Эштон Кэролл шагнул в комнату, и мне показалось, что из нее сразу выкачали весь кислород.

Он не кричал. Не размахивал руками. А лишь медленно закрыл за собой дверь, оставив заинтригованного Лоренцо в коридоре, и остановился посреди комнаты. Его взгляд, холодный и прозрачный, как лед, скользнул по пыльным креслам, по сдвинутым бумагам на столе, по Вадику и, наконец, остановился на мне.

— Я слушаю, — его голос был тихим, но в нем отчетливо слышалась сталь. — Кто из вас начнет? Кто объяснит мне, почему мой закрытый номер снова заселен?

Привычка, выработанная годами корпоративных войн, сработала быстрее инстинкта самосохранения. Я выпрямила спину, натягивая на лицо маску генерального директора, готового уладить любое недоразумение.

— Мистер Кэролл, произошла чудовищная ошибка, — я сделала шаг навстречу, включив свой самый мягкий, самый убедительный тон. — Мы с Вадимом можем все объяснить. Поверьте, наши намерения исключительно…

— Замолчите.

Это слово, произнесенное без повышения тона, ударило меня наотмашь. Я осеклась. Впервые за долгое время мой фирменный тон, который безотказно работал на любых подрядчиков и заказчиков, разбился вдребезги.

Эштон смотрел на меня не как на обворожительную женщину или богатую вдову. Он смотрел на меня как на грязь.

— Прекратите этот дешевый спектакль, — управляющий сделал еще один медленный шаг. — Вы не просто вскрыли чужую дверь, мадам. Вы влезли в могилу. В единственное место во всем этом чертовом отеле, которое я двадцать лет пытался удержать нетронутым. Здесь остановилось время моей семьи. А вы принесли сюда свою ложь, свои грязные тайны и запах дешевых интриг.

Слова Эштона попали в самую болезненную точку. Я вдруг физически ощутила всю мерзость того, что мы сделали. Мы ели здесь ростбиф. Мы смеялись. Даже сейчас мы прятали в шкафу Зорана. Мы устроили балаган на месте чужой трагедии.

Но хуже всего было то, что произошло в следующую секунду.

Кумран, все это время вжимавшийся в стену, вдруг издал звук, похожий на сдавленный всхлип. Мальчишка медленно сполз по стене, закрыв лицо дрожащими руками.

— Мистер Эштон… простите меня, — его голос ломался от ужаса и слез. — Мадам Дарина сказала… она сказала, что все это ради вашей безопасности. Что за вами следят враги. Я думал, что помогаю вам! Я предал вас ради них…

Меня словно окатили ледяной водой. Я смотрела на вздрагивающие плечи Кумрана, на его искреннее отчаяние, и чувствовала, как внутри все сжимается от стыда. Это была цена моей лжи. Не абстрактные цифры в контрактах, а сломанная преданность живого, хорошего парня.

Эштон бросил на портье короткий, тяжелый взгляд.

— Встань, Кумран. Выйди вон и жди меня в коридоре вместе с Лоренцо. Если он что-то спросит — пока скажешь, что перепутал ключи. Иди.

Индус вылетел за дверь быстрее пули. Мы остались втроем. Точнее, вчетвером, если считать Зорана, который, к счастью, обладал инстинктом самосохранения и за дверцей, отделяющей шкаф от дамского коридора, даже не дышал.

Эштон потянулся к внутреннему карману пиджака. Я вздрогнула, но Вадик уже шагнул вперед, закрывая меня своим широким плечом.

— Спокойно, Кэролл, — голос майора был низким, рычащим и очень весомым. Он не пытался оправдываться и брал управление на себя. — Ты имеешь полное право спустить на нас всех собак. Но прежде чем ты нажмешь кнопку вызова охраны или достанешь телефон, дай мне одну минуту.

Эштон замер, не вынимая руки из кармана. Его глаза опасно сузились.

— И что вы мне скажете? — процедил он.

— Я скажу тебе одно имя, — Вадик смотрел ему прямо в глаза, не моргая. — Детектив Мейсон. И если ты сейчас сдашь нас охране, Кэролл, то, что он нашел двадцать лет назад, навсегда достанется Саиду аль-Мансуру.

Лицо Эштона дрогнуло. На долю секунды его ледяная броня дала трещину. Он медленно достал пустую руку из кармана.

— Мейсон… — одними губами повторил он.

Затем отступил на шаг, и его взгляд, которым он снова окинул нас, изменился. В нем появилась лихорадочная, пугающая логика.

— Саид бы этого не сделал, — внезапно, очень четко произнес Эштон, словно рассуждая вслух. — Саид скупает, угрожает, душит финансово. Но Саид никогда не полез бы в 313-й номер так топорно. Он слишком тонко играет, чтобы использовать дешевых взломщиков и подкупать портье. К тому же он был когда-то другом моего деда и даже считает себя его учеником.

Эштон Кэролл поднял на нас глаза, в которых теперь горел темный, тяжелый огонь.

— Вы не люди Саида. Потому что Саид — единственный, кто сейчас точно за меня. Значит, вас прислал кто-то другой. Кто-то, кто знает о моем отеле гораздо больше, чем должен. Могу предположить, что вы — люди того самого неизвестного игрока, который охотится за документами Мейсона. И он отправил вас закончить то, что было начато здесь двадцать лет назад.

— Эштон, нет! — я попыталась вмешаться. — Мы ничьи не люди! Мы…

— Молчать! — рявкнул он с такой силой, что в серванте звякнуло старое муранское стекло.

Эштон глубоко вздохнул, возвращая себе контроль. Он подошел к двери и взялся за ручку.

— Я не стану вызывать полицию пока, — холодно сказал он. — Потому что местная полиция может быть в кармане у того, кто вас нанял. Но вы никуда не уйдете.

Он приоткрыл дверь. — И я обещаю, что вам не понравится то, что мы для вас подготовим.

Ярость в глазах управляющего не предвещала ничего хорошего, а от его слов у меня пошли мурашки по телу и заныло глубоко под ложечкой в груди.

— Увести, — коротко бросил Эштон, приоткрыв дверь, и в номер ворвались секьюрити.

Нас скрутили профессионально и быстро. Вадик дернулся, оценивая шансы раскидать четверых крепких парней из службы безопасности, но я поймала его взгляд и едва заметно покачала головой. Через минуту мы оказались в коридоре, жестко подталкиваемые в направлении лифта. Но повезли нас не в сверкающие стеклом современные корпуса. По приказу Эштона охрана потащила нас на пятый этаж — в самое старое крыло отеля, где полы устилали тяжелые ковры, а стены были обшиты темным дубом. Нас втолкнули в один из номеров, которыми вряд ли пользовались, и за спиной щелкнул массивный замок. Снаружи остались стоять двое «шкафов».

Вадик мгновенно бросился к окну, проверяя, можно ли перебраться на соседний козырек, но на окнах были решетки. Я бессильно опустилась на край огромной кровати с высокой резной спинкой. В висках стучала кровь. Мы все провалили. Саид получит отель, Марина останется в заложницах, а мы с Вадиком отправимся в местную тюрьму. Или проведем всю жизнь в заточении. А скелет Зорана найдут когда-нибудь при следующей реновации. Потому что дверь в дамский коридор мы ему открыть-то открыли. Но вот как оттуда выбраться обратно, показать не успели. Я была уверена, что он не найдет, потому что сама провозилась с этим странным механизмом больше часа, пока наконец поняла, как он работал. А другого выхода оттуда не было. Я проверяла. Очевидно, что вторую дверь замуровали при ремонте ввиду отсутствия необходимости дальнейшего использования. Это раньше женщины не могли свободно разгуливать среди мужчин, если считали себя приличными. И для них в дорогих отелях придумали такие коридоры. А теперь я вон могла спокойно оставаться закрытой в комнате с майором и не чувствовать себя обесчещенной. Волновало меня сейчас гораздо больше другое.

Я закрыла лицо руками, пытаясь восстановить хронологию катастрофы. И вдруг меня прошиб холодный пот. Рука рефлекторно метнулась к вырезу платья. Пусто. Затем к карману пиджака Вадика, брошенного на кресло.

— Вадик… — мой голос предательски дрогнул. — Вадик, мы оставили все на столе в триста тринадцатом.

Майор дернул ручку балконной двери, убедился, что она заблокирована снаружи, и мрачно обернулся:

— Пусть читает. Может, у этого британского сноба наконец-то включится мозг, когда он увидит наши записи.

— Нет, ты не понимаешь, — я вскочила на ноги, начиная лихорадочно мерить шагами ворс дорогого ковра. Мой мозг, натренированный на сведение сложных девелоперских балансов, вдруг начал складывать кусочки пазла с пугающей ясностью.

— Твой блокнот остался лежать раскрытым. На странице, где ты расписал финансовые махинации Раджа Пателя! С цифрами, счетами и откатами от поставщиков. И это еще не все. Но все записи на русском. Вряд ли он станет их изучать.

— Лоренцо знает язык. Переведет как-нибудь. Или выдаст за собственное открытие, аудитор это…

— В суматохе с охраной… я, кажется, не успела спрятать серьги. Они остались лежать на столе.

Вадик нахмурился, скрестив руки на груди: — И что? Увидит он побрякушки Мейсона. Он же не ювелир, чтобы сходу в них поверить.

— Он поверит, — прошептала я, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание от внезапного озарения. — Вадик, ты помнишь этот номер? Почему Эштон так взбесился? Почему он назвал его могилой? Он ведь не дурак и не реальный миллионер, как я сразу думала, чтобы двадцать лет держать огромный роскошный люкс без ремонта и посетителей просто так!

— Вообще-то… Может дела у него и не очень, но Кэролл — по-прежнему очень богатый человек. — Тифлисов скрестил руки на груди.

— А пятый этаж? Стена, где висел портрет… — не сдавалась я. — Это же было крыло его родителей. А до них — кабинеты его бабушки и дедушки!

Я остановилась, глядя на Вадика расширенными глазами. — Ему просто было физически больно сюда заходить. Он не мог пустить сюда туристов и не мог устроить здесь бездушный офис. Это его семейный склеп. А эта история про портрет на стене, закрывающий дыру? Там не было никакой дыры, это все вранье для персонала, чтобы объяснить свои действия. Сентиментального управляющего вряд ли кто-то станет слушать. Жалеть да, а слушать…

Тифлисов выразительно посмотрел на меня и сел рядом.

— Нет, ты не думай, я сама не поэтому вечно что-то сочиняю. Просто я хорошо понимаю, как мыслят люди такого склада.

— И как же они мыслят? — осторожно поправляя мне волосы, уточнил Вадик. Его голос звучал непривычно мягко, гася нарастающую во мне панику. — Давай, Шторм, включи своего внутреннего психолога.

— Они мыслят категориями «святилища», Вадик, — я прикрыла глаза, представляя лицо Эштона в тот момент, когда он закрывал за нами дверь. — Для него этот отель — не бизнес-актив, который нужно выгодно сбыть Саиду. Это живой организм, в котором застряли души его близких. Тот портрет Кей на стене… Он ведь точно не дыру закрывает. Он закрывает его собственную рану. Эштон верит, что, пока вещи стоят на своих местах, а комнаты заперты, его семья все еще здесь. А мы… мы ворвались туда со своим ростбифом, грязными ботинками и чужими интригами. Мы не просто нарушили закон, мы осквернили его храм.

Я тяжело вздохнула, обводя взглядом наш новый номер-тюрьму на пятом этаже. Мрачные деревянные панели и запах старого воска — это было такое же законсервированное прошлое, как и там, внизу.

— И теперь, когда он найдет серьги, — продолжала я, — у него случится короткое замыкание. С одной стороны — мы, наглые взломщики, которые лезут в его прошлое. С другой — доказательство того, что легенда о Мейсоне и Кей — не миф. Серьги Кей и даже, возможно, Элис или какой-то другой связанной с этим отелем женщины не могут оказаться в руках «людей неизвестного игрока» просто так. Он поймет это.

Вадик усмехнулся, убирая руку от моего лица, и обвел взглядом комнату.

— Значит, нам остается только ждать, когда у Кэролла закончится стадия гнева и начнется стадия любопытства. Главное, чтобы к этому моменту Лоренцо не успел убедить его, что записи о махинациях Раджа — это подделка, состряпанная нами для отвода глаз. Итальянец умный, он понимает: если Радж упадет, Эштон может начать задавать вопросы и самому аудитору.

Тифлисов подошел к кровати и с размаху повалился на покрывало, закинув руки за голову.

— Ну, в одном нам повезло, — пробормотал майор, глядя в потолок. — Здесь хотя бы есть кровать, и не надо спать на полу в обнимку со стопками пожелтевших газет. Правда, совершенно неясно, как долго у нас в принципе будет возможность спать.

— Мне кажется, этот номер тоже не ремонтировали лет двадцать, а может, и больше. По ощущениям это как раз то крыло пятого этажа. И, возможно, даже здесь была комната родителей Кэрролла.

— Тогда считай, что мы удостоены высокой чести быть в гостях, — хмуро усмехнулся Тифлисов.

Я подтянула под себя ноги на матрас, чувствуя, как пружины мягко проседают под моим весом. Снаружи, за дверью, слышалось тяжелое дыхание охранников и приглушенный треск их раций.

— Вадик, а Зоран? — шепотом спросила я. — Если Эштон решит обыскать дамский коридор…

— Зоран — это человек-катастрофа с инстинктом выживания, как у таракана, — Вадик повернул голову ко мне. — Если он не начнет петь арии от скуки, то просидит там спокойно до второго пришествия. К тому же у него остались все наши записи и оригиналы писем. Если Эштон его найдет, у Зорана будет шанс продать нашу историю подороже. В этом он мастер.

Я посмотрела на свои руки, которые все еще слегка подрагивали.

— Нам нужно в Дубай, Вадик. Там какие-то документы в офисе, из-за которых погибла женщина и исчезла Марина… Если Эштон нас не выпустит до рассвета, Саид закроет сделку, и Марина исчезнет навсегда. Она хоть и предательница, но Марина единственная, кто готов был сидеть возле меня ночами и гладить по руке, пока мне хотелось просто исчезнуть и раствориться в утренней дымке.

— Мы выберемся, — уверенно сказал Вадик, и в его голосе снова зазвучал майор Тифлисов, который не знает поражений. — Либо Эштон придет к нам сам, либо… либо я вспомню, чему меня учили на курсах по выживанию в городских джунглях. А пока — попытайся отдохнуть. Тебе нужно сохранить лицо генерального директора для следующего раунда переговоров.

Я легла рядом, не снимая туфель, чувствуя, как усталость накрывает тяжелым одеялом. Но сон не шел. А перед глазами лицо Эштона сменялось лицом Кумрана.

Через какое-то время мне показалось, что Вадик уснул. Меня наконец немного отпустило, и я тихонько заплакала.

Но оказалось, что Вадик не спал. Он погладил сверху мою ладонь и тихо спросил: — Тогда, год назад, тебе правда было настолько плохо?

Я только вздохнула.

— Почему ты не позволила тебе помочь? Почему не сказала?

В тишине полумрака старого номера говорить было не страшно.

— Потому что тогда бы я сломалась окончательно, Вадик, — прошептала я, с трудом сглатывая жесткий ком в горле. — Если бы я позволила себе опереться на тебя тогда… я бы уже никогда не смогла стоять сама. Мне нужно было доказать себе, что я выживу. Что я могу быть сильной.

Вадик молчал. Его большая, теплая ладонь осторожно переплела наши пальцы. В этом жесте была абсолютная поддержка, не требующая больше никаких объяснений. — Ты стальная, Шторм, — наконец тихо сказал он. — Но даже стали иногда нужно тепло. Спи.

Прикрыв глаза, я чувствовала, как напряжение этого сумасшедшего дня начинает отступать. Тишина старого крыла казалась абсолютно заслуженной и даже желанной, не смотря на все обстоятельства.

Но внезапно эту идиллию нарушил странный звук. Он шел прямо из стены, прямо за массивным деревянным изголовьем нашей кровати.

Тук-тук… шурх… Как будто кто-то высыпал в пустоту стены пригоршню сухого гороха, и тот с тихим треском покатился по деревянным перекрытиям.

Я резко распахнула глаза. Вадик бесшумно подобрался на матрасе — напряженный, как сжатая пружина, он рефлекторно задвинул меня за спину, не отрывая тяжелого взгляда от темной деревянной панели.