Щелчок медицинских ножниц прозвучал в тишине палаты неестественно громко. Анна вздрогнула, но тут же заставила себя замереть, крепко сжав пальцами край жесткого больничного матраса.

— Ну вот и все, Анна. Самый сложный этап позади, — голос профессора был спокоен, но в его интонациях угадывалась глубокая, свинцовая усталость человека, который трое суток не выходил из клиники. — Сейчас я начну снимать слои. Глаза пока не открывайте. Свет в палате я приглушил до минимума, но сетчатке все равно нужно время, чтобы привыкнуть.

Анна молчала. Ее слух, обострившийся за дни вынужденного затворничества, жадно ловил звуки за пределами темного кокона. Она ждала. Ждала, что вот сейчас в коридоре раздадутся знакомые, чуть шаркающие шаги, скрипнет дверь, и в палату войдет ее ворчливый Строитель со своим неизменным контейнером. Ей так нужно было, чтобы в эту секунду он просто стоял рядом. Чтобы она увидела его простое уверенное лицо и поняла, что напридумала себе ерунды. Поняла, что на нее можно смотреть даже в таком состоянии.

После их последнего разговора, когда она поймала его на знании ее настоящего имени, между ними повисло невыносимое, удушливое облако недосказанности. Ей хотелось верить в его глупую, шитую белыми нитками ложь про медсестру на посту. Очень хотелось. Потому что без этой лжи реальность становилась пугающей.

— Снимаю бинокулярную повязку, — предупредил профессор.

Анна почувствовала, как с ее лица уходит привычная, давящая тяжесть марли. Прохладный воздух клиники коснулся кожи, и рубцы на щеке тут же отозвались легким, ноющим зудом.

— А теперь очень медленно, Анна… Попробуйте приоткрыть веки. Не спешите.

Она сделала глубокий вдох и решилась.

Сначала была боль — резкая, колющая вспышка, заставившая ее зажмуриться и тихо застонать. Но сквозь эту боль пробилось то, о чем она молилась все это время, — свет.

Настоящий, живой свет.

— Еще раз, Анна. Спокойно. Смотрите на меня.

Она снова открыла глаза. Белое, расплывчатое марево перед ней медленно начало собираться в контуры. Силуэт врача в зеленоватом хирургическом костюме. Блеск никелированной стойки капельницы. Очертания окна и тяжелых штор. Мир возвращался к ней — пока еще зыбкий, болезненный, но настоящий.

Третий контур загадочного инженера и руки хирургов сделали невозможное: сетчатка откликнулась на свет.

— Великолепно. Зрачковый рефлекс идеальный, — выдохнул профессор, и по палате прокатился невидимый гул облегчения — ассистенты и медсестры до этого беззвучно стоявшие у входа в палату наконец задышали. — С возвращением в мир зрячих, Анна.

По правилам любой телевизионной драмы, в которых она когда-то была главной королевой, ее первым требованием должно было стать зеркало. Она должна была броситься разглядывать то, что осталось от ее лица, за которое ее любили миллионы. Но Анна даже не повернула голову в сторону тумбочки.

Она сглотнула пересохшим горлом, привыкая к своему новому состоянию:

— Когда вы меня выпишите?

— Вы торопитесь, Анна Владимировна. Давайте немного понаблюдаем, дадим вам время на восстановление.

— Я могу выйти в коридор?

Профессор удивленно нахмурился, откладывая марлевые салфетки в лоток.

— Пока нежелательно. Вам нужен покой.

— А сосед из двадцать восьмой? — перебила она, и ее взгляд, став уже по-прежнему острым и цепким, замер на лице стоявшей у дверей Изольды Романовны. — Строитель. У вас лежит парень такой. Позовите его. Он обещал зайти, когда с меня снимут бинты.

Пожилая, строгая медсестра отвела глаза и неловко переступила с ноги на ногу.

— Так выписался он… Еще вчера вечером. Собрал свои вещи и ушел.

Ледяная, пустая волна ударила Анну в грудь с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Мир, только что обретенный и яркий, вдруг показался ей выцветшим и чужим.

Он ушел.

Просто сбежал, даже не взглянув на нее на свету.

Тот, кто кормил ее с ложки, кто держал за руку в самые черные минуты отчаяния, кто заставлял верить, что под разбитой витриной фасада скрываются титановые стены.

«Испугался… — подумала она, и губы ее горько изломились. — Испугался того, что я не поверю в его байку про медсестру? Или испугался, что я увижу его жалость, когда он смотрит на шрамы, которыми меня наградила авария?»

— Он… совсем ничего не оставил? — тихо, сипя сорванными связками, спросила она.

Изольда Романовна суетливо полезла в карман крахмального халата и достала сложенный вчетверо лист.

— Просил передать лично вам. В руки. Когда повязку снимут.

Анна выхватила листок. Пальцы заметно дрожали. Строчки плыли перед глазами, но она впилась взглядом в буквы, написанные крупным, размашистым, совершенно не подходящим простому работяге почерком:

«В темноте ты была настоящей. Не потеряй это на свету. Я построил и отремонтировал все, что мог. Дальше — сама. Твой Кто-нибудь».

И все.

Ни номера телефона, ни имени, ни единого шанса найти его в двухмиллионном городе. Он просто вытащил ее со дна омута, пересобрал ей душу и бросил на самом краю, заставив сделать первый шаг самостоятельно.

Обида мгновенно сгорела, выжженная яростной, спасительной злостью. Жалость к себе умерла прямо там, на больничной койке. Анна медленно опустила руку с запиской и повернулась к профессору.

— Дайте мне зеркало.

— Анна, может быть, не стоит прямо сейчас? — попытался остановить ее врач. — Ткани еще отечные после операции, нужно время.

— Зеркало. Живо.

Медсестра дрожащими руками протянула ей небольшое круглое зеркальце. Анна взяла его за пластиковую ручку и поднесла к лицу.

Оттуда, из глубины амальгамы, на нее смотрела совершенно чужая, незнакомая женщина. Изуродованная линия левой скулы, рваный багровый рубец, уходящий под подбородок, стянутая, потерявшая былую безупречность кожа.

Того идеального, глянцевого лица Анны Платоновой, которое приносило телеканалу миллионные рейтинги, больше не существовало. Оно разбилось на двадцать пятом километре трассы.

Но ее глаза…

Ее глаза, освобожденные от контуров темноты, смотрели на это новое уродство без единой слезы. В них горел холодный, жесткий и опасный огонь человека, которому больше нечего терять.

Витрина разбита.

Но несущие стены из титана остались целы.

— Оформляйте выписку, профессор, — Анна отложила зеркало в сторону и оно жалобно звякнуло о тумбочку. — Под мою расписку. Я понимаю риски.

— Анна Владимировна, это неразумно, — устало сказал он. — После такой операции вам нужен покой, капли по схеме, контроль давления и хотя бы еще сутки наблюдения.

— Я не собираюсь прыгать с парашютом, профессор. Я поеду домой, лягу в темной комнате и буду выполнять все назначения. Но оставаться здесь не могу.

Профессор помолчал. Потом тяжело вздохнул.

— Тогда контрольный осмотр через сорок минут, назначения под подпись, защитные очки и ежедневный осмотр в течение недели. При малейшей боли, вспышках, пятнах или ухудшении зрения — немедленно назад.

— Согласна.

— И вас должен кто-то забрать.

— Мне вызовут такси.

Профессор, застигнутый врасплох ее ледяной решимостью, замялся. Он переступил с ноги на ногу, бросив быстрый, затравленный взгляд на дверь палаты. Человек почтенный и заслуженный, в этой элитной клинике он тем не менее оставался заложником, зажатым в тиски между медиамагнатами вроде Родиона Казимировича, который донимал звонками о том, достаточно ли хороша эта клиника для их главной звезды, и строительным олигархом уровня Лебедева.

А еще был странный Демидов, которому зачем-то понадобилось лежать в соседнем боксе под чужим именем и кормить пациентку супом, будто это тоже входило в его личный протокол спасения.

Профессор вздохнул, собираясь с мыслями.

— Анна Владимировна, но как же… Константин отправит за вами машину, он лично просил проконтролировать. Звонил мне с утра. Что я должен сказать Лебедеву?

Анна тихо, горько усмехнулась, и этот звук, прорвавшийся сквозь ее новый гортанный голос, прозвучал зловеще. Она прекрасно знала своего бывшего жениха. Знала, как для него важна идеальная картинка и как сильно его пугает малейший изъян в его выверенном мире бизнеса.

— Так и скажите ему, профессор. Скажите, что я уехала на такси в свою квартиру. Вы даже не представляете, какое одолжение вы ему этим сделаете. И какое облегчение Костя сейчас испытает.

Врач промолчал, но в его глазах промелькнуло мгновенное, понимающее сочувствие. Он кивнул медсестре, и та поспешно побежала к посту — вызывать городскую службу перевозок на запланированное время.

Костя Лебедев любил витрины. Интерес к разбитому, треснувшему хрусталю его инвестиционный план не предусматривал.