До сегодняшнего утра, дома, в четырех стенах своей пустой квартиры, Анне казалось, что она справилась. За три месяца операций, перевязок, зеркальных табу и липкого лихорадочного бреда она выстроила внутри себя безупречную, как ей думалось, ментальную оборону. Она внушила себе, что смирилась.

Полноэкранный прайм-тайм — это прерогатива идеальных, глянцевых, биологически безупречных людей. Любая камера высокой четкости безжалостна: она утрирует малейшую тень, превращает микроскопическую асимметрию в уродство, а глубокий шрам — в катастрофу. Анна Платонова, лицо главного телеканала страны, знала эти правила наизусть. Ей казалось, что она добровольно застегнула на себе глухой черный костюм, как траур по прежней жизни, и была готова просто пересчитывать архивные папки.

Но одно дело — сдаться в тишине закрытой квартиры.

И совсем другое — очутиться внутри работающего, пульсирующего механизма телецентра.

Здесь не просто жили новостями — в этом месте ими дышали. По всем этажам, в каждом кабинете, монтажке, гримерке и даже в буфете непрерывно, без звука или со звуком, мерцали плазменные панели. Канал круглосуточно транслировал сам себя. Каждый прямой эфир здесь был общим событием. Стоило начаться дневному информационному блоку, как редакторы, ассистенты, звуковики и операторы приникали к экранам, бурно, до хрипоты обсуждая каждый кадр.

— Пашка опять свет завалил на общем плане!

— Снежана на третьей минуте оговорилась, вы слышали? Зажевала подводку!

— Да нормально, зато посмотри, как на ней сидит этот изумрудный жакет, камера ее просто обожает, рейтинги прут.

Они спорили, смеялись, перехватывали на лету рабочие моменты, шутили. Но стоило Анне бесшумно, словно черная матовая тень, показаться в дверях редакции или пройти по коридору, как этот живой, вибрирующий гул спотыкался. Люди мгновенно замолкали. Разговоры об эфирах, платьях и софитах обрывались на полуслове. Коллеги поспешно отводили глаза, а когда снова поднимали их на Анну, в их взглядах читалось такое невыносимое извинение, от которого у нее внутри все переворачивалось.

Они словно просили прощения за то, что они — целые. За то, что они имеют право обсуждать кадр, в который ей, Анне, путь теперь был заказан навсегда.

Она держалась. На чистом, титановом упрямстве она отработала почти весь день в своем архивном подвале, зарывшись в аналитические отчеты и стратегическое планирование. Она заставила свои пальцы не дрожать, а лицо — оставаться ледяной, неподвижной маской.

До тех пор, пока в четыре часа дня по селектору не прозвучал резкий голос секретаря:

— Всем руководителям отделов и ведущим аналитикам срочно явиться в большую студию на общую летучку.

В студии было душно, несмотря на кондиционеры. Родион Казимирович стоял в центре, под выключенными софитами, и его круглое лицо буквально лучилось сытым, победоносным торжеством. Чуть поодаль, в первом ряду кресел, сидела Снежана. На ней был изумрудный костюм, который она так и не сняла после прямого эфира, а на губах играла уверенная улыбка восходящей примы.

Когда-то Анна сама так улыбалась, видя, как растут рейтинги ее эфиров.

— Коллеги! Друзья! — Родион Казимирович победно взмахнул руками, ловя взгляды присутствующих. — Сегодня день хороших новостей! Ну, во-первых, к нам вернулась наша дорогая Анечка Платонова.

В зале раздались аплодисменты, а в руках Родиона непонятно откуда появились белые розы.

«К прощанию», — почему-то пронеслась в голове Анны непрошеная мысль.

— Ну и во-вторых, — продолжил он, как только аплодисменты затихли, — у меня для вас еще одна потрясающая, грандиозная новость, которая перевернет осенний сезон. Наш холдинг закрыл сделку века. Марк Демидов, глава крупнейшей IТ-империи, заходит к нам как генеральный инвестор. Он вкладывает миллионы в создание принципиально нового, высокотехнологичного медиапроекта. И прямо сейчас мы объявляем кастинг идей!

Студия взорвалась аплодисментами и восторженным шепотом. Редакторы тут же начали переглядываться, набрасывая что-то в блокнотах.

— Разумеется, — Родион многозначительно посмотрел на Снежану, и та едва заметно, кокетливо склонила голову, — лицо у этого проекта должно быть новое, сияющее, соответствующее самым высоким стандартам современной картинки. Но концепцию, движок программы, мы должны представить Демидову уже через неделю. Пока не ясно, будет ли он сам лично этим заниматься или поручит кому-то из своих директоров, но мы с вами помним: если «Демидов-групп» входит в какое-то дело, оно будет успешным! Ищем масштаб, глубину и креативные идеи под наших ведущих. Пишем концепции!

В этот момент Анну накрыло.

Слова Родиона пролетели сквозь нее, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту.

Марк.

Демидов.

Человек, ради одного взгляда которого она пять лет выстраивала свою безупречность. Если бы он объявил этот кастинг год назад, хотя бы полгода назад, она не сомневалась: сумела бы обойти всех. Она написала бы лучшую концепцию, потому что, в отличие от многих ведущих, которые не могли без телесуфлера и вопрос задать, она умела вести сама интервью любой сложности, заставляя гостей раскрываться и создавать вместе с ней потрясающие беседы.

Тогда она была королевой эфира.

А теперь он приходит сюда, на ее канал, приносит свои миллионы и запускает проект всей ее жизни — но для кого-то другого.

И по намекам Родиона Анна прекрасно понимала, на кого сейчас возлагал все надежды ее шеф.

Ревность — дикая, удушливая, унизительная — ударила в голову с такой силой, что побелевшая нить шрама на левой скуле отозвалась острой физической болью. Анне показалось, что ей не хватает воздуха в этой огромной, пахнущей нагретым пластиком студии.

Не дожидаясь окончания летучки, она резко развернулась и, бесшумно ступая по паркету, вышла вон.

Спустившись в свою архивную каморку, Анна с силой захлопнула серую дверь и заперла замок. Пальцы мелко, предательски дрожали. Внутри нее бушевала ярость, смешанная с отчаянием. Она до боли прикусила губу, открыла рабочий ноутбук и лихорадочно, словно в бреду, принялась вбивать в поисковую строку запросы.

Ей нужно было зацепиться хоть за что-то.

Ей нужно было опровергнуть этот безжалостный закон медиамира.

«Ведущие с дефектами лица».

«Дикторы с физическими изъянами».

«Трагедии телеведущих, возвращение в эфир».

Слова замелькали на экране, строчка за строчкой, и с каждой секундой надежда, теплившаяся на самом дне ее разорванного сердца, умирала. Мир был непреклонен. Экран требовал идеальных лиц и безупречных голосов.

Анна наткнулась на архивные статьи о советской дикторской школе. Жестокая, монолитная система Гостелерадио СССР не прощала ничего. Дикторы были витриной государства, идеальными андрогинами без права на старость, усталость или болезнь. Малейший отек, след от аварии — и человека навсегда убирали от щелкающих камер, заменяя молодым, звонким дублером.

Даже Левитан, главный голос огромной страны, со временем стал звучать иначе — тяжелее, старше, глуше. И его постепенно отодвинули от ежедневной передовой линии эфира, оставив торжественные записи, хроники, памятные даты и работу с молодыми дикторами.

Если даже голос эпохи рано или поздно убирали с главного эфира, то что говорить о ней?

Футболиста кормят ноги, а телеведущую — конечно, лицо.

Телевидение сожрало ее, переварило за три месяца и пошло дальше, радостно открывая карманы под миллионы Демидова. Мир уже согласился с ее исчезновением. Земля не остановилась без Анны Платоновой.

Она медленно закрыла ноутбук.

В темноте каморки было слышно только ее прерывистое дыхание. Обида и унижение, терзавшие ее весь день, внезапно начали кристаллизоваться, превращаясь во что-то совершенно иное. Тонкий шрам на скуле перестал ныть. Внутри нее, прямо под ребрами, вместо привычной тоски закипала, распрямляясь, бешеная, титановая ярость.

Они списали ее.

Родион, Снежана, весь этот чертов телецентр… и даже новый проект Демидова, который уже заранее видел вместо нее чужое идеальное лицо.

Они решили, что если разбита витрина, то разрушено все здание.

«Хорошо, — подумала Анна, и на ее жестких, тонких губах появилась холодная рабочая полуулыбка. — Раз вам нужна аналитика, вы ее получите. И раз вы пригласили меня на эту летучку, я тоже могу написать концепцию. Никто ведь не может запретить мне участвовать в кастинге. И никто не запретит придумать программу, где вообще не будет ведущих».

Но уже минуту спустя Анна осознала всю абсурдность своей идеи и бессильно закрыла лицо руками.

На столе завибрировал телефон.