Первое, что я наконец заметила: в комнате все-таки не было ощущения, что сюда никто не заходил двадцать лет. Сюда просто двадцать лет не пускали всех подряд, но кто-то явно здесь бывает… пока все думают, что этого номера не существует.
Плотные жалюзи были закрыты так, что полностью перекрывали свет. Чайник, который привел меня в такой ужас, еще минут десять не отпускал: руки подрагивали, пока я обыскивала каждую полку и каждый ящик. При этом в мусорных ведрах не было ни крошки. Ни даже мусорного пакета. Все выглядело так, как если бы комнатой пользовались, но следов этого пользования не оставляли. Постель тоже не была смята: под покрывалом лежало идеальное отельное белье с красивым вензелем. Расстилать я не стала: достаточно было приподнять край покрывала, чтобы это понять. Уютная и удобная кровать отменяется, получается.
Мысли хаотично плясали в голове, подгоняя друг друга, потому что нужно было срочно что-то придумать. А лучше всего — как можно скорее убраться из этого места. Никакие пять звезд не стоят моего спокойствия. С некоторых пор я научилась отличать небольшую авантюру от реальной проблемы. Так вот, по моим ощущениям, здесь намечалось именно второе.
Решение пришло моментально.
Я села на стул и набрала номер Марины. Сперва пошли длинные гудки, а потом они вдруг сменились сухим: «абонент недоступен». Найти хоть одну причину, почему в день моего прилета Марина не только не встретила меня в аэропорту, не спросила, как я устроилась и добралась ли до забронированной ею городской гостиницы, но еще и отключила телефон, я не могла. Сердце молотило с той же скоростью, с какой в банке машинка пересчитывает банкноты.
А что, если ее бывший муж-банкир откупился от следствия и теперь мстит Марине и мне? Можно ли было предположить, что у него такие длинные руки, которые дотянулись до Дубая? Перед глазами возникла полная фигура Гранова с коротковатыми крепкими ручками, обтянутыми дорогим бесформенным костюмом. Теоретически, конечно, мог.
Но Гранов на суде не возражал, чтобы дети остались с бывшей женой. Значит, понимал, что она идеальная мать и нужна его детям. Кстати, а где дети?
Стараясь успеть все по работе, я последние две недели совсем забыла навещать Маринкиных отпрысков, которых она оставила у своей мамы, пока не обустроится в Дубае и не снимет квартиру. По идее, месяца должно было хватить, и детей она собиралась забрать до Рождества… Звонить Маринкиной маме было рискованно. Эта женщина каждый раз при встрече сверлила меня ястребиным взглядом, и мне самой хотелось рассказать ей, что я сегодня ела на обед, и показать свои перчатки. Но мне нужно было понимать что происходит.
Пару секунд я сидела в тишине, взвешивая все за и против. В коридоре послышался шорох — сердце снова подпрыгнуло, но, когда еле слышные звуки стали отдаляться, я выдохнула и набрала маму Марины.
— Здравствуйте, Элеонора Васильевна! Да, давно не навещала, вы уж простите, столько дел перед Новым годом. А как вы?
На этом вопросе я замерла. Потому что, если бы она сейчас сказала, что приходит в себя с детьми после перелета и обустраивается в новой Маринкиной квартире, я бы не стала сочувствовать и потребовала бы ее бессовестную дочь к телефону. А уже через пару часов пила бы просекко в Дубае. Хотя нет — сегодня скорее нужен был просто отдых с гарантией, что ночью никто не войдет в мой номер.
Но Маринкина мама вздохнула:
— А как у меня может быть? Снег третий день, мороз минус двадцать три, дети требуют идти на улицу, а я даже собаку в дом забрала из-за такой погоды.
Спрашивать, почему дети до сих пор у нее, если Марина собиралась их к этому времени забрать в Дубай было нельзя. К тому же меня вдруг накрыло настоящей волной стыда. Потому что со своей работой я совсем перестала беспокоиться о чьих-то детях и их бабушках и давно по-настоящему не разговаривала с Мариной.
Но встревоженный голос Элеоноры Васильевны вернул мои мысли к настоящему.
— За Марину очень переживаю, обещала сегодня позвонить, но уже три часа как не в сети.
— Элеонора Васильевна, я как раз от Марины. Она сегодня весь день в переговорах, попросила меня предупредить, что может пропасть. Тут иногда так бывает. То связь глушат в бизнес-центрах, то телефоны сдают на входе. Марина предполагала, что вы будете волноваться, и попросила набрать.
— А я-то удивилась, что ты звонишь.
Меня накрыло второй волной стыда. Потому что, когда я провожала Маринку в аэропорту, то обещала звонить ее маме каждую неделю, чтобы контролировать, все ли у них хорошо, и просто чтобы они там с детьми не скучали.
Маринка одновременно хотела в эту новую жизнь и боялась. Она же с восемнадцати лет была замужем за Грановым и никогда до этого не жила одна. Но больше мне отправить было некого. Где бы еще я нашла управляющего для внезапно свалившейся мне на голову «Полины интертейнмент», чтобы человек и в юридических тонкостях лучше меня разбирался, и в Эмиратах, и особенно в сложных переговорах с эмигрантскими инвесторами, которых еще только следовало найти. Собственно, это и было главной задачей Марины и судя по тому, что она вызвала меня на подписание накануне Нового года, инвестор был найден. Маринка была единственным надежным кандидатом и самым стабильным. Она не могла просто так исчезнуть.
Мне впервые за вечер стало по-настоящему страшно.
Я опустила телефон, какое-то время посидела, поджав губы, и только, когда осознала, что сама себя щипаю до боли за кожу рук, честно призналась себе, что не понимаю, что делать дальше. Вот прямо совсем.
Потому что я была одна. В чужой стране. Даже не в том городе, куда летела. В эмирате, название которого еще пару часов назад ассоциировалось у меня исключительно с открыткой на рабочем столе. Ехать мне было некуда. Звонить — некому. Человек, благодаря которому я вообще оказалась здесь, исчез. А я сидела в номере, который официально закрыт уже двадцать лет, и старалась дышать как можно тише.
При этом вроде бы ничего и не происходило. Не было ни погони, ни угроз, ни подозрительных типов под дверью. Был просто идеально убранный, очень дорогой номер, в котором меня быть не должно было. Но почему-то это пугало сильнее любого беспорядка.
Кто-то мог войти сюда в любой момент. Включить чайник. Заварить себе пакетик чая… хотя в мусоре я не нашла никаких признаков жизни.
А то, что Марина не отвечала… почему это напугало меня до жути? Я же месяц ее не видела. Дети под присмотром у бабушки. А вдруг она тут влюбилась — так, что крышу сносит, чайки взлетают и парят, и ты забываешь о том, что прилетела подруга и вообще-то, на минуточку, твой директор.
— Принимаем эту версию за основную, — решительно тряхнула я головой, мысленно копируя голос знакомого майора. — А значит, сейчас главная забота понять, как и куда спрятать вещи и, собственно, себя саму, если неизвестный любитель чая решит заглянуть снова.
Я всегда умела держать ситуацию под контролем и могла справиться с любым хаосом, разрулить любые проблемы. Потому что я Дарина Шторм. Но ноги были ватными. Я встала и начала методично исследовать каждый сантиметр номера. Должна же здесь быть хоть какая-нибудь секретная полка или потайная ниша.
Это был отель для богатых людей. Для очень богатых. А у таких всегда есть секреты, которые нужно прятать. Я не поверю, что в подобном номере у пола нет второго дна под парой половиц или в стене — еще одного, неучтенного шкафа.
Простукивать было рискованно, поэтому я просто искала хоть что-нибудь, что могло бы открыться при нажатии. Но в гостиной ничего не нашлось. В спальне тоже — там и без того был на виду огромный гардероб, помимо шкафа.
Зеркала в пол. Боковые части из красного дерева и мягкие панели, обитые бархатом винного цвета.
Я посмотрела на себя в зеркало и представила, как могла бы выглядеть здесь в платье в стиле голливудских красоток времен Кларка Гейбла. Я бы хорошо выглядела — тут без сомнений. И мне бы очень пошла прическа в духе Скарлетт О’Хары.
Руки машинально приподняли волосы и взгляд стал сразу глубоким и загадочным. Плечи расправились сами собой, а в движениях появилось особое изящество, которое в нас просыпается всегда, стоит лишь попасть в нужную атмосферу. Пальцы скользнули по виску, по линии скулы и дальше к бархатной стене, будто я собиралась опереться на нее, позируя самой себе, как сделала бы роскошная Марлен Дитрих, готовясь к тайной встрече с Ремарком. И именно в этот момент бархат чуть дрогнул и поддался.
Я застыла в изумлении. Где-то под тканью что-то мягко сместилось, словно давно забытый механизм пришел в движение. С минуту я раздумывала, прислушиваясь к комнате, в которой уже что-то изменилось. А потом убрала руку и строго посмотрела на себя в зеркало. Выдержала секунду. Ничего не происходило. Но мне ведь не показалось… Пальцы заметно подрагивали, двигаясь по ткани, под которой был спрятан некий механизм. Наконец я нашла его снова и теперь вполне сознательно надавила в нужном месте, где что-то дрогнуло под легким движением руки в прошлый раз.
И в это мгновение между бархатными панелями, там, где не должно было быть ни шва, вдруг появилась узкая вертикальная линия и медленно открылся вход. Он был настолько узким, что составлял не больше полуметра. Сюда могла пройти только очень стройная и изящная женщина.
Я включила фонарик в телефоне и шагнула вперед.