— Ты снова едешь туда, Олег? Опять? — Юлин голос, обычно мягкий и домашний, сейчас звенел от натянутой до предела злой обиды. Она со стуком поставила на стол чашку, едва не плеснув горячим чаем на скатерть. — Дело закрыто два месяца назад! Экспертиза подписана, виновных нет, страховая все выплатила. А посадить вышедшего в тумане лося все равно не выйдет. Что ты там забыл, Савицкий? Что ты крутишься вокруг этой Платоновой, как зачарованный?

Олег стоял у окна спиной к жене, застегивая пуговицы на куртке. Его широкие плечи, привыкшие к тяжести форменного бронежилета, сейчас казались устало сгорбленными. Он молчал. Оперская привычка не выдавать эмоций раньше времени сейчас только сильнее бесила Юлю.

— Она инвалид, Олег! У нее лицо перекроено, она слепнет, ни с кем не хочет разговаривать! — Юля уже не сдерживала слез. Ее изводила эта тихая, монотонная ревность к женщине, которая, казалось бы, потеряла все, но умудрялась тащить ее мужа из дома в больничные коридоры. — Думаешь, Снежная королева эфиров оценит благородство районного майора?

Савицкий тяжело, шумно выдохнул, повернулся и посмотрел на жену своим фирменным, тяжелым взглядом из-под нахмуренных бровей. В его глазах было глухое, пугающее его самого замешательство.

— Юль, перестань, — его голос прозвучал глухо и устало. — Ты ее видела вообще? Там от Платоновой только имя на картонной табличке осталось. Ей дышать больно, не то что кокетничать.

— Тогда почему ты торчишь там каждые три дня?! — выкрикнула Юля, теряя остатки самообладания. — Зачем ты возишь туда своего брата с Эвой? Что ты там ищешь, Олег?!

Савицкий замер у двери, взявшись за ручку. Пальцы сжались до побелевших суставов. Он помолчал, глядя куда-то в пол, словно впервые формулировал для себя самого ту дикую, иррациональную правду, которая гнала его в клинику наперекор всякой логике.

— Я сам не знаю, Юль, — тихо признался он. — Сам не понимаю, зачем туда еду и что ищу. Меня как под ложечку тянет. Смотрю на нее на экране… Платонова. Лоск этот, зубы белые, голос столичный. А у меня перед глазами пацанство мое дурацкое. Мне восемь было, ей пять. Жила тут, в развалюхе, которую тридцать лет назад дубами засадили. Девчонка мелкая, забитая, вечно в синяках. Я ее от отца ее бешеного тайно в старой дубраве прятал, у камня. Подкармливал. Защищал, как умел… А потом сгорел соседский дом, ее семья вскоре разбилась в аварии, и девчонку поспешно увезли какие-то родственники. Я ее больше не видел. Никогда.

Он прерывисто вздохнул, и Юля услышала, как скрипнули его сжатые зубы.

— Я тридцать лет ее не видел и о ней не думал. А смотрю на Платонову — и чертовщина какая-то. Не она это. Не может быть ею. Но взгляд… взгляд тот же. Будто тот пятилетний волчонок на меня сквозь этот глянец смотрит. И сейчас, когда ей лицо в машине сожгло… мне кажется, будто та старая деревня из детства второй раз горит. А я снова стою и ничего сделать не могу.

Он медленно опустил руку с дверной ручки, разулся, прошел в комнату и тяжело сел на диван. Стянул с плеч куртку и бросил ее рядом. Ехать в больницу прямо сейчас, под этим тяжелым грузом воспоминаний, физически было невозможно.

Юля замерла посреди комнаты. Обида, душившая ее последнюю неделю, вдруг растаяла, уступив место растерянному, щемящему сочувствию. Последние три дня лил непрекращающийся июльский дождь, и привычная летняя жара сменилась холодными, пасмурными днями. Дома было зябко.

— Опоздаешь ведь… — Юля сделала шаг к дивану и в неуверенности повертела его куртку в руках. Ревность ушла, оставив только глухое предчувствие чужой, большой беды. — Только, Олег… это не может быть она.

Савицкий поднял на жену тяжелый взгляд.

— В смысле?

— В прямом, — Юля опустила глаза, разглаживая жесткую ткань рукава. — Я ее биографию всю изучила. До единой строчки в интернете и посмотрела по базам. Она коренная витеблянка, родилась в семье учительницы и инженера, престижная гимназия, потом МГУ, журфак… Никаких сожженных развалюх на Полесье там и близко нет. Она из приличной витебской семьи. Единственный ребенок.

Олег прищурился. Оперская интуиция, дремавшая под грузом семейной ссоры, мгновенно встала на дыбы.

— Зачем ты ее биографию копала, Юль?

Юля густо, по-детски покраснела до самых ушей. Она судорожно вздохнула и поспешно, чересчур громко выдавила:

— Эва просила! Ну… для интервью своего, для архивов. Что-то с кулоном… Сам знаешь, какая она дотошная.

Олег ничего не ответил на эту очевидную ложь, но внутри у него все захолодело. Если Юля права и официальная биография Платоновой — это безупречный глянец, значит, это не память играет с ним в прятки. Значит, тридцать лет назад пятилетнего волчонка из дубравы не просто увезли. Ей стерли прошлое. Ей выдали чужую, чистую, идеальную жизнь. А его оставили с чувством, что он не успел ее спасти.

Он никогда и никому не рассказывал, но именно тогда решил пойти служить, а вовсе не потому, что хотел быть похожим на отца-милиционера.

Савицкий молча поднялся, забрал у жены куртку. Внутри него уже ревел мотор. На этот раз он ехал в больницу не как сочувствующий свидетель. Он ехал туда как следователь, напавший на след большой мистификации жизни.

А в это время в центральном крыле клиники время словно остановилось.

Для Анны мир окончательно превратился в плотную, осязаемую вату. Капли подействовали на полную мощность, и медикаментозная темнота выключила даже ту слабую серую рябь, что теплилась в правом глазу.

— Ну что, заждалась? — глухой, хриплый голос над головой заставил ее вздрогнуть. Звук из-за медицинской маски казался плоским, но в нем была спокойная, неторопливая уверенность.

— Нет, — соврала Анна, поднимаясь с банкетки.

Пол снова попытался уйти вбок, но тяжелая, горячая ладонь мгновенно и без лишних церемоний зафиксировала ее локоть. Жестко. Надежно. Так, что упасть было физически невозможно.

— Руку сюда клади, на сгиб, — скомандовал он сквозь марлю, направляя ее пальцы к своему предплечью. Под казенной больничной тканью Анна почувствовала плотные, литые мускулы. — И шагай смелее. Здесь коридор пустой, каталок нет. Нам прямо.

Они пошли.

Это было странное, совершенно безумное шествие двух человек по длинному больничному лабиринту. Анна шла, глядя перед собой мертвыми, расширенными зрачками, полностью доверив свою жизнь чужому незнакомому локтю. Вокруг нее шуршали чужие халаты, звякали склянки, где-то далеко капала вода, но этот мужчина вел ее так уверенно, словно знал каждый изгиб коридоров здесь, каждую выбоину у порогов. Она слышала, как смешно шлепают его резиновые тапки, хотя и не видела их. Она чувствовала на ощупь его простой трикотажный костюм и подумала, что, скорее всего, он мятый, но им обоим сейчас все равно.

Шаг, еще шаг. Накатившая темнота больше не казалась Анне враждебной. Напротив, в этой абсолютной черной пустоте она вдруг ощутила странную, блаженную безопасность. Впервые за тридцать пять лет ее никто не рассматривал. Никто не оценивал безупречность ее макияжа, симметрию укладки и белизну зубов. Опустившийся на глаза мрак содрал с нее обязанность вечно быть идеальной Анной Платоновой, Снежной королевой, которой завидовали и которую вожделели. Больничные шрамы, натянутая неподвижная кожа, грубый хриплый голос и эти бесформенные, отросшие у корней волосы стали ее новой, надежной броней. Анна со щемящей ясностью поняла, что наконец-то спряталась. Спряталась за свое уродство, как за спасительную стену.

Точно так же древняя Дара на Ясельде когда-то набросила на израненную голову глухое черное покрывало, превратившись в безмолвную, страшную Донну. Донна сожгла свое прошлое ради того, чтобы оставаться невидимой Тенью рядом со своими мужчинами — Ратибором и юным Светозаром. Уродство и чернота дали Донне свободу защищать тех, кого она любит, не боясь осуждения старейшин. И Анна сейчас, шагая по больничному линолеуму, чувствовала себя именно так. Она исчезла для прежнего мира. Стала невидимой. И в этой невидимости обрела покой.

— Слышишь, Кто-нибудь, — тихо позвала Анна, подстраиваясь под его чуть шаркающий, неровный шаг. Ей понравилось называть его так. Это имя лишало их обоих любых обязательств. Безликий спаситель для безликой женщины.

— Чего тебе? — отозвался он сквозь маску, чуть замедляя ход, чтобы она не оступилась на стыке плит.

— А ты давно здесь лежишь?

— Неделю, — коротко отрезал он. — Хватит болтать, под ноги «смотри». Сейчас порог будет. Выше шаг.

Анна послушно приподняла ногу, преодолевая препятствие, и снова тихо рассмеялась. Этот ворчливый, грубоватый «Кто-нибудь» в маске не выказывал к ней ни капли того липкого, фальшивого пиетета, от которого ее тошнило последние месяцы. Он не жалел ее. Не боялся сказать «смотри» и не извинялся за это неуместное слово. Он просто делал сейчас то, что ей было нужно, — переводил ее через темноту.

Но если бы Анна могла сейчас видеть, ее сердце бы разорвалось. Потому что этот «Кто-нибудь» в казенной помятой робе, чью руку она так крепко сжимала, то и дело поворачивал к ней голову. И под плотной медицинской маской Марк Демидов жадно, до боли всматривался в ее искалеченное лицо, запоминая каждую новую черточку, каждый шрам, каждую выбивающуюся из пучка темную прядь. Он вел ее так, словно держал в руках тончайший, бесценный хрусталь, который чудом уцелел в автокатастрофе. И когда она называла его своим нелепым больничным прозвищем, Марк лишь сильнее стискивал зубы, сдерживая рвущийся наружу крик.

Ему было плевать, как она его называет. Главное — она держалась за него. Главное — в этой абсолютной темноте она впервые улыбалась. И доверяла. Ему.