Пробуждение было тяжелым, вязким, словно она выбиралась на поверхность сквозь слой сырого песка. Первым вернулось ощущение давящей, глухой тяжести на лице. Плотная бинокулярная повязка полностью отрезала свет, фиксируя веки и заставляя Анну оставаться внутри собственной темноты. Но эта темнота больше не пугала ее так, как в операционной. На смену панике пришла оглушающая, звенящая тишина после бури.

— Анна, вы меня слышите? — знакомый, уставший голос профессора раздался совсем рядом.

Она попыталась кивнуть, но тело после седации не слушалось. Из пересохшего горла вырвался лишь тихий, надтреснутый хрип:

— Я… вижу? Я буду видеть?

— Об этом мы узнаем через трое суток, когда снимем повязки. Сетчатке нужен абсолютный покой, — профессор мягко коснулся ее запястья, проверяя пульс. — Но то, что вы сейчас в сознании и параметры стабилизировались, — уже чудо. Вы помните, что произошло?

— Аппарат… — Анна сглотнула, так и не привыкнув к своему новому, гортанному голосу. — Аппарат завис. Все кричали. Вы звали кого-то.

Профессор тяжело вздохнул, и Анна услышала, как зашуршал его халат — врач опустился на стул рядом с ее кроватью. В его вздохе было столько пережитого за эти часы перенапряжения, что Анне на секунду показалось, будто они оба едва спаслись из горящего здания.

— Вам просто чертовски не повезло, Анна, — негромко произнес он, и в его голосе послышалась искренняя досада. — Именно в те минуты, когда лазер вошел в активную фазу, на центральные серверы клиники начался мощнейший, беспрецедентный хакерский налет. Заблокировали все: от регистратуры до внутренних систем наблюдения и контроля оборудования. Какая-то цифровая банда пыталась взломать базу данных, парализовав всю больницу. И лазерный интерфейс просто ослеп, потеряв связь с кодом.

Анна замерла под бинтами, вслушиваясь в его слова. Значит, просто роковое совпадение. Обычный налет сетевых грабителей, совпавший с минутами ее главного жизненного выбора.

— Но вам повезло в другом, — продолжил профессор, и в его тоне прорвалось неподдельное восхищение. — Разработчик этой ИИ-системы оказался параноиком в хорошем, высшем смысле этого слова. Любой другой инженер заложил бы один резервный протокол на случай сбоя, ну максимум два. А он создал три. Три независимых контура безопасности, понимаете? Когда автоматика полетела и эти твари из сети смогли пробить второй защитный контур, система была на грани критического сбоя. Еще секунда — и луч выжег бы центральную зону сетчатки. И в этот момент из центра вручную включили третий контур. Тот, о котором не знал никто, кроме самого создателя. Он-то и перехватил ядро алгоритма. Он спас вам зрение, Анна. Нам повезло, что разработчик оказался настолько надежным и ассистировал во время операции лично. Мы вас буквально вытащили с того света.

— Спасибо. Я могу поблагодарить разработчика? Где он сейчас? — тихо спросила она, пытаясь представить сурового, седого академика-конструктора, спасшего ее жизнь из какой-то далекой лаборатории.

— У себя в центре, полагаю, — пожал плечами профессор, поднимаясь. — Такие люди управляют миром через экраны. Отдыхайте, Анна. На сегодня потрясений достаточно.

Когда шаги врача стихли и дверь палаты закрылась, Анна осталась одна. Слова о «трех контурах» и «надежном человеке» крутились в ее голове еще какое-то время. Она и сама не раз, готовясь к интервью, намечала несколько вариантов развития беседы. Искала факты в прошлом своих гостей и пыталась спрогнозировать развитие событий в будущем.

Странно, но Родион Казимирович всегда морщился от этого. Его раздражал ее профессионализм. Странно было вдруг понять это здесь. Зато чей-то чужой педантизм в работе сейчас спас ей жизнь. А может быть, и зрение.

Но постепенно эти мысли отступили, вытесненные нарастающей, глубокой тоской, из которой теперь удавалось вынырнуть лишь на чуть-чуть.

Тихий, едва слышный скрип двери заставил ее сердце екнуть.

В палату вошел кто-то, ступая мягко, почти бесшумно. Запах уличной прохлады, едва уловимый аромат крепкого кофе и чего-то домашнего, теплого мгновенно заполнил стерильное пространство.

— Привет. Предлагаю есть сразу, иначе суп остынет, — глухо, заставляя себя хрипеть сквозь марлю маски, произнес знакомый голос.

У Анны перехватило дыхание. Обида, страх, пережитый ужас операционной — все это вдруг вышло наружу одной горячей волной. Она потянулась рукой на звук, и ее пальцы тут же встретили его жесткую, теплую ладонь. Он не отстранился. Напротив, его пальцы крепко, надежно сжали ее руку, возвращая ей ставшую привычной точку опоры в этой бесконечной черноте.

— Ты пришел только сейчас… Я думала, ты будешь, когда меня повезут на операцию — прошептала она, и пара слезинок все-таки просочилась из-под нижнего края повязки. — Ты обещал нормальный суп из кафе.

— Извини, ездил за нормальным супом, — тихо ответил он.

Анна слышала, как он устроился на стуле у ее кровати, как звякнула пластиковая крышка контейнера. Он осторожно приподнял ее плечи, помогая устроиться повыше на подушках, и его движения были такими бережными, словно она была сделана из тончайшего, треснувшего хрусталя.

Он поднес к ее губам первую ложку. Анна послушно приоткрыла рот, чувствуя вкус домашнего бульона, но еда была лишь предлогом. Ей нужен был этот разговор. Ей нужна была эта близость, ставшая сейчас, в потемках больничной палаты, абсолютной и острой.

— Мне было так страшно там… — призналась она, и ее низкий, измененный голос дрогнул. — Когда аппарат закричал, я подумала, что это все. Конец. Что я навсегда останусь в этой темноте. Без лица, без работы, без прошлого. Ослепшая, никому не нужная тень.

Марк замер. Ложка в его руке на секунду дрогнула. Он смотрел на ее забинтованную голову, на проступающие шрамы у подбородка, и внутри него все выло от невыносимой, глухой нежности. Он не знал, кто устроил этот хакерский налет, но теперь подозрение в неслучайности аварии и в том, что кто-то пытается уничтожить Анну, уже не казалось выдумкой.

Он знал, что Эва и Федор тоже сомневаются в случайности аварии, но официально дело было закрыто.

А теперь — атака на серверы именно во время операции.

Это он переписывал код третьего контура, пока ее сердце срывалось на двести ударов в минуту. Он видел ее силу там, на пороге слепоты, и видел ее беззащитность сейчас. И он знал, что не окажись у него нескольких резервных вариантов, она бы не спрашивала сейчас о нормальном супе.

Марк осторожно опустил ложку обратно в термоконтейнер. Звяканье пластика в тишине палаты прозвучало неловко и резко.

— Ты не тень, — сказал он, и его голос, вопреки вынужденной хрипоте, прозвучал неожиданно весомо. — И ты нужна. Ешь.

— Кому? — Анна слабо качнула головой под бинтами, и на ее губах появилась горькая, изломанная усмешка. — Строитель ты хороший человек, но ты не понимаешь, о чем говоришь. У нас разные миры. Я даже не смогу тебе объяснить.

Марк промолчал. Он не стал спорить, просто остался сидеть рядом, излучая спокойное, тяжелое присутствие. Эта тишина не давила, она вытягивала слова сама собой.

— Представь — голос Анны вдруг дрогнул, она судорожно сглотнула, пытаясь перевести свою разрушенную телевизионную реальность на понятный этому простому человеку язык. — Представь, что ты построил идеальную, сияющую витрину в самом дорогом магазине. Люди приходят каждый вечер просто посмотреть на нее. Им неважно, что внутри, им нравится, как красиво падает свет, как все блестит и сияет. И за это витрину ценят. А потом прилетает случайный камень.

Анна судорожно вздохнула, ее пальцы нервно скомкали край больничной простыни.

— Стекло в трещинах. Каркас погнут. Понимаешь? Моя жизнь, моя работа — это и была витрина. Я продавала людям картинку. Уверенность. Красоту. Безупречность… А теперь Я теперь просто бракованный материал. Никто не ставит разбитое стекло на главную витрину. Меня спишут. Я потеряла не просто лицо. Я потеряла единственное, в чем была моя ценность.

Марк смотрел на ее дрожащие руки. Внутри него все сжалось от невыносимой, глухой нежности. Ей казалось, что она объясняет ему это как простому работяге, а он, создатель сложнейших алгоритмов, видел перед собой человека, у которого выбили почву из-под ног.

Он протянул руку к ней. Его пальцы, хранившие жесткость человека, привыкшего к металлу и клавиатуре, были теплыми и надежными. Анна не отдернула руку — напротив, ее пальцы мгновенно переплелись с его, цепляясь за него, как за единственный ориентир в пространстве.

— Если здание держалось только на красивом фасаде, — медленно, тщательно подбирая слова своей «роли», произнес Марк, — то грош цена такому зданию.

— Люди любят красивые фасады, — прошептала она.

— Некоторые люди — да, — он чуть сжал ее пальцы. — Ты думаешь, настоящие строители ценят дом за краску на стенах? Краска облупится. Зеркала разобьются. Это все шелуха. Мы смотрим на несущие стены. На бетон. На то, что выдержит любой ураган. У тебя фасад осыпался, соседка. Это больно, я понимаю. Но несущие стены у тебя из титана. Я же вижу. То, как ты держалась там, в темноте… Твоя ценность никуда не делась. Она просто спряталась под трещинами.

— А если то, что осталось под трещинами, никому не понравится? А если не понравится даже мне самой? — ее голос упал до едва слышного шелеста. Под нижним краем плотной повязки снова проступила влага. — Через три дня врачи снимут эти бинты. Я увижу себя в зеркале. И ты… ты тоже меня увидишь. Настоящую. Со всеми шрамами. Ты не испугаешься, эй, Кто-нибудь? Не сбежишь?

В палате как будто упало давление. Марк смотрел на нее, и ледяной аналитический ум, спасший ее пару часов назад, безжалостно напоминал: похоже, хакеры искали ее след. Не данные регистратуры и не старые выписки. Они пытались сорвать ее операцию. Значит, она нашла что-то, что очень мешало кому-то в этом мире.

Но сначала была она.

Не расследование. Не атака. Не логические цепочки.

Она.

— Не сбегу, — сказал он глухо. — Не дождешься.

Анна тихо, едва заметно выдохнула, и Марк почувствовал, как ее пальцы чуть крепче сжали его руку.

Он хотел сказать больше, но заставил себя остановиться. Не сейчас. Не под чужим именем.

— Ты часто говоришь о том, что на работе тебя любили.

— У меня была хорошая работа. Очень хорошая.

— Но должен же быть кто-то, кто тебя там недолюбливал. Слишком хороших коллективов не бывает.

— А, ты про это. Ну, само собой.

— Расскажешь?

— Да какая теперь разница?

— Большая, — Марк мягко, но настойчиво поднес ложку к ее губам. — Пока суп ешь, отвлечешься. Да и мне полезно послушать, как у вас там, на верхних этажах в офисах, люди друг друга жрут. У нас на стройке все проще: если прораб дурак или кирпич воруют, это сразу видно. А у вас? Расскажи про свою контору. Кто там у вас главный?

Анна проглотила теплый бульон, помолчала, настраиваясь, а потом тихо, горько усмехнулась под бинтами. Ей вдруг действительно захотелось выговориться. Рассказать этому простому человеку все, но так, чтобы не грузить его терминами, долями аудитории и рейтингами.

— Ну, представь обычный отдел в какой-нибудь старой, консервативной конторе, — ее измененный голос звучал глухо, но отчетливо. — Есть у нас начальник, Родион Казимирович. Сидит в своем кресле уже тысячу лет. С виду — добрейший руководитель, такой заботливый дядюшка, который за каждого сотрудника якобы горой. Всем пытается угодить, со всеми мягкий, вежливый. Но это только фасад. На самом деле его главная задача — сделать так, чтобы в отделе ничего не менялось. Никаких изменений, никаких людей с улицы. Стоит кому-то предложить новую идею, проект, попытаться сделать шаг в сторону — он тут же мягко, с улыбкой, этот проект закрывает. Ему не нужны живые люди, ему нужны винтики, которые работают строго по инструкции и не высовываются. Пока ты послушно крутишься в его системе — ты лучший сотрудник. Стоит проявить характер — тебя аккуратно, чужими руками, отодвигают в тень.

Марк слушал, не перебивая. Его пальцы, державшие контейнер, едва заметно напряглись. Родион Казимирович. Глава крупнейшей информационной службы, серый кардинал медиахолдинга, человек, контролирующий финансовые потоки, о которых обычные люди даже не догадываются. И он панически боится «перестроек». Боится, что кто-то заглянет за его чистый, отрегулированный фасад. Например, въедливая журналистка, какой несомненно была Анна.

— А на твое место кто-то метил? — тихо хрипнул Марк, поднося следующую ложку.

— Была одна… Точнее, не одна, но остальных я обыграла по всем статьям, — Анна рассмеялась, и ее пальцы разжали простыню. — А вот Снежана… С ней не вышло. Молодая сотрудница пришла к нам пять лет назад. Знаешь, есть такие исполнительные, холодные девочки. Профессионал из нее, честно говоря, так себе — за нее всегда другие работу доделывали. Но у нее есть другое качество: она идеально умеет ловить настроение Родиона Казимировича. Понимает его с полуслова, никогда не спорит, смотрит в рот и готова выполнить любое, даже самое абсурдное поручение, лишь бы продвинуться по службе.

Анна пошевелила плечами под одеялом, вспоминая, и под бинтами проступила жесткая складка.

— Да какая теперь разница, — Анна тихо вздохнула, и ее пальцы чуть расслабились, отпуская простыню. — Странно… забылось все давно, а сейчас здесь, под твой суп, вдруг вспомнилось. Это ведь как раз тогда началось, два года назад, когда погиб Андрей. Мы с ним дружили. Мне его до сих пор не хватает.

— Андрей?

— Однокурсник. Работали вместе. А потом он поехал на выходные по личным делам поработать.

— Типа халтуры?

— Да, частный заказ. Сперва думали, что поскользнулся, потом выяснилось, что какая-то заезжая девица-эскортница убила.

Анна вздохнула.

— У нас тогда творилось что-то невообразимое. Родион сам не свой ходил, дергался, срывался на ровном месте. Ему срочно нужно было поставить кого-то на место Андрея, продолжить прерванную работу, но так, чтобы проекты не провисли. И он… он устроил нам странный тест.

Анна пошевелила плечами, устраиваясь поудобнее на подушках. Ее гортанный голос звучал задумчиво, словно она заново перебирала старые воспоминания.

— Шеф вызвал нас на экстренную летучку и дал совершенно абсурдное, глупое задание. Я сразу сказала, что бред полный! Мы ведь другим занимались, у нас сроки горели по основным проектам. Кто-то из ребят меня поддержал, начался спор. Родион Казимирович молчал, только смотрел на нас — внимательно так, тяжело, будто оценивал каждого. А Снежана… она просто подняла свои ледяные глаза, улыбнулась и сказала: «Я все сделаю, Родион Казимирович». И действительно поехала, и сделала все, не задав ни одного вопроса. Совершенно абсурдное было задание. И все, с тех пор половина проектов Андрея перекочевала к ней, да и моих, честно говоря, тоже.

— Тест на лояльность, — усмехнулся невесело Марк, отмечая для себя этот странный пункт и вспоминая, как Снежана уже неделю атаковала его лайками в соцсетях и приглашениями на интервью.

Под бинтами на лице Анны проступила едва заметная, горькая складка.

— Я тогда так злилась на нее… Думала: ну зачем выполнять этот бред? Зачем лезть туда, куда не просят, просто чтобы выслужиться, показать свою слепую исполнительность? Но, кажется, он искал того, кто не станет спорить, не будет качать права и задавать лишних вопросов даже при самых дурацких поручениях. Снежана этот его тест на лояльность прошла идеально. Хотя Андрей ведь был не такой. Андрей имел свое мнение, личные проекты, правда, многого не рассказывал, но все же, ему ума было не занимать. Какой-то рок преследует наш отдел. Два года назад Андрей, теперь я О боже… у нас год назад еще один молоденький оператор разбился Нас уже трое.

Марк замер. Ложка в его руке застыла, так и не коснувшись края пластикового контейнера.

— Оператор? — глухо, заставляя себя хрипеть сквозь марлю маски, переспросил он.

Анна на секунду осеклась. Под повязкой ее брови сошлись к переносице — она спохватилась, испугавшись, что в порыве откровения едва не выдала свою телевизионную кухню простому рабочему, для которого слово «оператор» ассоциировалось исключительно со строительной техникой или техническими пультами.

— Да — поспешно добавила она, пытаясь сгладить оговорку и вернуть разговор в рамки понятной ему «конторы». — Техник-оператор. Из технического персонала, который следил за аппаратурой на выездах. Просто странные совпадения, правда? Слишком много несчастных случаев для одного места.

Марк медленно опустил контейнер на тумбочку. Пальцы внутри карманов джинсов сжались в кулаки с такой силой, что побелели суставы.

Андрей Рудницкий. Известный журналист с того же канала. Скверный характер, закрытая команда, почти десять лет одни и те же люди рядом: оператор-постановщик, режиссер, редактор. Не терпел изменений.

Погиб при странных обстоятельствах в замке Амброжевских во время событий вокруг свадьбы Эвы и Федора. Марк сам собирался туда приехать, но торжество отменили после убийства, заменив скромной церемонией. Анна тогда снимала этот материал.

И после его смерти Снежана забрала большую часть проектов Андрея. После теста на лояльность.

— А как у вас в коллективе? Все про всех знают? Или пришел, отработал и ушел?

— У нас? У нас в отделе банка с пауками, Строитель, — Анна усмехнулась так, что бинты на скулах натянулись. — С виду все улыбаются у кулера, пьют кофе, лайкают друг друга в соцсетях. А за спиной кости перемывают. Сплетни разносятся за минуту. Но по-настоящему важные вещи все прячут. Каждый сам за себя.

— Значит, ты ни с кем не делилась тем, что копаешь старые проекты Андрея? — Марк забросил удочку максимально аккуратно, делая вид, что просто поддерживает разговор.

— Почти ни с кем, — вздохнула она. — Подожди, а как ты понял, что я копала?

Она перестала есть. Опустила слепые забинтованные глаза на свои ладони, словно пыталась сориентироваться, а затем медленно повернулась и села на край кровати, свесив ноги вниз на холодный линолеум. Тень защищенности, в которой она пряталась последний час, начала стремительно рассеиваться.

— Я и правда недавно начала. Случайно вышло, честно говоря. Мне по-прежнему не хватало Андрея. И я подумала, что он не заслужил, чтобы его проекты похоронила Снежана. Решила посмотреть пару старых материалов, над которыми он работал. Зашла к Пашке. У него хранится все за все годы. Посмотрела пару проектов и немного выпала от этого.

— Что там было?

Она молчала. Рубцы на щеке заныли от подступившего холода. Логическая цепочка, которую она никогда не пыталась выстроить в своей голове, сейчас сама собой складывалась в страшную картину. Пашка. Единственный, кому она доверяла. После того, как не стало Андрея. И который задергался от ее вопросов, а на следующий день ее доступ к серверам аннулировали И записи Андрея исчезли из архива.

— Что там было, Анна? — переспросил он.

Голос Строителя вдруг потерял свою привычную ворчливую хрипоту. Он прозвучал сухо, жестко, по-командирски хлестко. Так говорят люди, привыкшие отдавать приказы тысячам подчиненных, а не те, кто кладет плитку на объектах.

Анна замерла. Воздух в VIP-палате словно превратился в лед.

— Анна?… — ее собственный голос, низкий и гортанный, сорвался на шепот.

Она медленно подняла голову, направляя глухую полосу бинтов точно туда, где сидел этот человек.

— Откуда ты знаешь мое имя?

В тишине палаты стало слышно, как мерно капает физраствор в капельнице. Пальцы Анны судорожно впились в край матраса. Псевдоним «Платонова» знали миллионы. Но свое имя она никогда не называла парню из соседней палаты, своему странному Кто-нибудь.

— Кто ты? — Анна сделала короткий, судорожный вдох, чувствуя, как внутри нее просыпается прежний, въедливый, опасный журналист. — Кто ты такой? Что ты еще знаешь обо мне?

Марк молчал несколько секунд. В тишине палаты было почти физически слышно, как его ледяной, просчитывающий наперед ум лихорадочно ищет выход из логического тупика. Наконец он глухо хрипнул сквозь марлю маски, возвращая лицу привычное ворчливое выражение:

— Медсестра сказала на посту. Когда я мимо шел с контейнером, она спросила, в какую палату. Я сказал, что к соседке, а она говорит: «А, к Анне». Ешь давай, а то суп остынет совсем. Заладила: кто ты, кто ты… Простой человек я. Сказал же.

Он потянулся к тумбочке, зашуршал пластиковой крышкой, снова беря в руки ложку. Его движения были подчеркнуто неловкими, тяжелыми, какими и должны быть у обычного строителя.

Анна не пошевелилась. Она продолжала сидеть на краю кровати, глядя перед собой слепой полосой бинтов. Поверила ли она? Нет. Оправдание про медсестру было шито белыми нитками — на посту дежурила строгая Изольда Романовна, которая никогда бы не стала называть VIP-пациентку по имени простому парню в резиновых тапках. Да и этот резкий, властный окрик секунду назад никак не мог принадлежать простому работяге.

Но Анна послушно приоткрыла рот, когда ложка коснулась ее губ. Измененный гортанный голос больше не задавал вопросов. Она приняла его ложь.

Они оба молча доигрывали эту сцену, сохраняя хорошую мину при откровенно плохой игре. Марк ворчал о больничной тишине, Анна благодарила за каждую ложку бульона, но за этим натужным спокойствием уже лежали обломки доверия.

Один неосторожный окрик сорвал их последний контур безопасности.

Обратного пути больше не было.