В момент, когда железный засов на двери дрогнул, Донна рывком вскочила с лавки. Спасительный сон, в который она так старалась провалиться, улетучился без следа. Тонкий привозной лен ее длинного покрывала взметнулся черным крылом, когда она отпрянула к самому дальнему углу своей узкой каморки, спиной впечатавшись в бревенчатый сруб.

Тяжелая дубовая створка распахнулась беззвучно, но так стремительно, словно ее толкнул внезапный порыв пролетевшего над лесом болотного шквала.

В каморку, напрочь вытесняя привычную, пахнущую сухой полынью и багульником темноту, хлынул холодный, пронзительный свет полесской луны. Ядовитый серебряный луч перерезал комнату наискось, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки, пучки сушеных трав под потолком и глиняные кувшины на полках.

В дверном проеме, разделявшем их комнаты, высился огромный, монолитный силуэт Ратибора.

Донна, взяв себя в руки, сделала шаг вперед. Теперь они стояли друг напротив друга. Их разделяло несколько шагов — ничтожное расстояние, которое сейчас казалось Донне непреодолимой пропастью между жизнью и смертью. Ее сердце колотилось в груди так бешено и глухо, что этот стук, казалось, должен был вибрировать в самих бревнах терема. Но вокруг была оглушающая тишина. Под черной тканью, скрывавшей ее от висков до ног, новая, уродливая кожа на плечах и груди горела живым огнем, словно засов сдвинулся не на двери, а на ее собственной, выстраданной броне невидимости.

Князь молчал. Он стоял, тяжело прислонившись широким плечом к косяку, и его рука, лишенная дневных боевых поручей, неподвижно лежала на резной створке. На нем не было ни грозного шлема, ни кольчуги — лишь длинная, до колен, исподняя рубаха из тонкого привозного льна, расстегнутая у самого горла. Без пояса, в этой белой ночной одежде, он казался огромным призраком. Только на его крепких, покрытых шрамами запястьях тускло и тяжело поблескивали массивные серебряные обручи — знак княжеского рода, который он не снимал даже ко сну.

В этом безжалостном лунном свете Донна впервые за много недель могла разглядеть его лицо так близко. И то, что она увидела, заставило ее затаить дыхание.

Перед ней стоял не свирепый и непреклонный Лютый, державший в страхе всю Ясельду. Княжеское величие, которое он как тяжелый щит носил днем перед воеводами и заезжими купцами, сейчас сползло с него, обнажив страшную, изломанную усталость. Его лицо казалось осунувшимся, высеченным из серого болотного камня. Глубокие шрамы на щеках и лбу, полученные в десятках сеч, тускло белели в полумраке, а под глазами залегли темные, тяжелые круги бессонницы. В его ясных, зорких глазах, обычно горевших ледяным огнем, сейчас осталась только глухая, звенящая пустота человека, который остался абсолютно один посреди своего огромного терема.

Ратибор не шевелился. Его взгляд — тяжелый, гипнотизирующий, пронизывающий темноту — был намертво прикован к черному силуэту напротив. Он не пытался сделать шаг вперед, не протягивал рук. Он просто всматривался в эту неподвижную черную фигуру, словно пытался разглядеть сквозь плотный привозной лен то единственное, что могло удержать его на краю этой ночной бездны.

В тишине каморки теперь слышалось только их неровное, прерывистое дыхание. Время словно остановилось, запертое вместе с ними в этом лунном свете, и тишина между ними стала такой плотной, что ее, казалось, можно было коснуться рукой.

— Выйди. Поговори со мной.

Донна не шелохнулась. Она стояла на самой границе лунного луча в своей каморке, со сжатыми под черным льном кулаками.

Ратибор хмуро, коротко выдохнул, словно и не ждал, что Тень послушно бросится к его ногам. Он резко развернулся и зашагал обратно в глубину своих покоев. Шаг его был тяжелым, неровным. Но дубовую дверь он оставил распахнутой настежь — словно прорубил окно в глухой стене, не желая больше оставаться запертым один на один со своими демонами.

В полумраке его опочивальни со скрипом подалась тяжелая лавка. Князь сел, упершись локтями в колени. В этой темноте, без пояса, в одной исподней рубахе, со сцепленными замком пальцами, он все равно казался огромным, опасным зверем, который забился в логово после неудачной охоты. Серебряные обручи на его запястьях зловеще поблескивали в лунном сиянии.

Его молчание было тяжелым, давящим. Когда он наконец заговорил, в голосе не было жалости к себе — только глухое, злое раздражение человека, который сыт по горло ложью:

— Воеводы сегодня на пиру лаялись за места у очага. Как дворовые псы за кость, — Ратибор не поднимал головы, его голос звучал низко, хрипло, уходя в бревна потолка. — Каждый смотрит мне в рот и ждет, когда моя рука дрогнет на рукояти меча. Думают, Лютый ослеп. Думают, если южный князь с Припяти поджимает наши земли, я стану делить с ними медуши, чтобы выкупить их верность. Хитрят… Глаза прячут. Старейшины улыбаются, а сами считают, сколько соболей ушло на чужие столы, и ропщут в кулак.

Он резко вскинул голову, и его ясные глаза впились в открытый дверной проем, где угадывалась ее черная фигура. В его взгляде была не слабость, а требовательный, жесткий вызов:

— Почему ты не прячешь глаза, Тень? В подклете, когда эти хитрые восточные лисы пытались подсунуть мне меченую медь, ты просто швырнула им обрубки под ноги. При мне. При моих гриднях. Ты не боялась, что я велю отрубить тебе руку за такую дерзость перед гостями?

Донна медленно, бесшумно сделала два шага вперед, останавливаясь у самого косяка своей каморки. Она не переступила порог, уважая границу, но теперь лунный свет падал на ее черные одежды. Из-под капюшона раздался ее низкий, гортанный хрип, лишенный привычного теремного страха:

— Тень не знает страха, Ратибор. Ей больше нечего терять. Меченая медь в твоем сундуке — это голод твоих гридней зимой. Если князь обеднеет, его воеводы первыми купят себе другого хозяина. Я оберегала не твой покой перед купцами. Я оберегала твою казну.

Ратибор вздрогнул. Мужчины в гриднице говорили с ним о чести, о славе и о мечах, но эта молчаливая женщина в упор, безжалостно назвала подлинную цену его дружины — серебро.

Князь подался вперед, вглядываясь в темноту ее капюшона. Его ноздри хищно раздулись.

— Ты дерзка… Слишком дерзка для той, чья жизнь уже висела на волоске. — Его ясные глаза опасно сузились, полыхнув прежним ледяным огнем. — Ты забываешься, Тень. Я привез тебя в свой детинец от Тихомира не для того, чтобы ты судила моих воевод или считала соболей в подклетах. Ты здесь только потому, что там, на границе, ты посмела заявить мне в лицо, будто твои руки спасали ее.

Князь глухо, страшно сцепил зубы, и серебряные обручи на его запястьях дрогнули от подступившего гнева. Это воспоминание резануло его изнутри, но он сдержал рык, заставив себя говорить тихо и веско:

— Ты жива и ходишь по моему детинцу только ради этой памяти.

Она не сказала ничего в ответ. Немного помолчав, он спросил:

— Ее правда нельзя было спасти?

— Нет, — ответила Донна, не склоняя головы.

Он шумно выдохнул сквозь зубы, упершись ладонями в колени. Гордость и гнев требовали оборвать разговор, но тяжелая, удушливая бессонница держала его на месте. Ратибор вскинул голову, и его жесткий, непреклонный взгляд пригвоздил черную фигуру в проеме:

— Подойди ближе. К порогу. Расскажи мне то, о чем молчат твои угольные знаки и резы. Что замышляют припятские князья? И кто из воевод уже плетет за моей спиной заговор?

Донна сделала еще один медленный шаг, останавливаясь у самой черты лунного света, прямо перед порогом. Ее черные одежды замерли в полушаге от его покоев.

— Южным князьям не нужна война с тобой, Ратибор. По крайней мере, до первой пороши, — ее измененный гортанный хрип прозвучал в тишине веско и ровно. — Их князь хитер. Зачем ему терять своих гридней под стенами твоего детинца, если можно забрать твои земли без единого взмаха меча? Их купцы на торге шептались, что южные ладьи этой осенью пойдут мимо твоей Ясельды сразу к Припяти. Они хотят перекрыть тебе речной путь, лишить терем пошлин со смолы и воска. Они высушат твою казну, Ратибор. А голодная дружина, как я уже говорила, долго верность не хранит.

Князь подался вперед, его пальцы до хруста сжались, впиваясь в край лавки. Лунный свет поймал его хищный, полыхнувший удивлением взгляд.

— А воеводы? — глухо спросил он. — Кто из моих псов уже нюхает южную руку? Назови имена, Тень.

Донна на мгновение замолчала, позволяя тишине между ними набрать прежнюю, удушливую тяжесть. Она знала, какой разрушительной силы удар сейчас нанесет, и ее обгоревшая под черным льном кожа снова отозвалась фантомной, острой болью.

— Доброгаст, — выдохнула она в полумрак его покоев.

В каморке воцарилась такая тяжелая, мертвая тишина, что было слышно, как на полке сухо трещит стебель пересохшего багульника.

Ратибор не взревел. Он не вскочил с лавки. Но Донна увидела, как его огромная фигура в лунном свете качнулась вперед, словно от сильного удара под дых. Пальцы князя, сцепленные в замок, побелели до синевы, а массивные серебряные обручи на запястьях натянулись на вздувшихся венах.

— Доброгаст — это имя князь выдохнул так тихо, словно выплюнул запекшуюся кровь. — Старый пес моей матери. Он нянчил меня, когда я еще деревянным мечом крапиву рубил. Он судил тех, кто нарушал закон моего дома И теперь он сам ворует у моего сына? Продает южанам мои леса?

Донна старательно отогнала от себя возникшее в памяти видение: старая княгиня велела начинать казнь, сославшись гридням на решение старшего воеводы Доброгаста. Нет, это была не месть. По крайней мере, Донна заставила себя верить, что не месть. Но первое, с чего она начала, вернувшись в терем Ратибора, это был он. Теперь каждый шаг Доброгаста и его сыновей был у нее под подозрением. Теперь она безмолвно следила за каждым его взглядом и шепотом.

— Не только леса, Ратибор, — из глубины черного капюшона раздался ее низкий, гортанный голос, и в ночной тишине он прозвучал как шорох сухого камыша. — Доброгаст продает твое время. Он стар, Лютый. Он помнит тебя испуганным отроком, а твою мать — княгиней, чьему слову подчинялся весь детинец. Для него ты до сих пор лишь мальчишка, временно занявший отцовское место за дубовым столом. Старик знает: его собственный век на исходе, и он хочет оставить своим внукам не твои сухие благодарности, а жирный кусок южной земли. Медленно, по одной веси, он отдает пограничье врагу, уверяя тебя, что там лишь мор да пустые болота. Твои угольные знаки и резы кричат о его сытости, Ратибор. Пока твоя малая дружина затягивает пояса, амбары Доброгаста полны привозного зерна. Но он не просто берет серебро с юга — он готовит гнездо для твоих врагов. На следующей седмице он поедет туда снова собирать дань с рубежей. Но трем родам он уже объявил, что могут заплатить на две трети меньше, если заключат союз с южным князем вместо тебя.

Князь медленно поднялся. Без пояса, в белом льне исподней рубахи, он казался сейчас огромным разгневанным духом этих мест. Напряжение в его широких плечах было пугающим — так замирает медведь перед тем, как сломать хребет нападающей стае.

— Кровью Доброгаста я детинец сейчас умывать не стану, — глухо произнес Ратибор, глядя прямо в темноту ее капюшона. — Дружина не поймет казни без доказанной вины. Начнется резня.

Он прошелся по комнате и замер напротив силуэта в черном.

— На следующей седмице я отправлю Доброгаста на дальний южный рубеж — не с лучшей сотней, а с теми, кто давно ест из его руки. Пусть думает, что я доверяю ему. Пусть выведет своих из детинца сам. А на пограничные три веси — князь хищно прищурился, — на пограничные веси поедет мой сын. Как мое слово и моя кровь.

Донна под черным льном невольно вскинулась, ее сердце испуганно пропустило удар. Светозар! Ему всего одиннадцать, отправить его на границу, пусть и с охраной… Но она тут же взяла себя в руки. Дрожью князя не проймешь. Тень должна говорить голосом разума, а не материнского страха.

— Светозар объявит старостам, что Доброгаст воровал их серебро, и отныне дань они повезут прямо сюда. К твоим весам, Тень. Но мальчику нужен надежный щит. Светозар — воин, но он еще мал. Нужен воевода, который пойдет с ним и не продаст южанам.

— С кем ты вышлешь княжича, Лютый? — ее гортанный шепот прозвучал ледяным вызовом.

— Радша, — не задумываясь, отрубил Ратибор. — Он предан мне, как пес. Его меч не знает осечки.

— Радша глуп, — безжалостно отрезала Донна. — Он умеет только рубить. Южане обведут его вокруг пальца на первой же лесной развилке, и он даже не поймет, как выведет сотню прямо под стрелы.

Князь недовольно хмыкнул, меряя шагами темноту покоев.

— Тогда Вышата. Он хитер, его лесные люди уважают.

— Вышата слишком глубоко кланяется старейшинам, — покачала головой Тень. — Он в кровном родстве с зятем Доброгаста. Если старик тайно пришлет ему гонца с границы, Вышата закроет глаза на все. И не станет подставлять родича ради твоего одиннадцатилетнего сына.

— Твердислав! — уже сдерживая глухой рык, бросил Ратибор. — Он чист передо мной!

— Чист, потому что труслив, — Донна сделала шаг, останавливаясь у самого косяка, так что луна полностью высветила ее неподвижный черный силуэт. — Твердислав испугается имени южного князя. Стоит на рубеже показаться чужой дозорной ладье, он уведет Светозара обратно под стены детинца, опозорив твое имя. Твердислав хорош рядом с тобой, а одного его пускать нельзя.

Ратибор остановился прямо напротив проема. Его ясные глаза горели яростью безысходности.

— С кем же тогда мне послать единственного сына, если вокруг меня, по твоим словам, одни дураки, трусы и предатели?!

— Пошли Бренна, — тихо, но твердо произнесла Донна.

Князь замер, недоверчиво вскинув брови. Серебряные обручи на его руках тускло блеснули.

— Бренна? — Ратибор презрительно усмехнулся. — Молодого щенка? Он только-только вошел в силу. Его род за последние десять лет совсем притих в детинце, они носа не смеют высунуть после того, как…

Он оборвал себя и не договорил: после того как этот род не уберег единственную женщину, чье имя до сих пор было болью в его тереме.

— Бренн горяч и неопытен, Тень. Почему он?

— Потому что он молод и голоден до славы, Лютый, — ровно ответила Донна, а под черным покрывалом ее пальцы сжались до боли.

Бренн был ее кровью — сыном отцовской сестры, последним молодым мужчиной из рода покойного воеводы. Их род подвинули, лишили голоса, и парень задыхался на вторых ролях. Донна не раз замечала, что тот мечтает доказать, чего стоит его имя.

— Бренн обижен. С чего бы ему сейчас проявлять преданность?

— Доброгаст для него — дряхлый старик, занявший чужое место у очага. Бренн не станет помогать южанам. Он вцепится в этот шанс зубами, чтобы защитить твоего сына и вернуть честь своему дому. Дай ему эту сотню, Ратибор. Проверь щенка в деле.

— Пусть будет по-твоему, Тень, — глухо произнес Ратибор, и серебряные обручи на его руках в последний раз тускло звякнули в лунном свете. — Бренн пойдет с моим сыном. Если парень сбережет Светозара и вернет мне пограничные веси — я отдам ему место Доброгаста у моего очага. Если предаст лично скормлю его болотным псам.

Князь на мгновение замолчал, его ясные глаза хищно сузились, отражая холодный блеск луны. Он подался ближе к косяку, и в его голосе проступила жесткая, вековая мудрость правителя:

— Но одного щенка я с моим наследником не оставлю. Бренн пойдет впереди, пусть его сотня думает, что он ведет их к славе. Но за правым плечом Светозара будет ехать Твердислав. Ты права, Тень, — Твердислав труслив, когда нужно принимать решение самому, но он предан мне, как пес. Он не отступит от моего мальчика ни на шаг, и его малая гридница станет для Светозара железным щитом. Бренн будет думать, что он властвует в этом походе, а Твердислав будет моими глазами и моей карающей рукой, если этот щенок решит повернуть к южанам.