Эва на том конце провода еще что-то говорила — уже тише, осторожнее, обещая связаться с Савицким и никому не показывать тревоги раньше времени. Но Анна слушала ее как сквозь подушку. После слов о бутылке, тумане и чужой машине в голове остался только шум и голос за спиной, который никак не хотел становиться чьим-то конкретным.

Она коротко попрощалась с Эвой, положила телефон на тумбочку и глубже зарылась лицом в больничную подушку.

Навалилась тяжелая, согретая дневной прогулкой дремота.

Засыпая под мерный, убаюкивающий стук дождя по карнизу, Анна еще раз подумала о своем нелепом Кто-нибудь — даже не о его имени или лице, а о теплой ладони, которая вела ее сквозь больничную темноту. Потом стерлось и это. Вслед за именами, голосами и больничным коридором пришла другая темнота.

Там, на берегах Ясельды, ночь пахла сыростью, горьким болотным торфом и остывающей золой.

Ратибор Лютый пришел, когда детинец окончательно затих. После ухода отряда со Светозаром князь стал появляться у ее двери каждую ночь. Он больше не откидывал резко тяжелую шкуру у входа, не гремел оружием и не требовал пророчеств. Он входил тихо, и его массивная фигура в простой исподней рубахе заслоняла лунный свет из узкого оконца. Князь молча садился на дубовую колоду у порога.

Донна не зажигала лучину. В этой густой, пахнущей сухими травами полутьме они были равны — два человека, потерявшие покой.

— Снова сидишь в темноте, ведьма? — негромко спросил Ратибор. Его голос, обычно перекрывавший ор воинов на пирах, здесь звучал глухо, почти сипло от ночной прохлады.

— В темноте легче помнить главное, князь, — тихо отозвалась Донна из своего угла, не снимая черного капюшона. — Зачем ты приходишь? Твои дружинники начнут шептаться, что Лютый пригрел на краю городища болотное чудище.

Ратибор горько, коротко усмехнулся в бороду. Он поднял руку, потирая тяжелый, рубленый подбородок.

— Пусть шепчутся. Мой меч все еще достаточно острый, чтобы укоротить любой язык в этом детинце.

Он замолчал, глядя в сторону, где в небольшом окне круглая луна вставала над кронами деревьев.

— Что ж тебе не спится, князь? — спросила вдруг Донна. — Зачем опять меня зовешь? Всех, кто обманывал тебя, я уж нашла. Все, что ты знать хотел, поведала.

— Здесь ты на меня не смотришь, — весомо обрубил Ратибор, и в его словах прозвучала странная, глухая тоска. — Твой капюшон… твоя темнота. Рядом с тобой не нужно держать лицо, Донна. Не нужно притворяться, что я знаю ответы на все вопросы.

— А ты не знаешь?

— Не знаю.

— Как это? Как удержать воевод от бунта, знаешь?

— Знаю.

— Как дань со всех родов дреговичей собрать без единой стрелы, знаешь?

— Знаю.

— Как южным князьям гордость укоротить, если супротив пойдут, тоже ведаешь?

— Ведаю, — Ратибор глухо качнул головой, и его широкие ладони, лежащие на коленях, сжались в тяжелые замки. — Все знаю. Как обмануть обманщика, как отряд через трясину провести, как заставить сильных преклонить колени перед моим одиннадцатилетним щенком — всему обучен. Отец ломал меня крепко, пока я эти законы в кровь не впитал.

Донна молчала, не шевелясь в своем темном углу. Лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь узкое волоковое оконце, серебрил край ее черного капюшона.

— А чего не знаешь, князь? — ее новый, низкий, огрубевший от дыма и боли голос прозвучал невесомо, как шелест сухой травы.

Ратибор медленно повернул к ней голову. Луна выхватила его жесткое, иссеченное ранними морщинами и шрамами лицо — лицо человека, который никогда ни перед кем не гнулся. Но сейчас его губы судорожно дернулись.

— Как закрыть глаза и не видеть ее лицо — не знаю, — выплюнул он, и в этом коротком хриплом признании было столько дикой, многолетней мужской муки, что даже луна погасила свой свет под наплывшими облаками.

Князь вскочил и, заметавшись по покоям, наконец застыл у окна, жадно глотая душный летний воздух.

Донна под черным полотном задохнулась. Внутри все похолодело, обрываясь в старую бездну. Сердце забилось о ребра пойманной птицей, а к горлу подкатил липкий, удушливый страх, что она сейчас услышит имя молодой княгини — его покойной жены, умершей в родах семь лет назад с младенцем.

Донна многое узнала за эти месяцы в детинце. И то, как старый воевода и мать Ратибора настояли на том политическом браке, чтобы укрепить городище. И то, что та, другая, оказалась не только родовитой, но была ослепительно красива, добра, и все городище любило ее, называя «нашей княгинюшкой». И то, как плакало городище после ее смерти.

Неужели Лютый до сих пор бредит ею? Неужели все эти ночные визиты — тоска по утерянному княжескому счастью и той безупречной, чистой красоте, которую Донна со своим обгоревшим лицом никогда не сможет ему вернуть?

— Чье лицо, Ратибор? — тихо, едва дыша, спросила она, ступив через разделявший их порог в княжеские покои.

Князь молчал, лишь яростно сжимая глиняный кубок с водой, пока тяжелая глина не треснула и не разлетелась на куски у его ног. Она встала в метре от него, так, чтобы видеть через его широкую спину луну, снова показавшуюся из-за ночных туч, и заново переспросила, хотя до ужаса боялась услышать ответ каждой клеткой своего израненного тела:

— Чье лицо, князь?

— Дары, — обрубил Лютый, и это имя, не произносимое в детинце десять лет, прозвучало как удар меча о щит.

У Донны под черным льном подкосились колени.

Не княгиня.

Она.

Он помнил ее.

Ратибор подался вперед, упираясь тяжелыми кулаками в широкий бревенчатый подоконник. Его плечи ходили ходуном от сдерживаемого хрипа.

— Дары моей… — голос сорвался на низкий, глухой рокот, полный такой нежности, какой от Лютого не слышал ни один человек на земле. — Тонкой и хрупкой, как тростник у вод дрягвы. Сильной и меткой, как степная лучница. Мягкой и нежной, как летний ветер Той, которая одна во всех этих землях знала, как цветет белый лотос в тумане.

Он прерывисто вздохнул, и в лунном свете было видно, как желваки ходят на его скулах.

— Женить меня отцовская воля заставила, ты ведаешь, — глухо, словно оправдываясь перед темнотой за окном, продолжал Ратибор. — Княгиня моя… покойница… красивая была, спору нет. Тихая, как голубка, весь детинец в ноги ей кланялся. Я чтил ее, зла не делал. Сына она мне родила, да прожил он всего неделю. Только когда я ее обнимал, глаза закрывал — и все равно лотос этот проклятый перед взором стоял. И Дара. И мой дикий волчонок, которого она мне подарила. Светозар.

Робичич, — шептались в первый год в детинце. Но я умею укоротить языки. Даже сам Светозар теперь мыслит, что мать его была княгиней.

Десять лет прошло, Донна! Десять лет терема строю, кровь на полях боевых лью, суды вершу, княжеской славой оброс… А внутри как горело тогда, так и горит. Каждую ночь эта дубрава чертова полыхает.

Научи, ведьма. Тебя же Тенью зовут. Мара говорила, что ты все знаешь. Тихомир вон боялся тебя — на радостях сундук золота с тобой отдал. Научи, какое зелье выпить, чтобы из головы этот туман и это лицо выжечь? Чтобы я просто… просто спать мог?

— Если бы я сама знала, как потушить этот пожар внутри, князь… — ее огрубевший, низкий голос вдруг дрогнул, потеряв свою привычную гортанную хрипоту. В нем проступила чистая, звенящая человеческая мука. — Если бы я сама знала, как не думать как вырвать из груди память о том, кто заставляет меня каждую ночь умирать заново.

Ратибор у окна замер. Его широкие плечи медленно окаменели. Он не повернулся, но Донна видела, как напряглась его шея.

— Травы, что в подклетях сушатся, собираю, — тихо, словно в бреду, продолжала она, сделав еще полшага к его спине. — Пальцы в кровь о коренья ломаю, сундуки золота и серебра принимаю, в чужие грязные тайны ныряю — и все лишь ради того, чтобы руки занять. Чтобы голову забить чужими бедами. Чтобы хоть на один час, хоть на минуту перестало внутри гореть. Перестать слышать шаг его, голос его, помнить, как горячо бывало рядом… Каждую ночь по капле пью этот яд, Ратибор. Бессловесной Тенью по твоему детинцу хожу, черным льном от людей закрываюсь, уродством своим как щитом прикрываюсь — только бы не выдать, как сильно внутри полыхает. Нет такого зелья, князь. И травы из болота не помогут. Любовь, которая из огня родилась, ни одним дождем не залить. Она до самой кончины пребудет, и потом прахом разлетится над землями и реками.

В покоях воцарилась глухая, страшная тишина. Было слышно только, как на улице ветер бьет тяжелую ветку дуба о бревенчатую стену терема.

Ратибор медленно, словно боясь вспугнуть призрака, повернулся к ней лицом. В полумраке его глаза, расширенные, дикие, уставились на черную фигуру. Лоск грозного князя слетел с него окончательно. На его лице читалось абсолютное, ошеломляющее изумление.

— Ты?… — выдохнул он, и этот короткий звук покатился по углам опочивальни.

Лютый подался вперед, вглядываясь в пустоту под ее капюшоном, словно впервые разглядел за черными одеждами очертания живого человека. Он-то думал, что держит в своей воле безликую болотную ведьму, лесное чудовище, у которого вместо души — холод и древние заговоры. Он шел к ней как к идолу, чтобы просить лекарство от своего безумия, уверенный, что Тень глуха к земным страстям.

— Ты живая? — его голос упал до шепота, в котором смешались суеверный страх и внезапное, обжигающее любопытство. — Не идол, не ведьма живая женщина? Ты чувствуешь? Кого же ты так помнишь, Донна? Чье лицо тебе спать не дает в моем детинце? Кто этот покойник, разграбивший твою душу? Скажи мне его имя! Назови, и клянусь богами, если он жив — я из-под земли его достану и к твоим ногам швырну! А если мертв — курган его золотом засыплю, только не дыши так… не молчи!

Донна слабо, горько усмехнулась под своим глухим покровом. Она видела, как близко теперь его лицо, чувствовала жар, исходящий от его тела, и ее шрамы на щеках обожгло застарелой, невыносимой нежностью.

— А тебе помог курган? — усмехнулась вдруг Тень.

Ратибор тяжело, со свистом вздохнул и снова развернулся к луне, упираясь ладонями в бревенчатый стык окна. Его широкая спина судорожно качнулась.

— Не помог, — глухо, почти беззвучно обронил князь, и эта внезапная покорность в его голосе пугала теперь сильнее, чем крик. — Десять лет прошло, а будто вчера… Я ведь тогда из похода на ятвягов возвращался. Вел отряд, кони от богатой добычи прогибались. Серебро, меха, бусы — все вез к ее ногам. Думал: приеду, наперекор отцу и матери в терем введу. Объявлю княгиней. Сделаю нашего сына законным наследником, и пусть хоть весь мир удавится от злости, а супротив Лютого не пойдет. Летел как на крыльях, коней не жалел…

Он замолчал, сжимая зубы так, что скрипнула челюсть. Лунный свет безжалостно подчеркнул глубокую, горькую складку у его рта.

— Приехал. А вместо терема ее — черные головни да зола по ветру летает. И мать моя старая стоит с младенцем на руках. Говорит: «Сгорела твоя Дара. Ночью загорелось все, еле мальчишку твоего из огня выхватить успели. Нет ее больше, князь. Смирись». Внутри у меня тогда все выжгло, Донна. Словно я сам в том огне остался. Три дня и три ночи спать не мог, выл как пес побитый, пока дружина в страхе к воротам прижималась.

Ратибор обернулся к ней, и в его глазах блеснуло шалое, страшное воспоминание.

— Приказал насыпать ей самый большой курган у излучины Ясельды. Такой, чтобы с дальних дворов видели. Полгородища землю мешками таскало, челядь спины ломала, роды дреговичей согнал со всех околиц. Мы тризну такую справили, какой эти леса от сотворения мира не видели. Десять отборных коней на костер бросили, оружие кованое, золото ятвяжское ведрами в землю зарывали, мед рекой лился… Дреговичи три дня выли, три дня богов молили, чтобы приняли душу Дары. Я думал засыплю курган золотом, справлю тризну по-княжески, и отпустит. Уважу ее память, задобрю богов, и сердце болеть перестанет. -

Он сделал шаг к Донне, почти вплотную приблизив свое измученное лицо к ее черному капюшону. От него пахло горькой полынью и старой кожей.

— Не отпустило. Насыпал ей курган — а засыпал себя. Золото в земле гниет, трава на холме каждый год зеленеет, Светозар вон вырос, а я каждую ночь к этому пепелищу возвращаюсь. Так что ты права… не помогает курган. Мы с тобой оба на этом пепелище стоим, Донна. Два погорельца.

Он медленно, нерешительно протянул руку и коснулся края ее черного покрывала, но не сорвал его, а лишь удержал пальцами, словно прося защиты от собственной памяти.

— Я всю жизнь думал, что она сгорела вместе с теремом. А потом там, у той дубравы, ты сказала о той, что знала, как цветет лотос. И я все думаю теперь… Или мать меня обманула… Или я слушать тогда не захотел никого… Или Дара из огня вырвалась, да выжить все равно не смогла… Только теперь стало еще хуже, когда знаю, что не погибла она сразу.

Он помолчал и сел на лавку.

— Посиди со мной, Тень. Не уходи к себе. Мы оба знаем, каково это — жить, когда внутри один только пепел.