай больше. Ишь, нацепила тонкую ткань, княгиню из себя строишь? Только глаза бесстыжие и торчат. Иди за мной, ведьма. Твое место на нижней половине, с челядью. Селить тебя в тереме никто не обещал. Обойдешься каморкой у старой мыльни, там как раз угол пустой, мышиный. Пошли!

Рука, затянутая привычно черной тканью машинально потянулась к груди, где под слоями ткани был спрятан материнский кулон.