«Где ты?…»

Крик бился в ее голове, разрывая плотную, удушливую пелену комы. Анна пыталась потянуться на этот звук, но руки не слушались. Вязкая темнота больничной палаты вдруг расступилась, и вместо белых потолков и запаха медикаментов на нее обрушилась первобытная, животная паника и едкий, страшный запах горящего дерева.

В одно неуловимое мгновение Анна с кристальной, пугающей ясностью осознала: здесь, в этой темноте ее звали Дара.

Память чужой жизни хлынула в нее сплошным, обжигающим потоком. Всплыло лицо матери — гордой, но надломленной женщины, которую отец-военачальник привез из далеких степей, как военную добычу. Дара никогда не знала, кем эта немногословная пленница была на своей родине. Но она видела ее глубокий, снедающий стыд. Мать стыдилась, что навсегда осталась бесправной чужачкой в славянском тереме. Но больше всего на свете, до закушенных в кровь губ, она стыдилась того, что искренне, без памяти полюбила отца Дары — человека, что пленил ее и увез от родных. Эта любовь казалась ей непростительной слабостью, предательством собственных корней, мира жестоких ханов и гордых ханш, которые предпочли бы смерть такой любви. А она выбрала любовь. И родила Дару.

Мать никогда не говорила о своей семье, но втайне от чужих глаз учила Дару всему, что знала сама: чужим языкам, счету, свойствам целебных трав и умению читать путь по звездам. В тереме не придавали значения странным занятиям чужестранки с дочерью — даже тогда, когда они вдвоем на рассвете выезжали навстречу просыпающемуся солнцу. Но однажды их увидел княжич Ратибор. И все изменилось.

Потом ее отец, воевода Радогост, умудренный опытом многих сеч, погиб в дальнем бою. Мать угасла от тоски и болезней. Дара осталась совершенно одна, и Ратибор стал ее единственным щитом, ее любовью, ее воздухом.

Дара любила его до беспамятства. Ратибор стал ее жизнью. И ей было все равно, что княгиня-мать наотрез запретила их свадьбу. Дара хотела только одного — быть рядом с ним. Смотреть в его ясные очи. Замирать от нежности, когда он брал на руки их Светозара.

Но стоило княжичу увести свою дружину в дальний поход, как ее щит рухнул. А жизнь закончилась.

Тяжелая дубовая дверь ее покоев с треском слетела с петель, открывая проход гридням. Их было четверо. Личные телохранители и доверенные воины княжеской семьи еще утром почтительно опускали перед ней глаза. У дреговичей гридни подчинялись только князю, но в его отсутствие власть перешла к княжеской матери.

Дара вскочила, загораживая собой колыбель, где спал их крошечный сын. Чьи-то грубые, безжалостные руки ударили ее наотмашь. Она упала на колени, чувствуя на губах вкус собственной крови.

В дверях, кутаясь в богатый соболий плащ, стояла мать Ратибора. Ее и без того жесткое некрасивое лицо было сейчас бледным, как у мертвеца, а взгляд — холодным и неподвижным.

— Пощади, — протянула к ней руки Дара, сразу поняв все.

Но княгиня лишь брезгливо скривила губы, глядя на нее сверху вниз.

— Пощадить? Ведьмам нет пощады. Волхвы сказали свое слово: это ты наслала хворь на наши стада и отравила воду в колодцах своими степными песнями. Ты приворожила моего сына черной ворожбой.

— Ратибор не поверит тебе. И старшие мужи не позволят.

— Старшие мужи? — княгиня брезгливо усмехнулась. — Довольно слова Доброгаста. Остальные узнают, когда все будет кончено.

По знаку княгини двое воинов шагнули к колыбели. Светозар проснулся и громко, испуганно заплакал.

— Нет! — Дара бросилась вперед, превращаясь в разъяренную рысь, цепляясь за сапоги стражников. Она инстинктивно прижала руку к груди, чувствуя сквозь ткань рубахи твердое тепло металла — старинного степного кулона в виде лодочки с птицей, единственного наследства, оставшегося от матери.

— Он сбережет, — твердила мать, надевая ей на шею. Только всегда прячь под одеждами, — шептала она Даре в самое ухо, спутывая свои черные волосы с ее медовыми косами, отливающими на солнце спелой лещиной.

Один из гридней с силой ударил ее сапогом в грудь. Дара отлетела в стену, задыхаясь от боли и захлебываясь кровью, но ее пальцы намертво сомкнулись на амулете, спрятав его в кулаке.

— За наследника не бойся, колдунья, — ледяным тоном бросила мать князя, забирая плачущего младенца из грубых рук воина. — В нем течет кровь моего сына. Мы очистим его от твоей скверны. А Ратибору скажут, что степная девка обезумела от страха, когда в тереме случайно вспыхнул пожар, и сама бросилась в огонь. Кончайте с ней. Изуродуйте ее так, чтобы мой сын навсегда забыл лицо той, что приворожила его. Пусть отродье кочевников получит плату за всех ваших погибших в боях другов.

Мать Ратибора развернулась и вышла, унося кричащего Светозара в темноту коридора.

Это был последний раз, когда она видела своего сына. Дальше начался ад.

К счастью, память не сохранила всего. Она возвращала только вспышки — рваные, ослепительные, нечеловеческие.

Тяжелый медный светильник. Кипящее масло. Рука, не дрогнувшая ни на мгновение. И огонь, что плеснули ей в лицо.

Боль не просто захлестнула — она стерла все остальное. Воздух превратился в раскаленный нож. Дара не смогла даже закричать. Мир сузился до одного бесконечного, белого от муки мига.

Она рухнула на пол, корчась в агонии. Где-то рядом гридни опрокидывали факелы на сухие половицы и тканые занавесы, деловито понуждая огонь скрыть следы их преступления. Запах дыма стал густым, вязким, живым. Убедившись, что пламя занялось, убийцы перешагнули через сорванную с петель дубовую дверь и вышли. Сквозняк из зияющего проема тут же с жадностью набросился на огонь, раздувая его с новой, страшной силой.

Дара умирала. Сквозь кровавое, пульсирующее марево она чувствовала, как подбирается к ней ревущее пламя.

«Он сбережет», — всплыл в угасающем сознании тихий, испуганный шепот матери. Дара вспомнила, как та надевала эту тяжелую металлическую лодочку ей на шею, пугливо озираясь. «Только всегда прячь под одеждами», — шептала она дочери в самое ухо, ласково перебирая ее волосы, сплетая свои иссиня-черные пряди с ее косами цвета темного янтаря — отцовского, дреговичского золота, ушедшего в глубокую тень.

Сейчас казалось, что в огне плавился даже янтарный цвет ее кос — последний дар отцовской крови.

Вдруг в дальнем углу покоев, там, где за тяжелой тканой завесой скрывалась узкая дверца для челяди, скрипнули петли.

Сквозь густой дым Дара увидела силуэт. Один из тех, кого в тереме не замечали вовсе, — старый немой конюх-степняк, пришедший когда-то в городище в одной рабской связке с ее матерью.

Он двигался бесшумно, пригнувшись к самому полу, где еще оставался спасительный воздух. Намотав на лицо мокрую тряпицу, он в два кошачьих прыжка оказался рядом. Его грубые, мозолистые руки без колебаний набросили на полыхающую Дару тяжелую, пропахшую лошадиным потом и дегтем попону, сбивая пламя.

Дара не смогла даже застонать, когда он рывком взвалил ее обгоревшее тело на плечо.

Для княгини-матери и ее цепных гридней этот старик просто не существовал. Но именно эта невидимость позволила ему пронести изувеченное тело, в котором едва теплилась жизнь черными ходами. Он вынес ее, минуя сторожевые посты, к задним воротам, где в предрассветном тумане уже скрипели телеги чужеземных торговцев.

Старик отдал старшему обоза свой единственный тайный клад — зашитую в тряпицу горсть потускневших серебряных дирхемов, скопленных за всю жизнь, — только чтобы те бросили умирающую на дно телеги и закидали жесткой рогожей.

Потом был только стук колес. Мерный, глухой, бесконечный. Дара проваливалась в небытие, сжимая в мертвом кулаке материнскую лодочку. Она выжила. И потом, когда ее подобрала княгиня Мара, а безликая Дара стала Донной — Тенью, она твердо усвоила этот урок: чтобы выжить среди сильных, нужно стать никем. Стать невидимой. Тенью.

От прежней жизни у нее остался только степной амулет да умение видеть сквозь плотную черную ткань своих новых одежд. Она научилась слышать шепот в шорохе и узнавать секреты раньше, чем их произносили вслух.

Несколько лет она не решалась узнать только одного. Но когда на лице наросла новая кожа, стянутая безобразными шрамами, она все же решилась и теперь знала. Ратибор, вернулся из похода спустя три месяца. Князь едва не сошел с ума от горя. Долго Ратибор отказывался жениться на привезенной матерью юной княжне. А потом все же женился. И теперь растил Светозара — их общего сына — вместе со своей славянской княжной.

Больше Тень не позволила себе спрашивать. Ей не было места в том мире. Значит и вопросы ни к чему. Хватит с нее знать, что сын жив и здоров.

Судорожный, рваный вдох разорвал тишину. Донна резко открыла глаза, и тяжелое деревянное весло со стуком выскользнуло из ее ослабевших пальцев, ударившись о борт челна.

Она не была в горящем тереме. Огня не было. Только ледяной, пробирающий до костей утренний туман над черными водами Ясельды.

Старики говорили, что по этим водам когда-то шли купцы с янтарем, связывая холодные балтийские берега с богатым югом. Тяжелые ладьи и легкие северные суда неспешно скользили между низких берегов, нагруженные драгоценным солнечным камнем — застывшими слезами древних сосен. Его теплое медовое свечение словно впитывалось в эти болотистые земли, где за янтарь, воск, мед и меха брали серебро, ткани и заморские редкости. Река всегда пахла жизнью, смолой, мокрым деревом и чужеземными кострами.

Но в это серое утро Ясельда была неестественно, пугающе мертва. Она не сулила ни богатства, ни надежды. Туман поглотил их жизнь, оставив лишь холод и липкое предчувствие надвигающейся беды.

Донна сидела на корме крошечной славянской лодочки-долбленки, тяжело дыша под плотным черным покрывалом. Пальцы, сжимавшие влажное дерево лодки, побелели. Она только что застонала. Впервые за столько лет эта страшная, изувеченная память прорвалась сквозь ее немоту.

На носу лодки, кутаясь в шерстяной плащ, обернулась княгиня Мара. Она с тревогой посмотрела на свою Тень.

— Донна? — шепотом спросила Мара, пытаясь разглядеть хоть что-то за черной тканью. — Что с тобой? Боги, ты дрожишь…

Тень медленно покачала головой, запрещая себе слабость. Она подняла весло и снова опустила его в черную воду. Воспоминания нужно было загнать обратно на самое дно. Князь Ратибор Лютый придет к их воротам этим вечером. Если боги милостивы — придет.

Челн мягко скользнул в камыши, скрывавшие тайный вход в водную шахту городища. Небо на востоке уже начало наливаться грязно-свинцовым, тревожным светом.

Они успели подняться по сырым ступеням в терем Мары и сбросить влажные плащи, когда утреннюю тишину городища вспорол истошный, протяжный крик дозорного со сторожевой башни:

— Идут!

Мара бросилась к узкому окну. Туман в низине у реки начал рассеиваться, неохотно обнажая землю. То, что она увидела, заставило ее кровь застыть в жилах.

Кочевники пришли раньше. Степная саранча не стала ждать вечера. Они бесшумно подошли под покровом ночного тумана и теперь, словно черное море, раскинулись перед деревянными стенами городища. Их были тысячи. Конные, пешие, с тяжелыми бревнами для ворот, плетеными щитами и связками смоляного хвороста, готового превратить городище в пепел.

Дверь в покои с грохотом распахнулась. На пороге стоял князь Тихомир. На нем уже был тяжелый доспех, а в руке он сжимал обнаженный меч. Лицо князя было бледным, но в глазах застыла суровая решимость обреченного человека.

— Уводи женщин и детей в детинец, — отрывисто приказал он жене, не тратя времени на долгие прощания. — Заприте двери и не открывайте, пока не услышите мой голос. Или пока дым не пойдет изнутри.

Мара бросилась к мужу и судорожно прижалась губами к его холодной щеке.

— Тихомир… Мы будем ждать тебя.

Князь коротко, крепко обнял ее, бросил тяжелый взгляд на застывшую в углу черную фигуру Тени и, развернувшись, вышел. Он вел свою дружину за деревянные стены — принять первый, самоубийственный удар кочевников и дать городищу лишний час жизни.

Через мгновение утренний воздух разорвался от воя сотен степных глоток. В ворота ударили первые бревна, а в небо взмыли горящие стрелы. Ад начался.

Донна стояла на верхней галерее детинца, куда они с Марой увели перепуганных женщин и плачущих детей. Сквозь узкую щель между бревнами она смотрела на кровавую сечу, развернувшуюся у главных ворот.

Славянская стена щитов держалась из последних сил. Тихомир бился в первых рядах, его меч мелькал в гуще врагов, но кочевников было слишком много. Они накатывали волна за волной, сминая защитников. Вот упал один из старших воинов, вот вражеское копье пробило грудь молодого дружинника. Оборона трещала по швам. Еще несколько минут — и ворота рухнут, впуская степное войско в городище, и тогда не спасется никто.

Мара рядом с Донной тихо, беззвучно плакала, прижимая к себе маленького сына. Донна сжала кулаки под черным плащом. «Приди, Ратибор, — мысленно молила она, закрыв глаза за плотной тканью. — Приди…»

И в тот миг, когда надежда, казалось, умерла окончательно, со стороны старого леса, из последних клочьев сизой дымки, прокатился низкий, утробный рев роговых горнов — такой древний и леденящий кровь, будто сам лес подал голос.

Визг кочевников у ворот захлебнулся. Донна распахнула глаза.

Из леса, словно мстительные духи, ведомые самим богом войны, на полном ходу вылетала тяжелая княжеская конница. Закованные в железо всадники на огромных боевых конях врезались во фланг вражеского войска, как раскаленный нож в масло.

Впереди всех, размахивая тяжелым мечом, рубил врагов воин в плаще из волчьих шкур. Лютый сдержал свою клятву.