Палата тонула в мягких сумерках июльского вечера, но Анне казалось, что это не тени фонарей из окна, а серая болотная дымка, которая медленно наползает из углов, размывая контуры тумбочки, капельницы и силуэта Эвы, сидевшей в кресле у окна.

— Пришли результаты экспертизы, Анна.

— Да? — безразлично откликнулась с кровати молодая, истерзанная женщина.

В последние дни ее накрыло глухое, монолитное безразличие, похожее на серый болотный мох. Анна приходила в ярость и безжалостно выгоняла из палаты всех, кто пытался навестить ее из прошлой жизни. Подруги-телеведущие с их приторным сочувствием, режиссеры, продюсеры… Родион Казимирович, от одного взгляда которого когда-то зависело эфирное время главной теледивы страны, Снежана, с которой годами приходилось держать лицо и играть в экранное миролюбие, — все они теперь стали пустотой.

Анна наотрез отказалась ехать в загородный дом Лебедева, который тот с явным чувством вины был готов предоставить для ее восстановления. Не вернулась она и в собственную роскошную квартиру. Былая жизнь, где ее любили миллионы, осыпалась сухой шелухой. Сразу после больницы она уехала в реабилитационный центр и вернулась оттуда сразу в новую клинику ради очередной операции.

Как ни странно, единственным человеком, с которым Анна хоть и сухо, но все же могла говорить, оставалась Эва. Да еще иногда вместе с Эвой заходили Федор и его брат, майор Савицкий. Эва видела, как изводила себя ревностью Юля, но Олег заходил в палату, коротко здоровался, задавал снова и снова вопросы об аварии, в которой ему виделся подвох, несмотря на то, что дело официально было закрыто. Анна Платонова отвечала монотонно и ровно, словно рассказывая подробности из жизни чужого человека, а не свой день, изменивший всю ее судьбу.

Голос Анны, который приводил в экстаз толпы ее поклонников, больше не был бархатным: он стал низким и грубым, а каждое слово давалось трудом.

Больше она не реагировала ни на что. Лишь на мгновение серая дымка в глазах рассеялась, когда Эва, не меняя ровного тона, однажды сказала:

— На посту сказали, что к тебе снова пришел Марк Демидов.

Анна непроизвольно вскинулась на подушках, и это резкое, живое движение выдало ее с головой. Пальцы судорожно вцепились в больничное одеяло. На бледных, осунувшихся щеках проступил слабый, лихорадочный румянец.

Эва проводила ее долгим, проницательным взглядом из своего угла у окна. В памяти тут же всплыл тот дурацкий прием накануне аварии. Анна тогда стояла в середине зала, тонкая и красивая, в платье из тяжелого шелка, но стоило ей заметить Демидова, как вся ее звездная спесь испарилась. Эва еще тогда, помнится, с усмешкой подумала, что «непобедимая Платонова» смотрит на этого циничного парня в джинсах, как робкая школьница на первых в жизни танцах, в страхе, что ее не пригласят.

Этот взгляд вернулся к Анне сейчас, даже здесь, среди капельниц. Но она быстро взяла себя в руки и снова опустила голову на подушку, натягивая на лицо маску привычной холодности и безразличия.

— Нет! Пусть уходит. Немедленно, — Анна почти задохнулась, ее новый, огрубевший голос прозвучал на удивление жестко, сорвавшись на глухой хрип. Она сильнее натянула одеяло, словно пытаясь спрятаться от самого имени Демидова. — Слышишь, Эва? Скажи, что я сплю. Скажи, что я никого не принимаю. Пусть катится к своим проектам. К своей нормальной жизни.

Эва не двинулась с места. Она слишком хорошо успела узнать Анну, чтобы понимать: эта вспышка ярости — лишь изнанка того самого взгляда «школьницы у стены». Платонова защищала обломки своей гордости, как могла.

Чтобы не дать Анне скатиться в глубокую истерику и успокоить ее, Эва послушно кивнула, а затем спокойно похлопала по кожаной папке, лежавшей у нее на коленях. Ей нужно было срочно переключить внимание Анны, выдернуть ее из этой удушливой демидовской петли.

— Ладно, — ровно отозвалась Эва. — Я напишу Федору, он скажет Марку, чтобы тот не поднимался. Давай вернемся к тому, с чего я начала. К бумагам.

Анна продолжала тяжело, прерывисто дышать, уставившись в темнеющий потолок палаты, но пальцы, сжимавшие одеяло, чуть расслабились.

— Эксперты закончили возиться с находкой, которую ты везла ко мне, — Эва открыла папку, и в тишине палаты сухо зашуршали листы плотной бумаги. — Помнишь ту лодочку со степной птицей на носу? Которую Лебедев выудил со дна строительного котлована…

Анна медленно повернула голову к окну. В ее левом глазу, который еще хоть что-то различал, промелькнул слабый отсвет интереса. Лодочка. Та, которая висела на обожженной груди Донны… Эва видела, что эта тема тоже была неприятна Платоновой, но все же на нее она реагировала спокойнее, чем на Марка Демидова. И Эва надеялась, что однажды Анна расскажет ей, зачем сорвалась в ночь только ради того, чтобы показать Эве этот странный кулон и что-то рядом с замком.

— Так вот, — продолжала Эва, всматриваясь в строчки официального заключения. — Анализ все подтвердил. Это не девятнадцатый век, не позднее средневековье и даже не времена Великого Княжества Литовского, как пытался осторожно предположить Олег Савицкий. Хотя, что в этом может понимать следователь? Все, как я и думала, Анна. Девятый век. Скорее всего, вторая половина девятого. Но рисунок совсем не похож на местный славянский. Это работа степной традиции. Возможно, мадьярской. А может, связанной с кочевниками южных степей.

Палата снова погрузилась в молчание, но теперь эта тишина больше не была мертвой и удушливой. Серый болотный мох, накрывавший Анну последние дни, вдруг уступил место знакомому, прозрачному воздуху.

Девятый век. Значит, это девятый век, время, когда Ратибор Лютый отправлял своего одиннадцатилетнего сына в первый поход через глухие трясины. Время, когда Тень вела свою невидимую войну на деревянных дощечках с угольными знаками и резами.

Анна закрыла глаза. Ей показалось, что она снова слышит далекий, едва различимый плеск речной волны о дубовый борт и тихий, леденящий гортанный шепот Донны, благословляющей сына на опасный путь.

— Значит, девятый — едва слышно, одними губами повторила Анна. На ее лице впервые за день появилась едва заметная, слабая улыбка. — Значит, они все-таки там были…

Она немного помолчала, а потом, прикусив до боли нижнюю губу, вдруг спросила:

— Как ты думаешь, Эва… — Анна заговорила тихо, глядя в потолок, словно читала строчки, проступающие прямо на штукатурке. — Мог ли одиннадцатилетний мальчик, совсем ребенок, повести за собой опытных воинов? Повести через глухие трясины, от самой Ясельды к южным рубежам? И не просто пройти, а выжить? Обмануть тех, кто ждал их и готовил обман?

Эва медленно повернула голову. В полумраке ее лицо казалось бледной, неподвижной маской. Она молчала несколько секунд, словно примеряла этот странный, дикий вопрос к своей привычной, рациональной реальности.

— Я плохо разбираюсь в детях, Анна, — в голосе Эвы проскользнула едва заметная, холодная горчинка. — Моя экспертиза — это кулоны, монеты, картины, чернильницы и старая инкрустированная мебель. Одиннадцатилетние мальчики в этот список не входят.

Анну словно током ударило. Слова Эвы сорвали невидимый засов с ее собственной памяти, и внутри все похолодело от запоздалого, жгучего стыда.

— Боже, Эва, прости меня, — Анна резко приподнялась на локте, но в глазах тут же поплыли темные, ломаные круги, заставив ее поморщиться. — Извини. Я дура. Слишком заигралась в эту историю… Я совсем забыла.

Она ведь помнила. Помнила, как сама, своими руками — точнее, своим голосом в прямом эфире, на всю страну — раскопала и выдала ту жестокую сенсацию: «Успешная, железная Эва, которая управляет чужими судьбами, жена французского аристократа, сама никогда не сможет иметь детей. И вот прямо сейчас, после поспешного развода с первым мужем, Эва едет в замок Амброжевских, чтобы выйти здесь замуж за Федора Смоловского, сына известной пианистки». Анна тогда гналась за рейтингом, за острым сюжетом, не думая о том, что оставляет на чужой броне такие же уродливые, невидимые ожоги, какими была покрыта кожа Донны под черным льном.

Эва лишь едва заметно качнула плечом, переводя взгляд обратно на вечерние огни города за стеклом.

— Все нормально, Анна. Это старая история.

— Нет, не нормально, — Анна тяжело опустила ноги на холодный пол. Глаза видели плохо — правый глаз теперь выдавал лишь мутную, серую рябь, а левый едва различал очертания предметов. Врач на обходе утром сказал прямо: нужна новая операция, сетчатка не держит удар, время уходит.

Анна нащупала тапочки и медленно, держась за стену, подошла к большому шкафу с зеркалом на внутренней стороне створки. Открыв дверь, она долго всматривалась в свое новое, расплывающееся перед глазами лицо.

— А впрочем может, оно и к лучшему, — Анна выдавила блеклую, ироничную улыбку, глядя в мутное серебряное пятно отражения. Она сделала шаг вплотную к стеклу. — Подходя к зеркалу, я теперь хотя бы не всегда замечаю… Ну и морщины мне пока не страшны. Все такое натянутое. Чужое, Эва. Это все чужое, не мое.

Эва молча подошла ближе, останавливаясь на шаг позади. В отражении ее безупречный, привычный силуэт резко контрастировал с хрупкой фигурой Анны в больничной одежде.

— Зачем ты это делаешь, Аня? — тихо, с глухой затаенной болью спросила Эва. — Почему ты гонишь всех подряд? Ладно продюсеры и Снежана, но Демидов… Завтра твое решающее обследование, а следом — новая операция. Офтальмология продвинулась далеко вперед. Врачи сказали прямо: зрение скорее всего вернется, но будет период, когда ты вообще ничего не сможешь видеть. Несколько недель полной, абсолютной темноты. Кто-то должен быть рядом с тобой в эти дни. Элементарно водить тебя за руку из палаты на процедуры, помогать во всем.

Эва на мгновение отвела глаза, и на ее волевом лице проступило редкое для нее чувство вины.

— Федор уезжает на гастроли, у него два важнейших концерта, которые нельзя отменить. Послезавтра выезд. А у меня на завтра давно утвержденное международное интервью в замке, обязательства перед инвесторами, контракт… Я физически не смогу разорваться, Анна. Я буду приезжать, как смогу, но этого мало. Тебе нужен человек. Постоянно. Почему ты не даешь Марку помочь? И твои подруги с канала? Маша Ефимова… Она была твоим личным гримером пятнадцать лет! А теперь ты не разрешаешь ей посидеть с тобой рядом…

Анна медленно повернулась от зеркала. Ее левый глаз поймал нечеткий контур подруги, но грубый, низкий голос звучал удивительно спокойно и ровно, без прежней ярости.

— Здесь не нужен никто чужой. В больнице все друг другу помогают, Эва. Здесь все устроено иначе. Тут нет звезд, нет рейтингов, нет тех, от кого зависит эфирное время. Нет бизнесменов и нет чиновников… Перед лицом этой белизны и капельниц все становятся равны.

Она поправила воротник наброшенного простого халата и чуть качнула головой, глядя куда-то мимо Эвы.

— Вчера вечером я отводила на перевязку мальчика. Борю. Ему, кажется, лет одиннадцать. Ну, может, двенадцать, не больше. Он лежит в отделении совсем один. Мать не может к нему приехать из райцентра, у нее дома еще трое младших, мал мала меньше, а муж на заработках. И этот Боря он такой взрослый, Эва. У него глаза человека, который уже все про эту жизнь понял. Он не плачет, не жалуется, сам держит свою дренажную трубку. Он шел по коридору, путаясь в огромных чужих тапках, а я вела его за плечо, потому что дорогу к кабинету я, слава богу, еще помню, хоть и вижу ее еле-еле. И ничего. Дошли.

Анна горько, но мягко усмехнулась, возвращаясь спиной к шкафу.

— Вот и меня кто-нибудь переведет завтра через темноту. Медсестра, санитарка или такой же Боря. Справимся. Не нужно никого звать из прошлой жизни ради жалости.

Она замолчала, глядя на свои бледные руки, и уголки ее губ дернулись в уродливой, пугающе спокойной усмешке.

— В конце концов, Эва, слепота — это лучший бренд-менеджмент для бывшей иконы стиля. Избавлю Машу от лишней работы: уродство, которое не видишь сама, наполовину становится чужой проблемой.

Она договорила, и в этот момент защитная броня, которую она так упорно выстраивала все эти недели, окончательно рухнула. Эта хлесткая, выплюнутая в пустоту фраза оказалась последней каплей. Плечи Анны резко, беспомощно затряслись. Сдерживаемая лавина горьких, жгучих слез прорвалась наружу.

Эва тут же шагнула вперед, рванулась сквозь сумерки палаты, крепко обняла ее и прижала к себе, помогая подруге удержать и пережить эту страшную, хлынувшую через край боль.