Глухой, изломанный голос Ратибора, рассказывающий в темноте терема о сгоревшей Даре, о кургане у Ясельды и о любви, которую не залить ни одним дождем, постепенно таял, уносимый шумом ливня. Вспышка луны за окном IX века сменилась ровным, глухим покоем. Анна попыталась открыть глаза под плотной повязкой-блиндажом.

Она больше не рвалась к зеркалу, не кричала и не ломала ногти о стену, как в первые дни. Память Донны, заживо похороненной в древнем детинце, проросла в нее, став ее новой, непробиваемой броней и странно успокаивая. Левая щека больше не горела яростным жаром — она чесалась тягучим, заживающим зудом. После четырех дней медикаментозного сна эта звенящая, глубокая тишина казалась спасительной.

Она лежала в просторной, тихой VIP-палате, которую больше не могла себе позволить, но тем не менее каким-то образом получила. Анна не копила деньги. Она жила одним днем и всегда знала, что сможет на жизнь заработать. Своим лицом. Своими эфирами и программами. До этого момента. Сейчас она вообще не представляла, что станет делать после того, как выйдет отсюда.

Анна замерла, ловя ухом каждый звук из коридора. Она ждала. Ждала, когда приоткроется дверь и раздастся знакомое, чуть шаркающее шлепанье резиновых тапок ее немного ворчливого «Кто-нибудь». Ей до щемления в груди хотелось снова на ощупь найти рукав его кофты и почувствовать тепло его крупной, надежной ладони. В этой абсолютной невидимости он стал ее единственной точкой опоры.

Дверь палаты тихо скрипнула. Кто-то вошел — осторожно, как ей показалось, на цыпочках. Анна инстинктивно повернула голову к источнику звука, ее сердце сделало короткий, радостный кувырок, а губы сами собой дрогнули в робкой улыбке.

Но улыбка тут же застыла.

Шаг был не тот. Слишком легкий, мягкий, кроссовочный. Вошедший остановился у тумбочки, неловко задел пластиковый стакан с водой, судорожно поймал его и тихонько, испуганно выдохнул.

— Ой… извините, пожалуйста, — робко пролепетал совсем молодой, ломающийся басок. — Я думал, вы спите…

— Ничего, — тихо, сдерживая вздох разочарования, отозвалась Анна своим новым, гортанным голосом. — Боря, это ты?

— Я. Медсестра попросила зайти и узнать, вдруг вам что-то нужно.

— Нет, все хорошо. Иди, Боря, отдохни тоже.

Мальчишка испуганно зашаркал подошвами к выходу, и дверь с мягким щелчком закрылась, снова погружая палату в тишину.

Анна откинула голову на подушку, слушая монотонный стук дождя. Ей даже стало странно от собственного состояния. Какая дикая, немыслимая перемена. Она, Анна Платонова, которая всю жизнь просчитывала мужчин заранее, сейчас сидела в темноте и до боли в ключицах ждала обычного соседа по отделению. Хмурого, чуть простуженного, судя по голосу, парня с чудным, нелепым прозвищем Кто-нибудь.

Даже идеальный Марк Демидов отступил перед его простым «выше нос». Но Марк был ее стыдливой, несбывшейся любовью из прошлого. Красивой, невозможной сказкой, которую туман на трассе отрезал навсегда. Марку нужна была королева. Причем такого космического уровня, что даже Анна Платонова, судя по всему, немного не дотягивала. Иначе чем еще объяснить, что все их случайные пересечения взглядов так и остались на уровне случайных, не перерастая во что-то более личное?

А этот странный чужак в мятой кофте… ему королева точно была не нужна.

Анна улыбнулась, задумавшись, как бы повел себя ее новый друг-строитель, узнав, что рядом с ним в соседней палате бывшая телезвезда. На слове «бывшая» ей захотелось отвернуться к стене. Анна так и не привыкла к мысли, что больше никогда не сядет в кресло диктора с идеально сияющим, красивым гримом на ровной коже. Не вопьется взглядом в телесуфлер. И не скажет: «Добрый вечер. Сегодня с вами Анна Платонова, мы начинаем обзор главных событий страны».

Тяжелая пластиковая дверь палаты снова тихо вздохнула, впуская полосу света из коридора. На этот раз Анна не ошиблась. Шаг был тяжелым, медленным, с характерным ленивым шлепаньем резиновых подошв. Вошедший устало прислонился спиной к косяку, и Анна услышала его глубокий, прерывистый выдох. В руке у него звякнул пластиковый поднос с больничным ужином.

— Опять у них этот дурацкий ячневый суп, — негромко, сильно давя в нос простуженной хрипотой, нарушил тишину Марк. Он прошел вглубь палаты, шурша своей кофтой, и со вздохом опустился на стул рядом с ней. — Скоро лаять начну от этой диеты. Что, не спится?

Анна повернула к нему закрытое повязкой лицо, и внутри у нее наконец отпустило тугую, натянутую струну. Ворчание про суп мгновенно вымело из ее головы и телесуфлеры, и старые страхи.

Пришел.

Настоящий, живой.

— Не спится, — тихо, гортанно отозвалась она, протягивая руку по одеялу. — Боря заходил. Тебя долго не было, Кто-нибудь.

— У меня хорошие новости, — хрипнул он сквозь марлевую маску, бережно перехватывая ее пальцы своей широкой, горячей ладонью. От его руки пахло свежей уличной сыростью — он только что был под ливнем на крыльце, пытаясь успокоиться после министерского боя.

— Хорошие новости? — Анна слабо улыбнулась. — Откуда ты можешь знать новости? Ты же из палаты выходишь только на крыльцо и в парк.

— Шел мимо поста медсестры на свои процедуры, — буднично соврал Демидов. — Слышу — заведующая с главным спорит, бумаги подписывают. В общем, твои профессора там все поделили, подписи привезли. Операция запланирована на завтра. С самого утра за тобой придут. Так что твой мост починят раньше, чем мы думали.

Анна замерла. Пальцы в его руке непроизвольно сжались. Надежда и страх столкнулись внутри нее, высекая холодную искру.

— На завтра… — тихо повторила она. — Знаешь… мне сегодня впервые по-настоящему страшно. Из-за того, что будет потом. Я ведь никогда не умела копить, Кто-нибудь. Жила одним днем, знала, что лицо и голос всегда меня прокормят, что я могу заработать сколько угодно в любой момент. А теперь… Выйду я из этих стен, и куда мне? Без работы, без прежнего лица, без денег… Куда идут поломанные люди, которых нельзя починить как мост?

Марк замер под марлевой маской. Ее беззащитность полоснула его по сердцу сильнее любого скальпеля. Великая Платонова открывала ему — безликому соседу на пластиковом стуле — свою самую сокровенную, самую земную уязвимость.

— Поломанные люди никуда не идут, — тихо, но с такой литой, непреклонной мужской силой произнес он, что Анна невольно вздрогнула. — Их забирают мастера. Те, кто понимает, из какого материала они сделаны. И умеют все починить. Без куска хлеба ты не останешься. Тебе нужно только одно — дышать и завтра не бояться. Выше нос. Прорвемся.

Анна грустно, но удивительно спокойно улыбнулась. Сила Донны, державшей в руках негласную власть над чужим детинцем из своей каморки, мягким теплом разлилась по ее венам.

— Спасибо тебе, — прошептала она, глубже зарываясь щекой в подушку. — Хороший ты человек, Кто-нибудь. Странный, ворчливый, но… надежный. Посиди со мной еще немного? И открой окно, чтобы лето чувствовать. Воздух сейчас свежий…

Марк не ответил. Молча встал, открыл окно и снова сел рядом с ее кроватью. Крепче закрывая ее пальцы своей ладонью, глядя на ее бледный профиль, он мысленно поклялся, что завтра его ИИ-модель поведет лазер по ее сетчатке мягче, чем самый бережный в мире доктор.

— Интересно, можно ли любить так, что потом годами горит внутри от невозможности этого чувства, — вдруг ни с того ни с сего сказала Анна.

— Можно, — тут же ответил он.

— Расскажешь?

— Нечего рассказывать. Не всем дано дотянуться до луны. Ясно?

— Почти, — Анна тихонько повела плечом под одеялом. — А она, значит, луна?

— Вроде того. По крайней мере, ячневый суп, думаю, точно никогда не ела.

На этой фразе они тихо, одновременно рассмеялись — этот короткий, общий смех в залитой сумерками палате вдруг стер между ними последние остатки больничной неловкости.

— А ты? — осторожно, понизив голос, спросил он, и его ладонь на ее пальцах едва заметно дрогнула. — Горела когда-нибудь?

— Эй, Кто-нибудь! — Анна слабо щелкнула уцелевшими пальцами правой руки, пытаясь поймать прежний, капризный тон теледивы, но в ее новом гортанном тембре проступила лишь мягкая ирония. — Такие вопросы девушкам бестактно задавать. Особенно когда они совсем уродливые и слепые.

Марк молчал несколько секунд. В открытое окно влетел порыв ветра, пошевелив край марлевой занавески. Он смотрел на ее лицо, скрытое белым блиндажом повязки, на шрамы, проступающие у виска, и внутри у него все переворачивалось от дикого, яростного желания сорвать эту чертову маску, назвать свое имя и забрать ее отсюда навсегда. Увести ее в свою жизнь, найти для нее лучшие клиники, защитить ее от навалившейся тьмы.

Но он знал: сейчас — нельзя. Иначе рухнет их тонкий мост.

— Звучит как идеальная жена, — глухо, с какой-то тяжелой, горькой усмешкой выдавил он сквозь марлю, меняющую голос, и в его сиплом басу прорезалась пугающая, жесткая нежность. — Такую точно никто не уведет. И она… сама никуда не уйдет в темноте. Будет сидеть дома и ждать своего строителя.

Анна не ответила. Под ее повязкой, в абсолютной черной пустоте, эти слова почему-то не ранили ее. Они изумили. Даже согрели — грубо, неловко, до неприличия.

Он говорил так, будто ее слепота и шрамы не отменяли саму возможность быть чьей-то женщиной. Будто она еще могла сидеть у окна, ждать кого-то к ужину, ворчать из-за остывшего супа, быть смешной, упрямой, неудобной — и все равно нужной.

В прежней жизни Анна привыкла, что ее хотели как картинку, как победу, как доказательство мужского статуса. А этот странный парень шутил так, будто в ней можно было увидеть не разбитую телезвезду, не бывшее лицо страны, а будущую жену какого-нибудь несносного строителя в резиновых тапках.

И это было так невероятно, что у нее на секунду перехватило дыхание.

В детинце на Ясельде Тень тоже когда-то решила, что больше не может быть ни любимой, ни желанной, ни живой женщиной. А потом Лютый, сам того не понимая, стал приходить к ней в темноту — просто за ее присутствием.

Здесь, в 2026 году, Анна Платонова впервые в жизни чувствовала себя защищенной именно потому, что для этого парня ее былая космическая красота не весила ничего. Как поддельные медные монеты, покрытые сверху серебром, которые Донна сразу же изобличала своими весами.

— Ну и дурак ты, Кто-нибудь, — тихо, с едва заметной улыбкой прошептала она, закрывая глаза. — Иди к себе. Завтра операция. Мне выспаться надо перед встречей с твоими мастерами ремонта.

Марк не шевельнулся. Он лишь аккуратно, бережно вернул ее руку на простыню, поднялся со стула и пошел к выходу, шлепая своими смешными резиновыми тапками.

У самой двери шаги затихли.

— А ты так и не рассказала, — глухо произнес он в темноту палаты.

Анна не шевельнулась, но ее дыхание на секунду прервалось. Свежий, сырой воздух из открытого окна мягко шевелил подол больничной ситцевой сорочки. Ей казалось, что дверь уже закрылась, что ее оставили наедине с мыслями, но этот упрямый, сиплый голос вернул ее обратно к их зыбкому, невидимому мосту и этому вопросу.

Ей вдруг отчаянно, до щемления в груди захотелось выговориться перед этим чужим, хмурым парнем, который пах июльским дождем. В темноте ее исповедь ни к чему не обязывала.

— Пять лет, — тихо, гортанно произнесла Анна, утыкаясь подбородком в край больничного одеяла. — Пять лет я любила человека. Безответно, глупо, до хруста в суставах. Причем самое смешное, слышишь меня, эй, Кто-нибудь, — мы с ним даже ни разу нормально не разговаривали. Только сталкивались иногда взглядами. Ну и пару раз по работе. Он… он был из тех мужчин, рядом с которыми чувствуешь себя дурой, даже если у тебя два высших образования и внешность топ-модели. Космический масштаб.

— Космонавт? — с удивлением уточнил Марк, прикидывая в голове, кто из медийных красавцев в последние годы летал к звездам.

— Нет, — улыбнулась Анна. — Просто космический. Я смотрела на него и понимала, что никогда не смогу стать для него достаточно хорошей. Что бы я ни делала, как бы идеально ни выглядела — не дотягиваю и все тут. И эта невозможная, стыдная любовь мучила меня целых пять лет…

Марк замер у двери, словно вкопанный. Его челюсть судорожно сжалась. Ладонь, лежавшая на ручке двери, побелела в суставах.

В его голове, привыкшей к четким алгоритмам, мгновенно запустился бешеный, хаотичный перебор вариантов. Пять лет. Кто?! Кто этот ублюдок, из-за которого недосягаемая для него Анна Платонова пять лет ломала себя изнутри? Тот холеный министр, который вечно присылал ей цветы в студию? Или Лебедев — нет, Лебедев слишком мелок для «космического масштаба». Да и познакомились они только год назад. Может, тот знаменитый кинорежиссер, который звал ее в свой проект в прошлом году? Но Анна не рискнула переехать и оставить любимое телевидение. Или…

Демидов лихорадочно перебирал лица топ-менеджеров холдингов, известных актеров, политиков, чувствуя, как внутри него закипает глухая, яростная, совершенно иррациональная мужская ревность. Ему хотелось найти этого человека и разбить его идеальное космическое лицо в кровь.

Ему и на секунду не могло прийти в голову, что космос со своими серверами прямо сейчас стоит у двери этой комнаты. Так же как не могло это прийти в голову и Анне.

— И что теперь? — Марк заставил себя вернуть голосу прежнюю сиплую, ворчливую хрипоту, хотя внутри у него все пылало. Он сделал два шага обратно к кровати. — Где он теперь, твой космос?

— Отрезан туманом, — Анна грустно, но удивительно спокойно улыбнулась под марлевым блиндажом. — Знаешь… я сейчас сижу здесь и понимаю: я наконец здорова. Хотя бы от этого я теперь точно здорова. Эти шрамы, эта темнота и бинты… они оказались в каком-то смысле исцеляющими. Ну, хоть в чем-то, да? Мне больше не нужно пытаться прыгнуть выше головы. Не нужно быть королевой, чтобы меня заметили. Моя луна осталась там, в прошлой жизни. А я здесь. На земле. Давай свой ячневый суп.

Марк молчал. В открытое окно палаты влетал прохладный вечерний воздух, пахнущий прибитой ливнем пылью и мокрой травой, но Демидову казалось, что в комнате стало невыносимо жарко. Его ревность к безымянному «космосу» медленно, тягуче перегорала, оставляя после себя чистую, звенящую нежность к этой женщине, которая сидела перед ним в застиранной ситцевой сорочке с повязкой на лице.

Она только что похоронила своего космического Марка Демидова.

И только что впустила в свою жизнь его — простого, ворчливого Кто-нибудь.

— Суп остыл, — глухо, заставляя себя хрипеть сквозь марлю маски, произнес он, помогая ей устроиться полулежа и поднося к ее губам первую ложку супа. — Завтра принесу нормальный, выйду через дорогу в кафе.

— Ловлю на слове, Строитель, — тихо, с едва заметной улыбкой прошептала Анна, глубже утопая плечами в подушке и закрывая глаза. — Иди к себе. Мне нужно поспать перед твоими мастерами ремонта.

Марк не ответил. Он развернулся и быстрым, размашистым шагом — уже не скрывая своей настоящей, уверенной мужской походки — пошел к выходу. Резиновые тапки глухо шлепнули по линолеуму, дверь VIP-палаты тихо вздохнула и закрылась, отсекая свет коридора.

Замерев на секунду в пустом больничном переходе, Марк Альбертович Демидов судорожно сорвал с лица марлевую маску, скомкал ее в кулаке и посмотрел на свои пальцы, которые до сих пор помнили тепло ее руки. В его глазах больше не было растерянности — там горел ледяной, сумасшедший блеск гения, готового разнести эту вселенную в щепки ради нее.

Она больше не хотела тянуться к Луне.

Значит, завтра Луна сама спустится к ней в операционную.

Его код предиктивного трекинга лазера должен был быть безупречен. Ошибка была недопустима. Он вернет свет в эти глаза, даже если для этого ему придется заставить все медицинские протоколы наконец работать на нее.

Он не имел права на ошибку. И впервые в жизни это было не про победу.