Тяжелая матовая дверь реанимации бесшумно закрылась, отрезая Эву от ритмичного звука мониторов. В коридоре застыла тишина, и Эва невольно щурилась от неестественно ярких люминесцентных ламп. Она прислонилась спиной к прохладной стене и прикрыла веки, чувствуя, как мелкая, противная дрожь колотит где-то в районе солнечного сплетения.

Олег Савицкий ждал ее у окна. Майор юстиции, привыкший к самым страшным проявлениям человеческой природы, сразу понял, что дело не только в жалости к искалеченной телезвезде. Но Эва заметила, что колотило сейчас и его самого.

Из кабинета врача вышел Федор и молча покачал головой.

— Я не верю — прошептала Эва, сама не понимая, почему ей так отчаянно больно из-за почти чужой женщины.

— Если она выживет — это будет чудом, — нахмурился Федор.

Савицкий ударил кулаком по стене и Эва удивленно подняла глаза. Год назад она смеялась над ревностью Юли к незнакомой теледиве с экрана. А потом Савицкий и Платонова однажды встретились в замке, куда Анна примчалась со съемочной группой после убийства Рудницкого, а Олег вел расследование. Юля была уничтожена, но когда они стали рядом, он безоговорочно выбрал Юлю. Анна была красива, известна. Но именно Юля помогла Олегу выдержать правду о его рождении. Она не стала его жалеть или успокаивать. Юля взяла на себя управление делом в самый сложный момент, а потом мягко показала Олегу, что дальше он справится сам. И открыла свадебный салон. Теперь у них смешной карапуз и дом над рекой.

Неужели Юля тогда не ошиблась и Олег действительно что-то чувствовал к столичной звезде, чьи выпуски новостей никогда не пропускал?

Эва опустила взгляд на прозрачный пакет с вещами Анны, который ей отдал дежурный следователь, не став проверять, действительно ли она сестра. Нелепо вышло. Они немного подправили реальность только для того, чтобы пройти в палату. Иначе не помогало даже удостоверение Савицкого, которое открывало двери в его районе. А потом вышла заведующая отделением и оказалось, что она с мужем ходила на концерт Федора и осталась в восторге.

Эва не стала спорить, когда Олег представил ее сестрой. Врач удивилась. А Савицкий уверенно кивнул:

— Двоюродная. Родных у нее не осталось.

— Да, — согласилась врач. Мы когда осознали, кто это, вообще не понимали, кому звонить. Родни у нее нет. Набрали на телевидение.

— Может надо что-то купить?

— Шутите? Дело на контроле у первых лиц. Все, что возможно сделать, мы сделаем, но в этом случае, решать не нам.

Из больницы они втроем вышли молча. У входа стояло несколько человек с цветами для Анны и невысокая полненькая санитарка отгоняла их от двери:

— Насмотрятся фильмов иностранных и несут цветы. Ну кто вам разрешит их тут ставить? В церковь несите. Там всегда в цветах нужда есть. И то от вас больше пользы будет.

Эва опустилась на заднее сиденье серого джипа и посмотрела на прозрачный пакет.

— Я не могу просто так забрать ее вещи. Это неправильно. Нужно передать их Константину Лебедеву. Он ее жених, если верить газетам.

Олег помрачнел, но спорить не стал. Он достал свой телефон и через минуту быстрого поиска по базам продиктовал Эве нужные цифры.

Эва набрала номер. Гудки шли мучительно долго. Наконец, на том конце раздался напряженный уставший голос.

— Да. Слушаю.

— Константин Эдуардович? Это Эва Смоловская. Вы не знаете меня, но мы вчера с Анной виделись на приеме. Я сейчас в больнице.

— Что-то случилось? — напрягся его голос его больше.

— С того момента, как вы уехали, ничего.

В трубке повисла раздраженная пауза, а затем раздался тяжелый вздох.

— Эва, вы сказали? Я уже связался с главврачом и все оплатил. Как только ее переведут из реанимации, для нее подготовят ВИП-палату. Если нужно еще что-то говорите, но не отнимайте мое время. Я и так выпал на полдня.

Эву передернуло от этого делового тона, в котором не было ни капли живого горя.

— Я звоню по поводу ее личных вещей, — сухо произнесла она. — Мне передали по ошибке ее вещи. И мы могли бы привезти их вам. Сумочка, телефон.

— Врачи ясно сказали: травмы несовместимы с нормальной жизнью, прогнозы самые мрачные. Вы правда считаете, что ей сейчас понадобится сумочка? Заберите себе. Или отдайте медсестрам. Мне надо идти. Анна бы так и сделала… Она часто отдавала свои дорогие помады гримершам, даже не распечатав. Зачем-то постоянно их покупала, а потом раздавала.

Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было что-то большее, чем усталость. Речь его на мгновение стала сбивчивой. Но только на секунду. Потом в голос снова вернулись бетон, сроки и деловая спешка.

Константину, наверное, льстило внимание блистательной королевы эфира. Он восхищался Анной, гордился ею, любил быть рядом с такой женщиной. Но, похоже, этого оказалось недостаточно, чтобы выдержать ее беду. И теперь вместо того, чтобы сидеть у постели изувеченной женщины, не зная, откроет ли она когда-нибудь глаза, он прятался от этой боли в единственном понятном ему мире — в чертежах, новых домах и своих котлованах.

Эва бросила быстрый взгляд на Федора и Олега, молчавших на передних сиденьях, и мягко продолжила:

— Константин, в ее вещах есть старинный кулон. Металлическая лодочка с птицей. На первый взгляд, это очень редкая и дорогая антикварная вещь. Я не могу ее просто так оставить себе.

— Дорогая? — голос Лебедева неуловимо изменился, в нем прорезалось искреннее удивление. — Правда? В любом случае, оставьте. Я подарил эту штуку Анне вчера вечером.

Эва нахмурилась, чувствуя, как холодный металл кулона в ладони словно потяжелел. — Где вы его купили?

— Купил? — Лебедев коротко, невесело усмехнулся. — Да нет. Я строю новый микрорайон. Аня не говорила? Вчера в одном из котлованов нашел. Она любила такие штуки. Сказала: «Он будет моим талисманом». А вышло вон как. Эта штука правда имеет какую-то ценность?

— Нужна серьезная экспертиза, — осторожно, взвешивая каждое слово, ответила Эва. — Но предварительно — да. Понимаете… Анна написала мне сегодня в два часа ночи. Она написала, что эта вещь не дает ей покоя. Я антиквар. Она выехала на трассу, чтобы привезти кулон мне.

На том конце провода повисла звенящая тишина. А затем Лебедев, взяв себя окончательно в руки, произнес ровным, лишенным всяких сомнений прагматичным тоном:

— Ну вот и решилось все. Раз Анна так хотела показать кулон вам, и он уже у вас в руках, значит, вопрос закрыт. Забирайте. Спасибо, что позвонили и приехали к ней, Эва.

— До свидания, Константин, — тихо сказала Эва и нажала отбой.

Идеальная светская картинка рассыпалась в прах. Пока Анна отчаянно цеплялась за жизнь в палате, мужчина, собиравшийся назвать ее женой, хладнокровно списывал ее со счетов, как убыточный актив, чтобы вернуться к стройке. Платонова была холодной и резкой, но такого она точно не заслужила.

— Почему она выехала ночью? — нахмурился Федор, заводя мотор. — Никак не могу понять что такого в этом кулоне, что не могло подождать до утра?

— Не знаю, — задумчиво протянула Эва. — Сама идея лодочки не уникальна. Такие образы встречались в раннем Средневековье. Лодка могла быть знаком перехода, дороги между мирами, защиты. Но эта форма она странная. Точно не местная. И птица на носу совсем не похожа на привычный славянский мотив. Такие кулоны в IX–XI веках считали чем-то вроде амулетов. Люди тогда верили, что вещи могут хранить силу близких и защищать.

Она помолчала, глядя в окно, и добавила: — Странно, что у Анны никого не было. Она всегда казалась такой уверенной, самодостаточной. Я никогда не думала, что она могла быть одинока.

С переднего сиденья водителя донесся голос Олега.

— Одиночество — это не отсутствие людей вокруг, Эва, — Савицкий неотрывно смотрел в лобовое стекло. — Одиночество — это форма защиты. Идеальная, непробиваемая броня от боли. Когда тебе некого терять, тебя невозможно уничтожить.

Эва удивленно посмотрела на затылок майора. В его голосе прозвучало что-то такое глубокое, что ей стало не по себе. Он наверняка хорошо разбирался в этом вопросе. Вряд ли отец-милиционер мог компенсировать отсутствие матери. И брата. Они так мало о нем знают, хотя последние два года Федор и Олег говорили часами. И Савицкий с Юлей даже приезжали к ним в Питер. Юля никак не могла взять в толк почему там тротуар называют поребриком, а подъезды парадным, а вот Олег быстро привык.

Теперь он молчал, стиснув челюсти. И Эва видела, как напряжены его плечи.

В памяти Олега против воли всплыли обрывки воспоминаний тридцатилетней давности. Холодные коридоры школы, смеющиеся задиры. И маленькая, отчаянно одинокая девочка, которая дралась с мальчишками до первой крови, только бы не показывать своих слез. Они оба были волчатами, запертыми в клетке своей никому ненужности.

Спустя десятилетия, глядя на экран телевизора, он так и не смог до конца понять, почему глядя на эту недосягаемую, безупречную Снежную королеву эфира — всегда вспоминал ту девочку. Ничто в глянцевой Анне Платоновой не напоминало угловатую, колючую Аню из его прошлого. Ничто, кроме, пожалуй, этого отчаянно-упрямого взгляда, который она бросала в камеру.

Савицкий моргнул, прогоняя наваждение, и ровным голосом произнес:

— Да обычная лодочка. Даже у нас есть такие. В каждом районе что-нибудь выкопают, потом половина города начинает видеть в этом «знак судьбы».

Он на секунду замолчал, словно перебирая в памяти местные легенды.

— У вас не может быть таких, — безапелляционно парировала Эва. Это не славянский символ. У славян лодочка — тоже традиционный символ и такие кулоны были. Но только форма их совсем другая. Да и птица на кулоне степная. Ты ошибаешься, Олег.

— На старом камне точно такая же выбита. На границе леса. Еще пацанами туда бегали. Старики говорили: не ходите к старому дубу, там граница миров. А на том месте и дуба-то старого никогда не было.

— К какому дубу? — растерялась Эва.

— Я же говорю, к тому, которого не было. Это как с обезьянами, понимаешь?

— Нет. При чем тут обезьяны?

— Ни при чем, — буркнул Олег.

— А я помню эту историю, — вмешался Федор. — Обезьян приучили не лезть за бананами: стоило одной полезть, остальных обливали ледяной водой. Потом воду убрали, старых обезьян постепенно заменили новыми, но никто все равно не лез. Те, кто сидел в клетке раньше, били любого, кто пытался подняться. Просто потому, что так было заведено.

— Вот и с дубом так, — отрывисто сказал Олег, включая поворотник. — Может, когда-то он и правда был, и к нему запрещали ходить не зря. А потом дуб исчез, причина забылась, а запрет остался.

— Хотя, если честно, — хмыкнул Федор, — есть версия, что и сам этот эксперимент придумали задним числом.

— Неважно, — отрезал Олег. — Суть та же. Старые страхи живут дольше тех, кто их придумал. В общем, был там дуб или нет — не знаю. Но место есть. И лодка на камне тоже есть. Это я помню точно.

— В ваших местах не могло быть такой лодки, как на кулоне. Это исключено, — Эва была уверена, что Олег ошибается в деталях сейчас.

— Я может и не эксперт в антиквариате, но опыт следователя, плюс нормальная деревенская чуйка, умноженная на интеллигентную родню и целого антиквара в семье, дает удивительные результаты.

Эва не рассмеялась и Савицкий пожал плечами, не сразу уловив, почему она так напряглась.

— Ты нам никогда не рассказывал про дубраву, — повернул голову Федор.

— Да что там рассказывать, — отмахнулся Олег. — Местные страшилки. Туда никто особо не суется. Болота, тропы, считай, нет, да и делать там нечего.

— Далеко от замка? — вдруг спросила Эва.

— Минут тридцать пешком. Там красиво, но Юля говорит, что жутковато. Низина самая, часто туманы бывают. Река рассекается на несколько рукавов. Русло извивается, деревья нависают буквально над краями. Можно и на машине попробовать, но не трасса там, сразу скажу.

Эва медленно перевела взгляд на кулон в своей ладони. Лодка. Птица. Темный, стертый временем металл. И вдруг в голове словно со щелчком встал на место недостающий фрагмент пазла.

В ночном сообщении Анна писала: «Я хочу показать вам кое-что недалеко от замка». Она не просто везла антиквару странную вещь. Она нашла связь.

Анна ехала к конкретному месту.

Эва смотрела на проплывающие за окном машины, темные нависающие ели и думала о случившемся. А где-то там, в оглушающей тишине палаты интенсивной терапии, Анна Платонова ничего больше не знала ни о кулоне, ни о молчаливом предательстве Лебедева.

Она вообще больше не знала, кто она такая.

Вокруг не было ни белых потолков, ни ритмичного писка аппаратуры. Была только плотная, обволакивающая толща воды и тумана. Анна пыталась вдохнуть, но легкие горели огнем. Она барахталась в этом вязком мареве, не понимая, где верх, а где дно.

Здесь не было логики. Не было связных картинок или воспоминаний о свете софитов. Были только первобытные, телесные ощущения, обрушившиеся на нее с пугающей ясностью.

Ее ноздри вдруг уловили едкий, горький запах дыма. Не того дыма, что бывает от дорогих сигарет на светских раутах, а страшный запах горящего сырого дерева и паленой плоти.

На языке расцвел ржавый, густой вкус крови.

Анна попыталась закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался лишь глухой, сорванный хрип. Что-то тяжелое, шершавое и удушающее лежало на ее лице. Ткань. Плотная черная ткань, сквозь которую не пробивался ни один луч света. Она попыталась сорвать ее, но руки не слушались.

И вдруг сквозь шум невидимой реки и гулкие удары собственного сердца она услышала голос. Мужской, хриплый, полный отчаяния голос, который пробивался к ней сквозь тысячелетие.

Кто-то звал ее. Но не тем именем, к которому она привыкла.

Этот голос не кричал: «Анна!».

В темноте, где у нее больше не было лица, чужой голос снова и снова отчаянно требовал: — Где ты?

Пальцы Анны на больничной простыне судорожно сжались. Она не знала его имени. Но почему-то именно от него по ее истерзанному телу, сквозь кому и темноту, прошла спасительная, обжигающая волна тепла.