Эва остановилась у края просеки, кутаясь в глубокие складки тонкого шерстяного пальто, и окинула взглядом ровные, как по линейке высаженные ряды деревьев. Молодая дубрава у болотного русла Ясельды встретила их пронзительной, сырой тишиной. Зябкий майский ветер лениво шевелил свежую, еще клейкую листву, но сквозь этот весенний аромат упорно пробивался тяжелый запах вековой стоячей воды и прелого мха.

Как искусствовед и антиквар, привыкший иметь дело с подлинным возрастом вещей, она обладала обостренным чувством времени. И сейчас ее внутренний компас протестующе молчал.

— Олег, ты уверен, что это то самое место? — Эва повернулась к Савицкому, который стоял чуть поодаль за Федором, засунув руки в карманы форменной куртки. — Я провела все утро в библиотеке замка и нашла кое-какие старые легенды. В одной из них четко сказано: «И сошлись правители в старом черном лесу, где дубы помнили первых богов». Но этим деревьям от силы лет тридцать. Это молодая, искусственная посадка. Я, конечно, не рассчитывала увидеть дубы девятого столетия, но вот эти молодые посадки…

Федор внимательно разглядывал тонкие, прямые стволы тоже с явным разочарованием. Савицкий ответил не сразу. Он медленно перевел взгляд с Эвы вглубь дубравы, и его лицо, обычно непроницаемо-каменное, на секунду словно потемнело. Он вытащил руку, указав вперед, туда, где молодая поросль внезапно расступалась, образуя небольшую мрачную поляну.

— Легенда не врет, Эва, — глухо произнес Олег. — Старый дуб здесь был. По крайней мере один точно был. Просто тридцать лет назад лес здесь… обновили. Засадили заново, ровными рядками. Идемте, камень там.

Они прошли через частокол молодых берез и дубков, и перед ними открылось то, ради чего они проделали этот путь. Посреди аккуратного, рукотворного леса сиротливо и грозно высился колоссальный, расщепленный когда-то молнией тысячелетний пень, а рядом с ним уходил в сырую землю огромный валун. Время почти сравняло его с болотной жижей, но серый гранит упорно держал оборону против наступающего мха.

Эва инстинктивно шагнула вперед и опустилась на колени прямо в мокрую траву, не заботясь о полах дорогого пальто. Она достала из кармана кулон, который Константин Лебедев позволил забрать после аварии Анны, и бережно зажала его в ладони. Тяжелая металлическая лодочка-полумесяц, увенчанная степной птицей, показалась ледяной.

Дрожащими пальцами Эва принялась счищать плотный ковер лишайника с плоской верхушки валуна. Федор подошел ближе, закрывая ее спиной от резкого порыва ветра, а Савицкий остался стоять на границе тени, глядя не на камень, а куда-то вглубь болот, словно высматривая там призраков своего собственного детства.

— Посмотрите… — выдохнула Эва, и ее голос сорвался.

Под слоем старого мха на сером граните проступили глубокие, грубые сколы. Время и непогода почти стерли их, но контуры угадывались безошибочно. Это была выбитая в камне лодочка-полумесяц. Очертания птицы, раскинувшей крылья над символическим руслом.

— Символ тот же, что и на кулоне Платоновой, — выдохнула Эва. — Только крупнее. Линии грубее, но рука уверенная.

— Я помню его с детства, — кивнул Савицкий. — Надо же, как мхом зарос. Теперь почти не видно.

— Мне кажется, Анна ехала ночью к этому камню. Она знала о нем.

— О нем знали многие из тех, кто рос в этих местах, — пожал плечами Савицкий.

Эва поднялась, бережно пряча кулон обратно. Ее глаза лихорадочно блестели. — Олег, ты ведь местный. Ты знаешь, что здесь было тридцать лет назад, до того, как лесхоз высадил новые деревья? Почему здесь посадили новую дубраву?

Савицкий резко развернулся, и в его глазах на мгновение полыхнул тот самый дикий, колючий блеск, который Эва так часто видела в нем, когда его взгляд оказывался прикован к выпуску новостей на экране телевизора.

— Тридцать лет назад здесь была деревня, Эва, — отрезал он, и в его голосе проступила опасная, леденящая стужа. — Маленькая, глухая деревенька на четыре дома. А потом ее просто снесли и стерли с карт. Засадили дубами. Все, хватит, поехали домой. Юля ждет, чай остынет.

Он пошел к машине размашистым, тяжелым шагом, напрочь закрываясь от любых расспросов. Федор и Эва переглянулись. Тайна аварии Анны Платоновой прямо сейчас, на их глазах, пускала свои корни глубоко под эту молодую дубраву, и Савицкий явно был частью какой-то закопанной в землю правды.

Они не стали спорить и в задумчивости сели в машину. Дом Савицких над рекой встретил их уютным теплом и тихим, умиротворяющим запахом детской присыпки и печеных яблок. Юля суетилась у плиты, стараясь казаться веселой и гостеприимной хозяйкой, но Эва сразу уловила, как натянута струна в ее движениях. Юля слишком громко ставила чашки, слишком тщательно, избегая взгляда мужа, поправляла завернувшийся край скатерти.

Олег молча прошел к окну, по привычке засунув руки в карманы, и уставился на темную воду реки. Напряжение между супругами было сейчас осязаемым, как предгрозовой воздух.

Федор, пытаясь разрядить обстановку, подошел к годовалому Вите, который смешно пыхтел на ковре, пытаясь нанизать кольцо на деревянную пирамидку. — Ну что, крестник, у твоего отца дела в районе идут лучше, чем у тебя с этой геометрией?

Олег даже не обернулся. Он потянулся к пульту и щелкнул кнопкой. Просторную кухню тут же заполнил выверенный, скорбный голос ведущего телепрограммы.

— «…Трагическое совпадение или злой рок, преследующий главный телеканал страны? — вещал с экрана молодой журналист на фоне фотографии улыбающейся Анны. — Две трагедии, разделенные двумя годами. Сначала — загадочная гибель известного ведущего Андрея Рудницкого в стенах замка Амброжевских на западе Беларуси. И вот теперь — страшная ночная катастрофа на брестской трассе, унесшая здоровье, красоту и талант блистательной Анны Платоновой. Коллеги погибшего Рудницкого поговаривают о мистическом проклятии, которое буквально выкашивает лучшие лица национального эфира…»

Юля резко, с глухим стуком опустила тяжелый фарфоровый чайник на деревянную подставку. Пара капель кипятка брызнула ей на пальцы, но она даже не поморщилась.

— Выключи, — тихо, но отчетливо произнесла она, глядя в спину мужа.

Олег не шевельнулся. На экране как раз пустили нарезку из старых репортажей Анны.

— Олег, я прошу тебя, выключи это немедленно! — В голосе Юли прорезались опасные, звенящие нотки. Она рванулась вперед и сама выдернула пульт из его пальцев, погасив экран. — Сколько можно? Ты третьи сутки сам не свой. Из Минска не вылазишь, столичных следователей на уши поднял, схемы ДТП у тебя на столе вместо ужина! В управлении только о твоих звонках и говорят. Что происходит, Савицкий? Откуда такая трогательная забота о королеве прайм-тайма? Может, я чего-то не знаю о твоих скрытых пристрастиях к столичным звездам?

Федор в углу замер, мягко прижав к себе притихшего Витю. Олег медленно повернулся к жене. Его челюсти были сжаты так, что на скулах ходили желваки, а взгляд ясных глаз стал пугающе пустым, застывшим. Он не стал оправдываться. Мужчины его породы вообще не умеют оправдываться, особенно когда внутри все горит.

— Юля, не глупи, — глухо бросил он и, круто развернувшись, вышел из кухни, хлопнув входной дверью. Через секунду со двора донесся резкий рык мотора его служебной машины. Он снова уехал. К своим подозреваемым, схемам ДТП, звонкам и протоколам.

Юля осталась стоять посреди кухни, тяжело дыша, ее нижняя губа предательски задрожала. Она беспомощно опустилась на стул, закрывая лицо ладонями.

Эва мягко обошла стол, присела рядом и положила свою тонкую, теплую ладонь на ее подрагивающее плечо. — Юлечка, послушай меня… Все совсем не так, как тебе кажется. Я знаю Олега. Дело не в ее красоте и не в ее статусе. Ты бы видела, как он смотрел на этот валун в дубраве. Его кроет не влюбленность. Это что-то другое. Юля, а что, если… что, если они были знакомы в детстве? Ну, там… тридцать лет назад, в той деревне, которую снесли?

Юля со слезами на глазах горько, даже истерично усмехнулась и покачала головой, отнимая ладони от лица: — Эва, ты шутишь? Или перечитала своих замковых хроник? Да я ее биографию знаю лучше, чем свою собственную! Когда Олег начал с ней пересекаться по делу Рудницкого, я всю ее подноготную по базам пробила, до третьего колена. Анна Платонова родилась и выросла в Витебской области, точнее в Витебске. Школу там закончила с золотой медалью. Потом уехала в Москву, поступила в МГУ, с отличием закончила журфак. Ее там с руками и ногами оторвали, она на московском телевидении три года федеральные новости вела, ей такую карьеру пророчили! Но понесла же ее какая-то нелегкая обратно к нам, в Минск… Какое детство на Ясельде, Эва? Какая деревня? Она в наших краях до своего первого репортажа из замка вообще ни разу в жизни не была! У нее документы железные: Октябрьский район города Витебска. Точка. А он на нее так еще до нашей свадьбы смотрел. Ты же помнишь? Шелохнуться нельзя было, когда новости с Платоной выходили.

Кухня снова погрузилась в тишину, прерываемую только тихим тиканьем настенных часов.

Эва медленно подняла глаза на Федора, и в ее взгляде профессионального антиквара, привыкшего распознавать самую искусную фальшивку, вдруг вспыхнул холодный, пронзительный азарт. Она вспомнила тяжелый потемневший кулон в своей сумке и глубокие, изящные сколы на гранитном валуне посреди молодой дубравы. Эва повернулась к Юле и тихо, с пугающей логической отчетливостью произнесла: — Хорошо. Пусть Витебск. Пусть МГУ и Москва. Но тогда ответь мне, Юля… Откуда московская девочка с железной биографией и родней в Витебской области знала, что ночью, в тумане, нужно ехать именно к вашей глухой дубраве? И откуда она знала, что глубоко подо мхом, на старом пограничном камне, высечена именно эта степная лодочка?