Звук роговых горнов, пробившийся сквозь серую болотную дымку, нес в себе не просто надежду — в нем была ярость самой земли. Кочевники, уже чувствовавшие вкус скорой победы и начавшие сминать левый фланг славянской стены щитов, дрогнули. Их низкорослые степные кони, чуткие к любому изменению гула битвы, тревожно завертели головами, прижимая уши.

Из остатков утреннего тумана, застилавшего опушку старого дубового леса, на полном скаку вылетала тяжелая конница Ратибора Лютого. Страшная, литая сила. Закованные в железо всадники на огромных, сытых боевых конях шли плотным клином, не тратя сил на крики. Слышался лишь глухой, колеблющийся гул сотен копыт, от которого сырая земля под ногами защитников городища, казалось, начала мелко дрожать.

Впереди всех, привстав на стременах, шел сам Ратибор. Тяжелый волчий плащ реял за его спиной, словно крылья огромной хищной птицы, а в занесенной над головой руке тускло и страшно поблескивало лезвие меча. Его лицо, полускрытое железным наносником шлема, казалось высеченным из темного камня, в котором горели только глаза — холодные, зоркие, не знающие пощады. Но она узнала его сразу.

Первый удар конницы пришелся точно во фланг степной саранчи. Звук этого столкновения — хруст ломающихся костей, треск деревянных древков и дикий, ни на что не похожий визг раненых лошадей — заставил Мару на верхней галерее детинца зажмуриться и сильнее прижать к себе плачущего сына. Но Донна глаз не закрыла. Сквозь узкую щель в частоколе, намертво вцепившись тонкими пальцами в сырое дерево, она смотрела, как у главных ворот кипит кровавая сеча. Черная ткань ее покрывала билась на ветру, словно ловя пепел, который уже начинал долетать со стороны полыхающих посадов. Она видела, как Ратибор врубился в самую гущу врагов. Его тяжелый меч ходил со страшной, выверенной траекторией, с каждым взмахом оставляя вокруг себя пустое пространство. Он рубил со злой, отчаянной силой человека, который пришел не просто защищать чужие стены, а выжигать собственную застарелую боль.

Дружинники Тихомира, почуяв подмогу, издали дружный, яростный клич и двинулись вперед, зажимая кочевников в тиски между бревенчатыми стенами и конниками Лютого. Болота Ясельды, веками хранившие тишину, теперь с жадностью принимали тех, кто пришел сюда с огнем. Степняки, не привыкшие к вязкой, коварной почве низин, увязали, падали с коней и гибли под тяжелыми копытами боевых коней Ратибора.

Битва закончилась так же быстро, как и началась. Оставшиеся в живых кочевники, ломая ряды, в панике бросились назад, уходя вглубь топких болот, где их уже ждала верная смерть. Над полем боя повисла тяжелая, пахнущая кровью и сырым дымом тишина, нарушаемая лишь стонами раненых да редким фырканьем уставших коней.

К вечеру просторные сени княжеского терема Тихомира преобразились. Раненых унесли к знахарям, снабдив всем необходимым, а в терем снова вернулась жизнь. Запах гари, долетавший с улицы, пытались заглушить ароматами жареного мяса, свежего хлеба и крепкого медового взвара. За длинными дубовыми столами шумно праздновали победу. Дружинники обоих князей, еще утром готовые коситься друг на друга с подозрением, теперь братались, поднимая тяжелые чаши и делясь историями о только что пережитой сече.

Однако на княжеском месте, за малым столом, атмосфера оставалась натянутой, словно тетива лука перед выстрелом.

Князь Тихомир, со смытыми следами копоти на бледном лице, сидел прямо, стараясь скрыть глубокую усталость. Рядом с ним, бледная, но величественная, восседала Мара. Ее пальцы до сих пор подрагивали, когда она касалась золотого кубка.

Ратибор Лютый сидел напротив. Он так и не снял свой кольчужный доспех, лишь сбросил на спинку резного стула волчий плащ. Его лицо со шрамами казалось высеченным из камня, а тяжелый взгляд ясных глаз был неотрывно устремлен в угол зала, где за плечом Мары, в густой тени колонны, неподвижно замерла черная фигура Донны.

Тихомир поднял чашу, привлекая внимание гостя:

— Моя земля и мой род не забудут твоего прихода, Ратибор. Ты спас мое городище и мою семью от верной гибели. Назови свою цену. Мед, воск, меха, крицы болотного железа… Мои бортники отдадут лучший воск, ловцы — бобровые шкуры, кузнецы — железо из болотной руды. Назови цену. Мои амбары полны зерна, а в сундуках деда лежит чеканное серебро и византийское золото. Бери, сколько посчитаешь справедливым за кровь твоих воинов. Нам нужен этот союз.

Ратибор медленно перевел взгляд на Тихомира. На его губах змеилась едва заметная, жесткая усмешка. Он не прикоснулся к своей чаше.

— Мне не нужно твое зерно, Тихомир, — его низкий, ровный голос заставил мужчин за соседними столами притихнуть. — И твое серебро не залечит раны моих людей. Мы пришли сюда не ради добычи. Я исполнил клятву, данную той, которой больше нет на этой земле.

Мара внутренне сжалась, чувствуя, как воздух вокруг становится ледяным. Донна за ее спиной не шелохнулась, но ткань на ее груди едва заметно дрогнула от участившегося дыхания.

— Тогда чего же ты требуешь, князь? — нахмурился Тихомир, чувствуя подвох. — Назови, и, если будет в моих силах, ты получишь это до захода луны.

Ратибор медленно поднял руку и указал длинным, обтянутым жесткой кожей боевого поруча пальцем прямо в темноту за плечом княгини. Фокус его зорких глаз на секунду полыхнул такой темной, непреклонной страстью, что у Мары перехватило дыхание.

— Отдай мне Тень, — не терпящим возражений тоном произнес Лютый. — Отдай мне служанку в черном. Это и будет твоей платой за спасение городища.

В гриднице мгновенно смолкли даже самые хмельные голоса. Звон чаш и смех у дальних столов оборвались, словно наткнувшись на невидимую стену. Все взгляды скрестились на неподвижной черной фигуре в углу.

Мара вскочила с места столь резко, что ее тяжелое парчовое платье задело край стола, и золотой кубок, покачнувшись, пролил темное медовое вино на стол. Живая, алая лужица быстро расползалась между приборами, напоминая свежую кровь.

— Ты не посмеешь, Ратибор! — голос молодой княгини дрожал от едва сдерживаемого гнева и нахлынувшего страха. Она инстинктивно сделала шаг назад, заслоняя собой служанку, словно та снова была той раненой, умирающей птицей у ворот ее родного дома. — Донна — не вещь, не рабыня и не военная добыча, чтобы швырять ее к твоим ногам! Проси золото, проси воинов, проси союза, но не смей забирать ту, что принадлежит моему дому!

— Мара, сядь, — негромко, но с нажимом произнес Тихомир.

Князь даже не посмотрел на жену. На его бледном от усталости лице, где еще отчетливо читались следы пережитого ужаса, вдруг проступило явное лихорадочное облегчение. Эта черная безликая девка, умевшая соткаться из воздуха за спиной его жены, пугала до дрожи в поджилках. Мужчины не любят того, чего не могут понять, а Тень он не понимал. Он помнил, как побледнел, когда Мара отрезала его расспросы фразой «у нее нет лица». Каждый день видеть в своем тереме это безмолвное напоминание о чужих тайнах, колдовстве и ведьмах было для него невыносимой обузой. И то, что самый свирепый сосед готов списать за нее долг жизни всего городища, казалось Тихомиру щедрым подарком богов.

— Тихомир, мы не можем — Мара обернулась к мужу, ища поддержки, но наткнулась на его глухой, упрямый взгляд.

— Сядь, княгиня, — повторил Тихомир, и на этот раз его голос прозвучал как приказ правителя. Он перевел взгляд на Ратибора и, едва заметно кивнув, твердо произнес: — Тень ничего не стоит на этих землях, Ратибор. Она всего лишь служанка. Но если твои боги требуют именно такую плату — я согласен. Я отдам тебе ее. И в придачу повелю снарядить повозку с сундуком чеканного серебра, византийского золота и драгоценных камней, чтобы никто на Ясельде не смел сказать, будто Тихомир поскупился ради своего спасителя.

Мара медленно опустилась на свое место. Ее спина оставалась безупречно прямой, но пальцы, судорожно сжавшие край стола, побелели. Она видела грозные взгляды обоих мужчин — своего прагматичного мужа и ледяного, непреклонного Лютого. Против их воли она, княгиня, была бессильна. Союз был заключен.

Ратибор никак не отреагировал на слова о золоте. Он лишь медленно опустил руку, и его ясные глаза под густыми бровями на мгновение удовлетворенно сузились.

Донна сделала один короткий шаг вперед, выходя из густой тени колонны. Она покорно склонила голову, скрытую под черным льном, и бесшумно перешла через весь зал, замирая за резным креслом своего нового хозяина. Тень не проронила ни звука, но ее сорванное, измученное дыхание под тканью выдавало ту бурю, что бушевала в ее груди.

Пир продолжался, но для Мары и Донны мир уже разделился на «до» и «после».

Ранним утром, когда над черными водами Ясельды еще висел зябкий, непроглядный туман, у задних ворот терема уже стояла крытая повозка. Лошади нетерпеливо перебирали копытами во влажной траве, а дружинники Ратибора деловито увязывали ремни.

Мара вышла на крыльцо одна, без стражи и нянек. На ней был все тот же тяжелый княжеский плащ из привозной византийской парчи — редкой, безумно дорогой ткани, сотканной золотыми нитями, которую здесь надевали лишь по великим праздникам. Этот роскошный наряд, так странно смотревшийся в сырой утренней мгле, выдавал княгиню с головой: она не спала всю ночь, карауля рассвет. Ее лицо казалось застывшей белой маской. Мара шла медленно, но уверенно, заставляя воинов Лютого почтительно расступаться.

Донна ждала у самой повозки — все та же тонкая, несуразная черная фигура, готовая навсегда исчезнуть из этого города так же внезапно, как и когда-то появилась. Внутрь повозки слуги Тихомира уже перенесли обещанный сундук с дарами.

Мара остановилась в шаге от нее. На секунду глянцевое величие княгини дрогнуло. Она порывисто, наплевав на сотенные взгляды дружины, шагнула вперед и крепко, до хруста в костях, обняла свою Тень. Ее губы прижались к грубому черному льну на плече Донны. Мара не плакала — ей нельзя было плакать, она была женой князя, провожающей плату за жизнь своих людей, — но ее плечи мелко, судорожно подрагивали.

— Прости меня — едва слышно, одним дыханием прошептала Мара ей в самое ухо. — Прости, что не защитила. Если бы я могла…

Под слоями душной черной ткани у Донны перехватило дыхание. На миг к ее горлу подступил горячий, удушливый комок. Она стояла, обняв Мару в ответ своими худыми руками, и впервые за много лет ее мозг обожгла кристально чистая, пронзительная мысль: Мара никогда не относилась к ней как к служанке или диковинной зверушке. Все эти годы за фасадом княжеской милости скрывалась настоящая, единственная подруга. Та, что выходила, защитила и дала новое имя.

И сейчас она эту подругу теряла. Навсегда.

Мара отстранилась. Она резко вскинула подбородок, возвращая лицу холодное и недосягаемое достоинство жены правителя, и коротко кивнула на повозку: — Ступай. И пусть твои боги хранят тебя там, куда ты идешь.

Донна послушно повернулась и поднялась в крытую повозку. Кожаный полог с глухим стуком опустился, отрезая ее от бледного лица Мары, от стен городища и от утреннего запаха цветущих диких яблонь у терема.

Повозка тронулась, мерно застучав колесами по глухим деревянным лежням ворот, а затем мягко пошла по сырой, болотной гати.

Донна сидела в полумраке, прижав колени к груди и судорожно сжимая в кулаке тяжелую металлическую лодочку под одеждой. Ее везли в одном пространстве со стонущим на ухабах сундуком с золотыми и серебряными монетами — везли точно так же, как и его, как бездушную дань, как мертвую плату за чужие жизни. Лошади натужно тянули повозку, и Донна со злой горечью думала, что вся эта тяжелая крытая махина снаряжена вовсе не ради нее, а ради драгоценного груза в ногах. Сама она была лишь довеском к чеканному серебру в сундуке Тихомира.

Сердце билось как сумасшедшее. Ее везли не в чужой, страшный город, но не было в мире места, которого она бы боялась больше, чем логова князя по прозвищу Лютый. Человека, который десять лет назад был ее воздухом, а теперь стал новым хозяином.

Она была все еще молодой, но больше не чувствовала в теле тока, свойственного расцвету жизни. Она давно привыкла быть лишь безмолвной тенью, и это стало ее способом выжить в мире, где ее едва не уничтожили. Теперь она была женщиной без лица, без прошлого, без страха и без права на любовь. Но впервые за многие годы Донна с леденящим душу смятением ехала туда, где родилась, где пела свои первые песни еще тогда, когда могла петь.

Узнает ли он однажды ее измененный казнью низкий гортанный голос? И сколько еще ей удастся прожить под маской невидимой Тени, прежде чем этот дикий зверь сорвет с нее черное покрывало? Она бы предпочла умереть, чем явиться к нему в таком виде. Но другого у нее больше не было и никогда не будет.