Тук-тук… шурх… Звук повторился, став громче и отчетливее. Это больше не походило на перекатывающийся сухой горох. Это походило на то, как кто-то — или что-то — скребется по ту сторону глухой стены, пытаясь нащупать выход.

Вадик замер, гипнотизируя взглядом резное дерево изголовья, за которым скрывался неизвестный враг. Его правая рука, привыкшая к тяжести табельного оружия, рефлекторно сжалась в кулак.

Шорох стих. На секунду в комнате повисла такая тишина, что я слышала собственное пульсирующее сердцебиение.

А затем центральная деревянная панель над кроватью с протяжным, жутким скрипом медленно поехала в сторону, открывая провал непроглядной темноты. В нос ударил густой запах вековой пыли, сухой штукатурки и застоявшегося воздуха.

Из черного зева в тусклый лунный свет шагнул силуэт.

Я подавила крик, вцепившись в рубашку Вадика. Тифлисов отскочил, увлекая меня за собой, и, придавливая своей тяжестью, попытался спрятать за шкаф. Фигура была высокой, сутулой и с ног до головы покрытой серой колышущейся паутиной, которая свисала с нее, как истлевший погребальный саван.

Призрак сделал неверный шаг вперед, споткнулся о край кровати и вдруг глухо, с надрывом чихнул. А затем из-под слоя вековой пыли и паутины раздалось отборное, виртуозное ругательство на чистейшем сербском.

— Твою же дивизию, Зоран! — прохрипел «призраку» Тифлисов, выходя из-за шкафа и снова таща за собой меня.

«Призрак», отплевываясь и яростно смахивая с лица серые тенеты, разразился в ответ такой виртуозной сербской тирадой, что от нее завяла бы даже эта вековая паутина.

— А ты могла предупредить, что в этом отеле коридоров больше, чем в лабиринте Минотавра?! Здесь же пауки размером с хорошую овчарку!

Вадик медленно выдохнул сквозь зубы и разжал кулаки.

— Зоран?! — я подскочила и буквально запрыгнула на матрас, не веря своим глазам.

Мой бывший, все в том же — теперь уже безнадежно сером — бирюзовом пиджаке, стоял у нашей кровати, прижимая к груди рюкзак Вадика. Волосы его стояли дыбом, на щеке красовалась широкая полоса побелки, а в глазах читался абсолютно дикий, лихой азарт.

— Не «Зоран», а ваш единственный билет на свободу, — он самодовольно выпрямился, стряхивая с плеча особенно крупный комок паутины. — Фу, гадость. Вы хоть представляете, где я был?

— Я представляю, где ты окажешься, если будешь так орать, — Вадик железной хваткой вцепился в его пиджак и рывком оттащил серба от стены, бесшумно задвигая панель обратно. — Как ты нас нашел? И как вообще выбрался из триста тринадцатого? Дарина же сказала, что выход оттуда заблокирован.

— Наша Дарина, при всем моем уважении, ни черта не смыслит в старинной архитектуре, — Зоран плюхнулся на край кровати, скидывая рюкзак на пол. — Тот выход, про который ты говоришь, Птичка, действительно замурован наглухо. Я полчаса ковырял там кирпичи ключом от арендованной машины. Но эти коридоры… не знаю, в чем смысл, но это какое-то безумие!

Он потянулся к рюкзаку Вадика, достал оттуда бутылку воды и жадно отпил сам, а потом предложил нам.

— Надеюсь, вы не настолько мучились жаждой, чтобы рискнуть здесь пить воду из-под крана?

Я сделала глоток и передала Вадику.

— Похоже, такие коридоры — кровеносная система всего старого крыла, — продолжил он, отдышавшись. — Там куча развилок. Я пошел в обратную сторону, нащупал какой-то старый рычаг, и меня буквально выкинуло в другой тоннель. А там — прямо метро! Лестницы вверх, лестницы вниз. Я бродил, пока не услышал ваши голоса за стеной.

Мои глаза были широко открыты, а в голове нейроны неслись со скоростью ветра, складываясь в нужные узоры.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что за стенами этого отеля есть целая сеть проходов, о которой никто не знает?

— Эштон, может, и не знает, но тот, кто строил, знал точно. Хотя пока не представляю, с какой целью их обтягивали бархатом, — Зоран наклонился и похлопал по рюкзаку Вадика.

Взгляд его вдруг потерял всю привычную клоунскую легкомысленность. В нем появилась жесткая, холодная сосредоточенность, и я поняла, как Зорану удавалось когда-то управлять целым, пусть и небольшим, отелем.

— И, кстати, я тут почитал на досуге. Там, где вы меня оставили, особо гулять негде было. Поэтому немного успел изучить ваши записи. А что не дочитал, сгрузил в рюкзак.

Мы с Вадиком переглянулись. Я понимала, что сейчас была в этой комнате не единственным человеком, готовым броситься и обнять Зорана.

— Ну так что? Ляжем спать или пойдем немного погуляем по лабиринтам? — широко улыбнулся серб.

— Здесь только одна кровать, поэтому идем гулять, — решительно отозвалась я, глядя, как Тифлисов закидывает свой рюкзак на плечо. — И, если верить тому, что я читала про дамские коридоры тридцатых годов, то вывести они должны нас прямо на улицу, и при этом не к центральному входу.

Вадик отодвинул обратно панель. Черная пасть коридора дохнула затхлым воздухом. Зоран включил фонарик на телефоне и первым нырнул в узкий проход. Я шагнула следом, стараясь не думать о пауках размером с овчарку, а Вадик замкнул шествие, аккуратно задвинув за нами деревянный щит, обитый тканью.

Мы шли, казалось, бесконечно. Луч фонарика выхватывал из темноты узкие лестничные пролеты, оббитые полуистлевшим бархатом стены и старые вентиляционные решетки. Дважды коридор раздваивался, и Зоран уверенно сворачивал, ориентируясь на какие-то одному ему понятные сквозняки. Воздух постепенно становился свежее, приобретая отчетливый солоноватый привкус моря и цветущего жасмина.

Мы явно спускались все ниже и ниже, а потом миновав первый этаж оказавшись где-то на уровне технических подвалов. Наконец мы уперлись в тяжелую деревянную дверь. Зоран навалился на нее всем своим весом. Тифлисов встал рядом и показал мне отойти немного назад. Замок поддался со скрежетом, от которого у меня заложило уши.

Втроем мы вывалились в теплую, душную арабскую ночь.

Вдох свежего воздуха сразу же отогнал все мысли о клаустрофобии дамского коридора. В густой тени каких-то раскидистых пальм прямо перед нами возвышалась глухая, монументальная преграда. Я радостно выдохнула, узнав этот серый бетон.

— Стена! Уродливая бетонная стена, Вадик. Мы вышли с обратной стороны старого крыла, прямо на границу территории! Нам теперь только обойти сад, и мы у дороги.

Тифлисов подошел ближе к бетону, критически его осматривая, и вдруг усмехнулся.

— Никогда не забуду эту стену, Дарина. Особенно тот трогательный момент, когда ты изящно висела на торчащей арматуре, как новогодняя игрушка, а я пытался тебя снять.

Улыбка тронула губы от этих воспоминаний и вдруг я застыла. Моргнула. Еще раз. Посмотрела правее. Потом левее.

— Вадик… — мой голос вдруг осип. — Какая арматура?

Стена была абсолютно гладкой. Безупречный, ровный бетон без единого выступа. Более того, она была выкрашена в темный, графитовый цвет, тогда как стена нашего отеля, с которой он меня снимал, была светло-серой и шершавой.

Майор резко повернулся. Зоран, уже успевший отряхнуть пиджак, тоже замер, вглядываясь в громаду здания, из подвалов которого мы только что вышли.

Это было не старое крыло в колониальном стиле. Над нами вздымалась в ночное небо ультрасовременная башня из стекла и стали. По ее фасаду бежала неоновая подсветка, а на уровне пентхауса гордо светился огромный, переливающийся золотом вензель — «М».

Мой девелоперский мозг, привыкший работать с планами и чертежами, взорвался от страшной, ледяной догадки. Подземные коридоры, проложенные полвека назад, а может и гораздо раньше, не заканчивались на территории Эштона. Они шли дальше. А это значит двадцать лет назад Саид аль-Мансур незаконно сдвинул границы и построил свой отель прямо поверх старых коммуникаций соседа.

— Вадик… — я попятилась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мы не вышли из отеля. Мы прошли под его границей.

Тифлисов медленно шагнул ко мне, заслоняя собой.

Мы стояли на безупречном газоне «Мансур-отеля». На территории человека, который убил женщину в моем офисе и прямо сейчас держал мою подругу или уже бывшую подругу в заложницах где-то на верхних этажах этой стеклянной башни. И мы сами, своими ногами, пришли прямо к нему в ловушку.