В больницах утро начинается рано. Даже если в этот день тебе абсолютно ничего не нужно делать, серый, безжалостный рассвет все равно выдернет тебя из липкого сна в удушливую тишину палаты. Сперва в темноте зашла медсестра и спросила, все ли хорошо. Потом протерла полы незнакомая женщина в светлом халате. Цвета для Анны теперь делились всего на два: светлый и темный. Так вот, на женщине был светлый.

Анна проснулась и какое-то время лежала, не сводя взгляда с движений незнакомой женщины со шваброй. За окном едва занималось утро, окрашивая больничные стены в цвет разбавленного молока. Она тяжело опустила ноги на холодный линолеум, нащупала тапочки и на ощупь, ведомая лишь смутной памятью тела, подошла к большому шкафу. Скрипнула створка, открывая встроенное внутрь зеркало.

Ее левый глаз еще различал смутные очертания, правый выдавал лишь серую, зыбкую рябь, но Анна упорно всматривалась в расплывающееся пятно отражения. Все ее лицо после бесконечных швов и реабилитаций казалось натянутым, неподвижным. Она не видела деталей, но знала, что сейчас на нее из зеркала смотрела простая, некрасивая женщина. Отросшие у корней темные волосы, которые Анна теперь наотрез отказывалась стричь и красить, были небрежно скручены в пучок. Кожа казалась блеклой, а некогда пухлые ровные губы застыли в горьком изломе.

Анна провела пальцами по стеклу и со странным облегчением и безразличием подумала, что в этой новой больнице ее теперь точно никто не узнает.

Круг замкнулся. В самую первую клинику, сразу после аварии, шли бесконечные толпы. Несли вычурные корзины дорогих цветов, какие-то дурацкие мягкие игрушки, воздушные шары… Пышные, глянцевые похороны ее карьеры. Во вторую больницу, в реабилитационный центр, еще вваливались бывшие коллеги по цеху, режиссеры и продюсеры — шумели, фальшиво улыбались, пытались заглянуть под повязки, чтобы потом со смаком пересказать в кулуарах подробности краха главной теледивы.

И вот наконец все утихло. В этой третьей, строгой и тихой клинике, где она готовилась к решающей операции на сетчатке, воцарилась долгожданная пустота. В этой женщине в казенном халате, с огрубевшим, низким голосом, предпочитавшей больше молчать, чем говорить, больше нельзя было узнать Анну Платонову. Снежная королева главного канала страны умерла, оставив после себя лишь сломанную, безымянную женщину тридцати пяти лет.

Но тишина не могла длиться вечно. Скоро за ней должны были прийти.

Час спустя Анна уже сидела на жесткой банкетке перед кабинетом нового врача, спиной чувствуя холод недавно окрашенной стены. Из-под закрытой двери кабинета доносился глухой, неразборчивый гул голосов. Эва, скорее всего, уже закончила свое интервью и теперь выезжала с Федором на концерт. Она осталась одна. Как и хотела.

Тяжелая дверь манипуляционной тихо скрипнула, и к Анне подошла медсестра. В ее руках мягко звякнул стеклянный флакон.

— Анна Владимировна? Давайте закапаем подготовительные капли, — голос девушки был будничным. — Зрачок расширится, зрение почти сразу поплывет. У вас и так сетчатка работает нестабильно, поэтому на время может стать совсем темно. Пугаться не нужно, это подготовка перед завтрашним лазером. Посидите здесь минут тридцать, а потом доктор позовет в кабинет. Назад в палату вас потом проводить?

— Не надо, — сухо обрубила Анна, запрокидывая голову. — Я сама дойду. Дорогу помню.

— Ну, самой сейчас нежелательно, — медсестра ловко нажала на дозатор, и две ледяные, жгучие капли ударили сначала в один глаз, потом во второй. — Посидите тут. Сейчас из соседней палаты парень пойдет, я попрошу, он вас до двери доведет. Не переживайте, кто-нибудь поможет.

Дверь манипуляционной захлопнулась, оставив Анну наедине с нарастающим, ядовитым жжением. Капли подействовали быстро: серые пятна перед глазами расползлись, контуры коридора растворились, и мир начал уходить в вязкую темноту.

«Кто-нибудь», — мысленно повторила Анна, и губы ее невольно дернулись в горькой усмешке.

В ее прошлой, глянцевой жизни не существовало никаких «кого-нибудь». Ее мир был каталогом громких имен, высоких должностей и безупречно скроенных дорогих костюмов. Мужчины, которые ее окружали, выбирались так же тщательно, как прайм-тайм для ее эфиров и выпусков. Был влиятельный, лощеный министр, который красиво молчал на закрытых правительственных раутах и возил на закрытые курорты. Был Лебедев с его загородным домом, клятвами, вечным, приторным преклонением перед ее экранным образом и виноватым взглядом, который никак не мог сфокусироваться и посмотреть наконец на ее новое лицо. Были десятки светских львов с безупречными зубами и пустыми глазами, для которых выход в свет под руку с Анной Платоновой был высшим статусным маркером.

Все они любили ее идеальное лицо. Все они вожделели ее бархатный голос. Но в этой стерильной белизне капельниц их фальшивый мир выгорел дотла. Теперь безликий «кто-нибудь» из соседней палаты — хромой, простуженный или ослепший, такой же, как она сама, — стал для нее самой надежной, единственно возможной опорой.

Жжение внутри глазниц внезапно усилилось, перерастая в тупую, давящую боль. Анна задохнулась, инстинктивно вскинув руку к лицу, но вовремя остановила пальцы в сантиметре от век. Снова вышла медсестра и добавила еще по капле в уже почти невидящие глаза.

В этот момент, когда на глаза упали две ледяные, окончательно гасящие свет капли, ее измученный мозг вдруг сдернул засов с самого запретного, удушающего воспоминания.

Марк.

Анна судорожно вздохнула, крепче сжимая пальцами край банкетки. Она была уверена, что вчера через Эву прогнала его навсегда, выставила за ворота своей новой, уродливой реальности. Она знала характер Демидова. Циничный, непредсказуемый хищник не умел умолять или просить. Он всегда плевал на неписаные законы их медийного и светского круга, играл только по своим правилам и всегда, абсолютно всегда выигрывал. В последние годы он взлетел на недосягаемую высоту на теме ИИ, нейросетей и сумасшедших технологических стартапов, заставив прежних министров и олигархов заискивающе искать его внимания.

Но сама Анна впервые заметила его совсем другим. Пять лет назад она записывала пафосное, выверенное интервью с его тогдашним шефом — седым и статусным главой крупной IT-корпорации. Марк тогда сидел в углу студии, простой, упрямый программист в помятых джинсах, который просто криво усмехался на каждую фразу своего босса. И Анна — Снежная королева главного канала — вдруг посреди записи остановила съемку. Повернулась и наперекор режиссеру, сценаристам и продюсерам потребовала посадить в кадр его, прямо напротив шефа. Этого небритого парня с тяжелым, сумасшедшим взглядом гения. Программа побила все рейтинги. Правда, через неделю Демидова уволили. С этого и началось его восхождение на мировой олимп новых технологий.

Она разглядела в нем масштаб, когда он еще был никем. Она первая вывела его на свет. И все эти годы, пока он богател и становился недосягаемым, между ними шла тихая, невидимая война. Марк отшучивался, держал ироничную дистанцию, словно наказывал ее за то, что она видела его простым и непризнанным в том первом шоу.

И вот теперь, когда ее собственное лицо стянуто швами, а голос сломан, позволить ему войти в палату? Позволить Марку Демидову увидеть ее — бывшую всесильную Платонову — жалкой и разбитой, нуждающейся в его миллионах и его связях? Чтобы он пришел ее пожалеть? Нет. Это была бы ее окончательная смерть. Гордость требовала закрыть перед ним дверь навсегда. Пусть лучше ее ведет безликий больничный «кто-нибудь». Кто угодно. Тот, кто не будет даже догадываться, кто скрывается под этой больничной робой.

Муть перед глазами стремительно густела. Контуры мира расплылись в серую болотную взвесь, а затем окончательно схлопнулись. Навалилась глухая, монолитная, абсолютная темнота.

Анна сидела, замерев и боясь пошевелиться. Назад дороги не было.

Вдруг в конце коридора послышались тяжелые, размеренные шаги. Кто-то приближался к ее лавке. Шаг был уверенным, но немного шаркающим, словно человек намеренно ломал свой привычный ритм. Шаги стихли прямо перед ней. Кто-то сел рядом, и Анна поймала себя на мысли, что ей сразу стало спокойнее, несмотря на то, что она собиралась дойти сама.

— Привет, кто-нибудь, — не поворачивая головы, вдруг сказала Анна.

Рядом на секунду стало тихо.

— Что? — донесся до нее мужской голос, приглушенный марлевой повязкой.

— Медсестра сказала, что меня потом отведет кто-нибудь.

— Это я.

— Только надо подождать. Я еще не заходила к врачу.

— Здесь некуда спешить.

— И правда, — вдруг рассмеялась Анна и почувствовала, как легко стало.

Некоторое время они сидели молча, и ей впервые за последние месяцы не было страшно. Если бы Анна могла сейчас видеть, ее сердце бы остановилось.