Они просидели так еще минут десять в полном, звенящем молчании, пока сырость не начала пробираться под больничные костюмы.

— Ну все, Кто-нибудь, пошли обратно, — нарушила тишину Анна, шевельнув пальцами в его ладони. — Холодает. Да и тебе, наверное, тоже нужно на процедуры какие-нибудь… Опоздаешь еще из-за меня. Проводишь?

Марк глухо сипнул сквозь марлю, поднялся и аккуратно потянул ее за собой, возвращая тонкую руку на свой локоть. Он довел ее до самой двери двенадцатой палаты, сдерживая свой привычный размашистый шаг. У самого порога Анна коротко улыбнулась под повязкой:

— Спасибо. До завтра?

— До завтра, — сказал он в нос.

Но как только дверь палаты закрылась, с Марка Демидова мгновенно слетела вся его напускная больничная хромота. Он сорвал с лица марлевую маску, швырнул ее в урну и быстрым, хищным шагом бросился по коридору обратно в свой бокс. Времени не было. Семь дней, которые подарила ему бюрократия, были нужны не только для передышки в парке. С юридическими проволочками он собирался драться за ее глаза прямо сейчас.

Через двадцать минут его бронированный автомобиль уже летел по проспекту, разрезая июльские лужи. Марк сидел на заднем сиденье, со свистом выдыхая воздух сквозь сжатые зубы, и один за другим набирал номера из своей закрытой телефонной книги. Сначала главврач клиники, который принял звонок сразу же, а затем — личный мобильный замминистра.

Демидов не собирался ждать следующего четверга. Если этой системе нужны были подписи комиссии по биоэтике, он заставит эту комиссию собраться сегодня ночью. Пятьдесят миллионов евро инвестиционного гранта — слишком весомый аргумент, чтобы люди отказались пошевелиться даже в выходной. И он выслушает их аргументы тоже, потому что рисковать ее глазами не собирался.

В это же время в двенадцатой палате Анна послушно легла на казенную кровать. Сил не было, но внутри больше не оставалось того удушливого, серого мха. Наоборот, под плотной повязкой, которая после прогулки казалась чуть сыроватой, теплилось странное, ровное тепло. Ей впервые за два месяца было спокойно.

Она лежала, слушая, как за окном дождь ровно стучит по откосу, и снова думала о нем. О парне из соседней палаты. О своем нелепом, безымянном Кто-нибудь.

Почему она думает о нем?

Анна чуть нахмурилась под повязкой. Она ведь крутила в голове их разговор каждую минуту с тех пор, как закрылась дверь двенадцатой палаты. Вспоминала мягкость его, наверняка, мятой кофты, шлепанье резиновых тапок, его ворчливое, грубоватое «выше шаг и выше нос».

И главное — почему она даже не захотела спросить его имя?

В прошлой жизни она первым делом оценивала визитные карточки. Мужчины вокруг нее состояли из званий, должностей, громких фамилий, дорогих часов и безупречно скроенных костюмов. Их имена открывали двери, двигали эфиры, запускали проекты, покупали лояльность и молчание. И Анна сама была таким именем. Брендом. Лицом. Голосом. Знаком качества на чужих приемах.

А сейчас ей было до хруста в костях плевать, как зовут этого «Кто-нибудь» с чуть осипшим голосом. Строитель… Надо же…

В этой абсолютной темноте его безымянность казалась ей высшим милосердием. Ей не нужно было знать его имя, чтобы доверять его горячей, надежной ладони. Ей просто нужно было, чтобы кто-то был рядом и не оценивал, насколько сильно она изменилась.

Странно, но впервые за долгое время Анна подумала не о сцене, не об экране, не о камерах, не о Снежане, не о Родионе Казимировиче и не о том, как ее теперь увидит мир. Она подумала о людях, которых раньше почти не замечала.

О водителях троллейбусов, которые каждое утро выходят на маршрут с опухшими от недосыпа лицами. О строителях, которые курят у подъездов в заляпанных краской робах. О женщинах, моющих больничные коридоры в шесть утра. О мужчинах с животами, лысинами, сорванными спинами и натруженными руками. О продавщицах, санитарках, медсестрах, охранниках, ремонтниках, электриках, людях в растянутых кофтах и резиновых тапках.

Они же как-то жили.

Не все были олигархами, теледивами, министрами, гениями, победителями, женщинами с идеальным лицом и голосом, которому верила вся страна. Кто-то просто вставал утром, пил растворимый кофе, шел на работу, уставал, возвращался домой, ел суп, смотрел старый сериал, гладил ребенка по голове, засыпал рядом с человеком, который давно видел все его морщины, складки, шрамы и все равно оставался рядом.

И никто не требовал от них каждый день выглядеть так, будто их сейчас снимут крупным планом.

Анна судорожно выдохнула и впервые почувствовала не боль, а тихое детское удивление. Им можно было просто быть. Можно было стареть. Ползти. Лысеть. Толстеть. Болеть. Терять красоту. Смеяться с некрасивыми зубами. Плакать с распухшим носом. Ходить в старой кофте. Любить неидеального человека и быть любимой не за лицо, не за рейтинг, не за прямой эфир, а просто потому, что ты есть.

Почему она раньше об этом не думала?

Может, потому что вся ее прежняя жизнь была построена на обратном. На страшной, холодной вере: если ты перестанешь быть красивой, сильной, нужной, собранной, безупречной — тебя сотрут. Заменят. Выключат. Перемонтируют выпуск. Поставят на твое место более молодую женщину с белыми зубами и правильным светом на лице.

А сегодня какой-то человек, имени которого она даже не знала, вел ее за руку по больничному коридору, и ей было спокойно.

Не стыдно. Не страшно. Не унизительно. Спокойно.

Около полудня тишину нарушил резкий, вибрирующий звук — на тумбочке зазвонил оставленный Эвой мобильный телефон. Анна на ощупь протянула руку, провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху. Свой телефон она брать боялась и попросила Эву привезти новый аппарат с новой симкой.

— Аня? Привет. Не разбудила? — в динамике раздался собранный, четкий голос Эвы. Судя по характерному гулу на заднем плане, подруга звонила прямо из машины по дороге в аэропорт.

— Нет, не разбудила, — отозвалась Анна своим новым, низким голосом. — Проводила своего соседа на процедуры и вот легла.

— Слушай, Ань… — Эва замялась, что было на нее совершенно не похоже. — Я рада, что ты сегодня звучишь спокойнее. Вчера я не решилась, но… я давно хотела поговорить с тобой о том вечере. Ну, на приеме в тот день. Перед тем как ты сорвалась в ночь на машине Лебедева. Савицкий до сих пор роет носом землю, он уверен, что авария — это не просто туман и лось. И знаешь, сопоставляя детали… Помнишь, перед самым твоим уходом в банкетном зале была суматоха? Я тогда обратила внимание на твою сумочку. Она лежала на малом столике. На секунду тебя закрыли люди. Но сумочку явно кто-то сдвинул, причем поспешно. Замок был не до конца закрыт, хотя перед этим все было ровно. И Снежана тогда так странно занервничала…

Анна слушала подругу, откинув голову на подушку. В абсолютной черной пустоте ее сознания эти слова упали, как камни в глубокий колодец, но не подняли со дна никакой мути.

Она наморщила лоб под марлей, честно пытаясь вызвать в памяти картинку: банкетный зал, тяжелый шелк своего платья, блеск бокалов… и это имя. Снежана.

Внутри ничего не звякнуло. Никакой привычной злости, ни укола ревности, ни телевизионного азарта. Пустота. Глухая, чистая стена. Образ Снежной королевы эфира, экранные войны за рейтинги, Родион Казимирович — все то, что еще недавно казалось ей единственной реальностью, ради которой стоило жить, сейчас стерлось, как мел с доски.

— Кто? — тихо, с искренним недоумением переспросила Анна.

В трубке повисла тяжелая, озадаченная пауза. Было слышно, как Эва на том конце провода даже приглушила радио в салоне автомобиля.

— В смысле «кто»? У Снежана, Ань! Снежаны Ковалева, которая всеми силами старается выглядеть, как ты. Вы же пять лет делили прайм-тайм главного канала. Ты ее из палаты выгнала еще в первой больнице. И цветы выбросила ей вслед из окна. Все санитарки перепугались. Ты что, забыла?

Анна медленно выдохнула, слушая ровный стук дождя по стеклу. Пальцы, державшие телефон, оставались абсолютно расслабленными. Ворчливый парень с простуженным голосом, этот странный Кто-нибудь со своими сломанными вещами, которые он хотел починить, вытеснил из ее головы весь столичный глянец за какой-то час.

— Странный день… — едва слышно, одними губами произнесла Анна, и на ее лице проступила бледная, ироничная улыбка. — Знаешь, Эва… На минуту я действительно не вспомнила, кто это такая. Вообще. Словно ты мне сейчас рассказываешь подробности жизни какого-то чужого, давно забытого человека.

— Может, это и хорошо, — после паузы тихо сказала Эва. — Значит, она больше не держит тебя за горло.

— Меня теперь многое не держит за горло, — вдруг сказала Анна. — И это странно.

Эва на другом конце провода замолчала.

— В каком смысле?

Анна медленно провела пальцами по краю больничного одеяла.

— Я все утро думаю об обычных людях.

— Об обычных людях? — осторожно переспросила Эва.

— Да. О тех, кто не делит эфиры, кабинеты, должности, загородные дома и места на обложках. О водителях троллейбусов, строителях, санитарках, электриках. О строителях — особенно. О людях, у которых нет личного гримера, стилиста, режиссера, света и продюсера, следящего, чтобы они вовремя оказывались в правильном месте рядом с правильными людьми. Они же как-то живут, Эва. Стареют. Устают. Ходят в старых куртках. Толстеют. Болеют. И их кто-то любит. Не за идеальный профиль. Не за голос. Не за то, что они каждый день выдерживают крупный план.

В трубке стало тихо.

— Аня…

— Я всю жизнь думала, что если перестану быть красивой, сильной, нужной, безупречной — меня просто сотрут. А сегодня какой-то человек, имени которого я даже не знаю, вел меня за руку по коридору, и мне было спокойно. Представляешь? Мне было хорошо и спокойно. Не стыдно. Не страшно. Просто спокойно. Может, люди так и живут? Не доказывая каждую секунду, что имеют право быть увиденными?

Эва долго молчала. Потом тихо выдохнула:

— Может. Наверное, да.

— И мне почему-то не хочется больше воевать со Снежаной, — призналась Анна. — Даже в памяти. Она пусть забирает эфиры, платья, даже образы, Родиона Казимировича, что угодно. Я больше не понимаю, зачем за это держалась. Странно, да?

— Нет, — тихо сказала Эва. — Не странно.

Но голос ее все равно оставался напряженным. Анна это услышала.

— Ты ведь не только из-за Снежаны звонишь.

— Нет, — после паузы призналась Эва. — Не только. Ань, мне нужно, чтобы ты все-таки попробовала вспомнить не Снежану. Вспомни вечер. Банкетный зал. Твою сумочку. И еще одну вещь.

— Какую?

— Бутылку воды.

Анна чуть нахмурилась под плотной повязкой.

— Воды?

— Да. Дорогая минеральная вода в пластике. Такая же бутылка была в пакете с вещами из твоей машины. Помятая, но почти полная. Контрольное кольцо сорвано, крышка откручена. И я видела такую же в мусорной корзине на парковке в тот день. Тоже полную или почти полную.

— Эва, — Анна устало усмехнулась, — ты сейчас серьезно? На таких приемах половина гостей делает глоток и бросает бокалы, тарелки, бутылки, людей и обещания. Там каждый второй родился с золотой ложкой во рту. Для них выбросить почти полную бутылку дорогой воды — не преступление, а способ не держать лишнее в руках.

— Я знаю, — спокойно сказала Эва. — Но меня смущает не цена бутылки. Меня смущает то, что одна почти полная бутылка оказалась в корзине, а вторая — такая же, помятая, с сорванным кольцом — в твоей разбитой машине.

Анна молчала. Чернота под повязкой вдруг стала гуще.

— У меня всегда в машине есть бутылка воды, — наконец сказала она медленно. — По крайней мере, была раньше. Я, наверное, не смогу никогда больше сесть за руль.

— А вкус? Ты пила эту воду? Вода была обычная?

Анна долго молчала. Потом медленно провела языком по пересохшим губам, словно память могла вернуться через тело.

— Я не помню, — сказала она почти беззвучно. — Хотя нет, я хотела пить. Но не успела. Ты цепляешься за странные факты, пытаясь объяснить, почему это случилось. Но это просто случилось.

— А что, если это было не случайностью? Мог ли кто-то ненавидеть тебя настолько сильно, что…

— У меня совсем не получается что-то найти, — устало перебила ее Анна. — Я, конечно, многим могла доставлять дискомфорт, вон даже тебе, но я все равно не нахожу повода. Да к тому же как? Ты же не заставишь лесного зверя в нужный момент выйти мне под колеса?

— Зверя — нет, — тихо сказала Эва. — А вот заставить тебя выехать именно в этот туман, именно на этой машине и именно в таком состоянии — можно.

Анна не ответила.

За окном дождь вдруг ударил сильнее, и в темноте под повязкой ей снова почудился мокрый блеск фар и серое месиво дороги.