Анна решительно толкнула тяжелую стеклянную дверь медиацентра и сделала шаг внутрь.

Прохладный, кондиционированный воздух мгновенно ударил в лицо, принеся с собой до боли знакомый, почти родной запах кофе из автомата и дорогого парфюма. В просторном вестибюле, как обычно, царила предэфирная суета. По коридору с криками пробежал молоденький администратор с ворохом распечатанных сценариев, у диванчиков в фойе кто-то громко смеялся. Но стоило Анне подойти к линии контроля, как этот привычный гул на долю секунды… споткнулся.

— Доброе утро, — негромко произнесла она, обращаясь к сидевшему за стеклом дежурному.

Ее новый голос — гортанный, низкий, со странной глубокой хрипотцой, заработанной в майской аварии на двадцать пятом километре Брестской трассы, — прозвучал в фойе даже для нее самой неожиданно весомо.

Молоденький милиционер на посту охраны, который сменился на канале всего месяц назад и ни разу не видел ее вживую, удивленно поднял глаза от журнала. Он скользнул взглядом по ее лицу. Три месяца реанимации, тишины и пластических операций стерли явное уродство, но навсегда уничтожили былую мягкость и безупречный глянец, который так любили камеры. Пластика не вернула прежнюю красоту.

Милиционер на секунду замешкался, завороженный этим ровным, спокойным взглядом, но Анна не стала ждать. Она достала из кармана жакета свой старый электронный пропуск, приложила его к темному пластику валидатора и, дождавшись короткого писка, уверенно прошла через турникет.

Новость о том, что Платонова вернулась, покатилась по этажам со скоростью лесного пожара. Сплетни, которые целых три месяца бурлили у кулеров, мгновенно затихали, стоило ее фигуре показаться в дверях редакций. Коллеги, которые за время ее отсутствия успели окончательно поделить эфирные часы и списать ее в утиль, теперь испуганно оборачивались. Они ждали увидеть сломленную, плачущую калеку в черных очках, пришедшую умолять о пособии. А вместо нее по коридору шла женщина с обнаженными шрамами и прямой спиной.

Анна была в безупречно скроенном, глухом черном брючном костюме из тяжелой, абсолютно матовой ткани, которая словно поглощала, а не отражала искусственный свет вестибюля. Свободный силуэт, строгие линии, закрытый шелковый топ цвета графита под жакетом — тотальный черный цвет, вытащенный из прошлой, доаварийной жизни, теперь работал как глухая броня, отсекающая от нее чужие взгляды. На его фоне ее кожа казалась фарфорово-бледной, а тонкие, побелевшие нити шрамов на левой скуле выглядели не как уродство, а как боевой окрас хищника, вернувшегося на свою территорию.

И в этот момент на всех этажах телецентра включилась великая, удушающая и лицемерная телевизионная жалость, которую так боялась не выдержать Анна в первые недели после случившегося. Она хлынула на нее волной, захлестывая и сбивая на ходу.

— Анечка! Боже мой, Анечка! — к ней со слезами на глазах подлетела Жанна, редактор утреннего шоу, та, что еще в июне строчила Родиону служебные записки о «необходимости срочного омоложения кадра и команды». Жанна попыталась схватить ее за локоть, заглядывая в лицо с благовейным ужасом. — Живая! Наша ты девочка… Я как узнала про двадцать пятый километр, я спать не могла, у меня давление подскочило, таблетки горстями пила! Я ведь за тебя даже свечку сходила в церковь поставила, святому Пантелеймону молилась, плакала прямо у иконы!..

— Аня, дорогая! — тут же протиснулся сквозь турникеты музыкальный продюсер Вадим, пряча за суетливой жестикуляцией бегающие глаза. — Мы же тут все с ума сходили! Каждый день в приемную звонили, узнавали, как ты. Я так переживал, так близко к сердцу принял, что у меня самого старая язва открылась… Ну слава богу, шрамы… шрамы — это ерунда, сейчас все замазывают, фотошопят, главное — сама на ногах!

Анна стояла посреди этого внезапно образовавшегося живого коридора, и ее окатывало волнами их дорогого парфюма и приторного сочувствия. И вдруг внутри нее что-то щелкнуло. Остро, отчетливо, со звонким ментальным звуком.

Она впервые в жизни поняла, что все они, кричащие сейчас наперебой о своих страданиях и переживаниях, говорят не о ней. Ни разу, ни единым словом — не про нее. Они все говорили про себя.

В этих округлившихся глазах, в набожных вздохах, во внезапно открывшихся язвах и походах в церковь не было ни капли сострадания к Анне Платоновой. Это был их собственный, первобытный, дикий страх. Страх успешных, сытых, глянцевых людей перед внезапной, слепой катастрофой, которая может выбрать любого. Они смотрели на ее измененное лицо, на жесткую линию скулы и мелко дрожали от ужаса, понимая: на месте этого искореженного авто мог быть их собственный. Они заклинали свой собственный страх, выстраивая между собой и тем, что случилось с ней стену из фальшивых слов и чужого подскочившего давления.

Из всей этой огромной, годами улыбавшейся ей толпы настоящей была только Эва. Эва, которая не жалела громко и не рыдала напоказ. Она просто приезжала в больницу каждый раз, когда могла. И сколько бы раз Анна в припадках глухой ярости и беспомощности ни выгоняла ее из палаты, швыряя в стену подушки, Эва молча возвращалась. Она не обижалась. Открывала окно, проветривала душную комнату от запаха лекарств, подавала воду, поправляла простыни и тихо сидела рядом, принимая на себя чужую боль без лишних слов.

И еще, конечно, ее Строитель. Ворчливый, грубоватый мужик из соседней палаты. Он не заглядывал ей в глаза с благоговейным ужасом. Она не могла тогда видеть, но точно чувствовала это. Он просто хрипло орал на весь коридор, когда у нее заканчивался физраствор, таскал суп в термосе, спрашивал, была ли она когда-нибудь влюблена до дрожи, и возвращал ей ощущение того, что она все еще жива.

Анна мягко, но железно убрала руку Жанны со своего локтя.

— Спасибо за молитвы, Жанна. Рада, что твое давление пришло в норму, — негромко произнесла она.

Ее гортанный, изменившийся голос заставил толпу мгновенно притихнуть. Кто-то зажмурил глаза, кто-то прикрыл губы ладонью, реагируя на изменившийся голос. Но ее слова звучали твердо. Она решила, что выдержит этот день, чего бы ей это ни стоило.

— Извините, коллеги. Полагаю, меня ждет Родион Казимирович.

Она пошла дальше по длинному коридору, и эта ее новая, бесшумная походка заставляла людей испуганно вжимать головы в плечи. Прежний глянец был разрушен, и Анна решительно, без стука, толкнула современную серую дверь и вошла к человеку, когда-то вызывавшему трепет даже у нее.

В кабинете было прохладно. Родион Казимирович сидел за своим массивным графитовым столом, благодушно откинувшись на кожаную спинку кресла. Чуть левее, в гостевом кресле, склонившись над распечатками рейтингов, сидела Снежана в безупречном белом костюме. На ее лице блуждала мягкая улыбка. Они что-то тихо обсуждали, когда дверь распахнулась, и появление Анны в тотальном черном мгновенно раскололо пространство кабинета надвое, столкнувшись с сияющим, белоснежным нарядом конкурентки.

Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком.

На мгновение в комнате воцарилась такая оглушительная тишина, что стало слышно, как шуршат лопасти кондиционера. Добродушная, дядюшкина маска Родиона Казимировича сползла с него с каким-то почти физически ощутимым треском. Глаза его округлились, губы дернулись, а рука судорожно сжала в пальцах ручку. Он смотрел на ее новые, острые, лишенные прежней округлости скулы, на тонкую нить шрама, и в его взгляде на долю секунды полыхнул самый настоящий страх. Страх человека, который увидел восставшего из могилы.

Снежана мгновенно подобралась. Ее торжествующая улыбка замерла, превратившись в гримасу, а ледяные глаза сузились. Вся ее спесь, все ее трехмесячное превосходство пошатнулось от одного только вида этой бесшумной, замершей перед ними фигуры.

Первым совладал с собой Родион Казимирович. Он шумно выдохнул, стремительно поднялся из-за стола и раскинул руки для объятий, на ходу натягивая обратно свою привычную, заботливую маску:

— Анечка! Девочка моя! Какое счастье! — его голос так и сочился приторным, фальшивым медом. Он сделал шаг навстречу, но, натолкнувшись на ее абсолютно зрячий, ледяной и неподвижный взгляд, остановился на полпути. — Мы… мы ведь не ждали тебя так рано! Профессор говорил, что реабилитация займет куда больше времени. Звонил мне с утра, заверял, что клиника делает все возможное для нашей главной звезды… Какое чудо, боже мой, шрамы почти не видны… Настоящий триумф медицины!

Следом с виноватым видом вскочила Снежана, будто тоже собиралась обнять ее.

— Здравствуй, Родион Казимирович, — тихо произнесла Анна, без приглашения присаживаясь в свободное кресло с другой стороны стола.

Ее новый, гортанный голос прозвучал в замкнутом пространстве кабинета зловеще и твердо.

— Шрамы видны. И мы оба это знаем. Но спасибо, что волновались за меня и звонили в клинику.

Снежана снова опустилась в кресло. Ее длинные наманикюренные ногти впились в листы с рейтингами, слегка сминая бумагу.

— Привет, Анна. С возвращением. Мы тут как раз сетку вещания переверстывали…

— Я вижу, что вы переверстывали, — Анна даже не повернула головы в ее сторону, продолжая держать в прицеле глаза начальника. — Я вернулась на работу, Родион Казимирович. Три месяца кончились. Пора возвращаться в строй.

Шеф поспешно закивал, суетливо указывая ей на глубокое кожаное кресло, хотя она уже сидела:

— Конечно, конечно, Анечка! Тебе нельзя перенапрягаться. Мы тебя не бросим, ты же наш золотой фонд… Точнее, твой невероятный опыт — это то, на чем держится вся наша служба! Но сама понимаешь, прайм-тайм — штука жестокая, безжалостная. Зритель у нас капризный, ему нужна сказка, безупречность в каждом кадре… Камера утрирует любые мелочи, а тебе нужен покой, никакого стресса, никаких софитов. Я уже все продумал! Специально под тебя мы расширяем архивный отдел. Будешь шеф-редактором аналитики. В тишине, в отдельном кабинете, без этой сумасшедшей вечной беготни за рейтингами. Будешь писать тексты, вести стратегическое планирование… С твоим-то уникальным умом! Вот Снежане как раз подводки к вечернему блоку нужно готовить, у нее хронометраж горит, девочке помогать надо, направлять… Без тебя у нас совсем не та глубина в текстах стала.

Анна слушала его, и остатки ее недавних сомнений в собственной адекватности мгновенно испарились, выжженные чистой, звенящей титановой яростью. Снежана не была гением. И Родион ценил в ней не скрытый талант. Он ценил ее пустоту и готовность выполнять любые, самые странные приказы. Шеф аккуратно, чужими руками отодвигал ее, Анну, в темную архивную каморку, заставляя стать невидимой прислугой, пишущей тексты для этой куклы. Точно так же, как Донну тысячу лет назад закрыли в каморке за княжескими покоями.

Но она не Донна.

И у нее есть свой план.

Анна сделала медленный вдох и впервые за весь разговор позволила себе улыбнуться одними уголками тонких, жестких губ.

— Хорошо, Родион Казимирович, — негромко, но так отчетливо, что Снежана вздрогнула, произнесла она. — Раз каналу нужна аналитика, я займусь аналитикой. Показывайте мою новую каморку.

Снежана поспешно опустила глаза в распечатки рейтингов, но Анна успела заметить: та поняла, что согласие прозвучало слишком легко.

Она согласилась. Легко и слишком спокойно, заставив Родиона облегченно выдохнуть и вытереть пот со лба. Он подумал, что уговорил ее, что она сломана. Он не знал, что, добровольно спускаясь в этот подвал, она получала доступ ко всем скрытым механизмам его сцены. Он не знал, что простой вопрос незнакомца в больнице заставил ее вспомнить, что именно насторожило ее в съемках Андрея Рудницкого. И она собиралась довести свое расследование до конца.

Но для этого ей придется играть.

Резко развернувшись на каблуках, Анна пошла к выходу, даже не взглянув на бледную, застывшую в углу Снежану.

У самого выхода, в темном коридоре возле монтажной студии, она нос к носу столкнулась с Пашкой. Начальник операторского отдела, заметив ее, трусливо дернулся, едва не выронив из рук штатив. Его лицо мгновенно стало землисто-серым, а пальцы мелко задрожали.

Анна смотрела на него и вдруг с пугающей ясностью вспомнила, как еще весной спрашивала у него, что нового жена посадила на даче, как сын закончил музыкалку и удалось ли им наконец починить старый забор у дома. Обычные, смешные, человеческие разговоры у кофейного автомата. Маленькая близость, из которой годами складывается иллюзия доверия.

А теперь Пашка не смотрел ей в глаза. Он смотрел на ее шрамы, и в этом взгляде было столько вины и панического страха, что у Анны не осталось сомнений.

Похоже, Пашка сдал ее Родиону перед аварией. Похоже, он знал, за что ее убивали. Теперь сомнения Савицкого в случайности ее аварии обретали совсем новое значение. Но нужно было понять, кто и как это сделал. И главное — зачем?

Анна остановилась напротив него всего на секунду. Она не сказала ни слова, просто смерила его долгим, тяжелым взглядом зрячего, опасного человека.

Выйдя на пандус телецентра, Анна жадно глотнула горячий, пахнущий грозой августовский воздух. Некогда любимое и родное место теперь душило ее, хотя за три месяца здесь не изменилось ничего.

Изменилась она.

И теперь ей было куда возвращаться.

Не в эфир.

В тень.