Запах озона, ледяного спирта и стерильной тишины. В операционной было холодно, Анна чувствовала, как под плотной медицинской простыней ее тело бьет мелкая, неукротимая дрожь.

Местная анестезия сработала безупречно — глазные яблоки казались тяжелыми, чужими сферами, полностью лишенными чувствительности. Но этот медицинский блок не мог отключить ее слух и то обостренное, почти звериное чутье, которое Анна выработала за годы работы в прямом эфире. Она не видела лиц врачей, скрытых за масками, но безошибочно считывала их нарастающее, тщательно маскируемое волнение. По тому, как слишком резко звякнул металлический зажим о лоток, по тому, как прерывисто дышал ассистент у нее над ухом, Анна понимала: воздух в операционной раскален от напряжения.

Она знала, на что шла. Сама, твердой и недрогнувшей рукой, поставила подпись под тремя экземплярами согласия на операцию по экспериментальной методике.

«Вы должны понимать весь масштаб риска, Анна, — голос старого профессора на предварительном консилиуме до сих пор стоял в ее ушах ледяным эхом. — Алгоритм предиктивного ИИ-трекинга лазера разработан буквально только что. Он недостаточно испытан. Точнее, на людях с такими тяжелыми повреждениями сетчатки, как у вас, он не испытан вообще. Как врач, я обязан вас отговорить от этой авантюры. Сейчас, после аварии, вы видите хотя бы контуры, световые пятна, движение. Да, это размытый мир, но это мир. Если новая система даст малейший сбой во время калибровки луча, лазер может попасть в центральную зону сетчатки. Это будет абсолютная, необратимая, вечная темнота. Подумайте».

Но Анна не хотела думать. Жить в мире уродливых молочных пятен, превратившись в беспомощную тень самой себя, для нее было хуже смерти. Она решила рискнуть всем ради единственного шанса вернуть прежнюю жизнь. Или что-то похожее на нее.

— Начинаем фиксацию. Анна, не шевелитесь, смотрите прямо перед собой, — ровный голос профессора вернул ее в реальность операционной. — Запускаю калибровку направляющего луча.

Анна попыталась моргнуть, но холодные векорасширители удерживали веки раскрытыми. Сквозь мутную пелену левого глаза она увидела, как в центре размытого обзора загорелась крошечная зеленая точка.

Аппарат над ее головой издал тихий, сытый, технологичный гул.

Первые две минуты все шло идеально. Анна концентрировалась на этом зеленом огоньке, как на единственном спасительном якоре. Ей даже удалось немного расслабиться. Она старательно представляла, как снова выйдет на улицу, сядет в такси, проедет с ветерком по проспекту Независимости. За руль она, конечно, больше не вернется, и дело тут вовсе не в зрении, но сейчас она выстроит для себя новый мир. И в нем тоже будет хорошо.

Живут же как-то миллионы людей с простой, понятной работой, без вечной борьбы за рейтинги, выходы в эфир и внимание зрителей.

Она так погрузилась в мысли о том, что будет после операции, что не сразу заметила перемену.

Привычный ритм приборов сломался.

Мерный писк кардиомонитора резко участился, срываясь на тревожный галоп. Механическое жужжание лазерной установки внезапно переросло в тонкий, вибрирующий, угрожающий свист — словно перегруженный мотор работал на пределе возможностей.

— Что с фокусом? — в голосе ассистента прорвалась неприкрытая паника. — Профессор, ИИ-трекер теряет зрачок! Фокус уходит, мощность импульса растет вопреки заданным параметрам!

— Переходи на ручной дубль! Отсекай автоматический контур! — скомандовал хирург, и Анна почувствовала, как его пальцы жестко вдавились в фиксатор ее головы.

— Ручной блок не отвечает! — крикнул ассистент, судорожно щелкая тумблерами на панели управления. — Программа зависла на калибровке. Если сейчас сбросим питание, будет неконтролируемая вспышка. Макулу выжжет к чертям!

Анна замерла, скованная ужасом. Она была заперта внутри собственного неподвижного тела, не в силах даже закрыть глаза, удерживаемые металлическими векорасширителями. Зеленая точка перед ней начала бешено расплываться, превращаясь в уродливую, расширяющуюся огненную полосу. Экспериментальная машина, которой она доверила свою судьбу, на ходу превращалась в слепое, безжалостное орудие.

— У нас секунды! — профессор сорвался на крик, полностью теряя свою академическую невозмутимость, и обернулся к стойке селекторной связи. — Вызывайте головную лабораторию института! Что говорит Марк Альбертович?! Спросите его, как принудительно заглушить этот проклятый алгоритм!

Имя скользнуло по угасающему сознанию Анны, но в этот момент не вызвало ровным счетом никаких личных ассоциаций.

«Марк Альбертович — отрешенно подумала она сквозь нарастающий гул в ушах. — Должно быть, главный конструктор этой системы, какой-то столичный академик офтальмологии, чей медицинский метод был недостаточно протестирован».

В ее прежнем мире телевидения людей по отчеству почти не называли, это было прерогативой старых профессоров или чиновников. Ей и в голову не могло прийти связать это солидное, тяжелое имя с кем-то из своей жизни.

Динамик селектора на стене хриплым, искаженным голосом оператора выдал ответ:

— Профессор, лаборатория на связи! Марк Альбертович заходит через резервный инженерный протокол! Пытается выровнять частоту луча вручную из центра. Он требует полной неподвижности глаза. Если пациентка качнет зрачок хоть на долю секунды, пока он ловит фокус, она ослепнет навсегда!

— Анестезиолог! — взревел хирург. — Седацию по вене, быстро! Вырубай ее, пока она не дернулась!

В катетер на запястье толчком хлынул обжигающий ледяной холод. Анна почувствовала, как сознание стремительно тяжелеет, словно ее сорвало с обрыва и увлекло на самое дно глубокого омута. Зеленая вспышка перед глазами начала гаснуть, пожираемая наползающими со всех сторон черными волнами.

Последним, что зафиксировал ее мозг перед тем, как сорваться в беспамятство, была мысль о том, что экспериментальная технология оказалась сильнее людей. За порогом этого сна ее, возможно, ждет только вечная, абсолютная темнота.

Но темнота не принесла покоя. Она ожила, превращаясь в липкий, удушливый кошмар.

Анне снилось, что она бежит по бесконечным зеркальным коридорам телецентра, а за ее спиной с оглушительным свистом рушатся студийные декорации. Тяжелые хрустальные люстры срывались с потолка, разбиваясь на тысячи осколков, которые летели ей прямо в лицо. Она пыталась закрыться руками, но пальцы были скованы, а прямо перед ней, в пустоте, разрасталось гигантское огненное кольцо.

Зеленый лазерный луч превратился в узкое, беспощадное лезвие, которое тянулось к ее глазам. Анна хотела закричать, позвать на помощь Строителя из соседней палаты, профессора, хоть кого-нибудь, но из горла вырывался лишь глухой, задушенный хрип. Воздуха не хватало. Огонь подбирался к самому лицу, выжигая кожу, и этот ужас был настолько осязаемым, что она закричала в полный голос, срывая связки.

Этот крик и разорвал темноту.

Она резко распахнула глаза. Но над ней не было белого потолка операционной. Не было писка мониторов и запаха озона.

Теперь ее спина упиралась в жесткое основание лавки, а грудь прижимало что-то тяжелое, щекотавшее нос запахом звериных шкур. Вокруг стояла глухая, непроницаемая ночная тьма, нарушаемая лишь далекими криками болотных птиц. Воздух был густым, сухим, пропитанным ароматом сушеной полыни, воска и дубового сруба.

Ее лицо… На нем не было медицинских бинтов. Но кожа под глазами и на щеках горела от стянувших ее старых, жестких рубцов. Поверх лица, даже во время сна, была наглухо повязана плотная ткань из черного льна.

Она больше не была Анной.

Здесь она была Донной.

Тенью, запертой в княжеском детинце.

Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось в самые ребра, а сорванный в давнем пожаре голос все еще дрожал после страшного сна. Она перевернулась на расстеленной шкуре, пытаясь унять дрожь в руках, как вдруг за бревенчатой стеной раздался резкий, тяжелый звук.

Скрипнул деревянный засов. Тяжелая дубовая дверь, соединявшая ее каморку с княжескими покоями, с глухим стуком подалась вперед.

В проеме показался высокий силуэт князя. Ратибор стоял на пороге, освещенный лишь багровым отсветом догорающего в большой горнице очага. На нем была простая светлая рубаха без кольчуги и пояса, длинные волосы растрепаны. В руке он держал обнаженный нож, который привычно выхватил, едва услышав чужой крик. Его широкие плечи были напряжены, а суровое, хищное лицо замерло в ожидании опасности.

Замерев на секунду, князь быстро окинул взглядом маленькую, погруженную во тьму комнату. Поняв, что чужаков здесь нет, он медленно опустил оружие. Жесткие складки у его губ чуть разгладились, но в глазах все еще закипало глухое, раздраженное волнение.

Ратибор сделал несколько шагов к ее постели, ступая бесшумно, точно дикий волк на охоте. Остановившись у самого края, он посмотрел сверху вниз на хрупкую фигуру в черном покрывале, которая судорожно пыталась выровнять дыхание.

— Дурной сон? — его голос, низкий и хриплый от ночной тишины, прозвучал неожиданно тяжело.

Донна молча кивнула под своей черной маской. Из-под ткани виднелись лишь ее блестящие в темноте, полные затаенного ужаса глаза. Она прижала ладонь к груди, где под одеждой прятался маленький бронзовый кулон-лодочка, словно пытаясь защититься им от остатков ночного кошмара.

Князь тяжело вздохнул, убирая нож в ножны на бедре, и потер переносицу, прогоняя остатки сна. Он выглядел усталым, этот грозный правитель, перед которым трепетали соседние племена, но сейчас, в полумраке каморки, в нем не было прежней лютости. Только глухое, непривычное для него самого бессилие перед чужой болью, которую он не мог прогнать мечом.

— Я брал в дом ведающую женщину, чтобы она принесла мне покой, — негромко, словно ворча на самого себя, произнес Ратибор, всматриваясь в ее скрытое лицо. — А сейчас вынужден сам охранять ее сон.

Донна замерла, ловя каждое его слово. Ее гортанный, сорванный голос прозвучал в ответ едва слышным шелестом:

— Князь не должен охранять служанку. Иди к себе. Мне нужно поспать.

Ратибор не ответил. Он развернулся и быстрым, размашистым шагом пошел к выходу. Тяжелая дверь его покоев тихо вздохнула и закрылась, глухо звякнул задвигаемый засов, отсекая багровый свет очага.

Донна осталась одна в темноте. Она уткнулась лицом в жесткий мех подушки, сжимая в кулаке теплый металл кулона. Дрожь постепенно уходила, уступая место странному, глубокому покою.

Князь ушел, но она знала: там, за толстой бревенчатой стеной, он больше не заснет до самого рассвета. Он будет слушать ее дыхание так же, как она сейчас слушала его.

А далеко-далеко отсюда, в другом, еще не рожденном мире, на операционном столе столичной клиники кардиомонитор Анны Платоновой наконец перестал бешено пищать и выровнял ритм до спокойных, спасительных ударов.