Мы вышли из душного полумрака отеля прямо в раскаленное марево арабского полудня. Солнце стояло в зените, безжалостно выжигая краски, и основная масса туристов уже капитулировала, сбежав под спасительные кондиционеры ресторанов и спа-салонов.

Пляж напоминал поле боя после поспешного отступления. На пустых шезлонгах сиротливо сохли брошенные полотенца, в песке валялись забытые детские формочки, а на столиках медленно таял лед в недопитых коктейлях. Самые отчаянные подставляли свои тела коварному полуденному солнцу, и я заранее представляла, как им будет завтра болеть обгоревшая кожа.

Я скинула босоножки, Вадик молча стянул кроссовки. Мы пошли по самой кромке прибоя, позволяя прохладной соленой воде омывать уставшие, пылающие ступни. Вадик шагал рядом, небрежно неся обувь в руке, его дурацкая гавайская рубашка расстегнулась на пару верхних пуговиц. Со стороны мы, наверное, казались обычной, слегка утомленной солнцем парой, которая лениво убивает время до обеда. И в этой обманчивой курортной безмятежности было что-то невероятно успокаивающее.

Вскоре массивная громада новых корпусов осталась позади, и береговая линия вильнула в сторону естественной преграды из диких камней. Отгороженная от суеты густой живой изгородью, начиналась историческая часть отеля — целые улочки старых бунгало. Архитектурное наследие тридцатых годов. В отличие от пафоса огромных корпусов, здесь царила тихая колониальная элегантность: ослепительно белые стены, нагретая солнцем терракотовая черепица, тяжелые деревянные ставни, выцветшие от морской соли. Фасады утопали в хищно разросшейся малиновой бугенвиллии. Казалось, время здесь завязло в горячем песке, и вот-вот на одну из террас выйдет сам Омар аль-Хади с сигарой в руке. А элегантная Элис, выглянув вслед за ним, пригласит на файф-о-клок. Почему-то я была уверена, что она сохранила эту британскую привычку, переехав в новую страну.

Я зажмурилась от солнца и размечталась. Вот найдем мы этого призрака, спасем историческое наследие, и Эштон-младший — который пока даже не подозревает о нашем существовании, но за которого мы тут так отчаянно бьемся — в порыве благодарности подарит нам неделю роскошного отпуска. Как самым близким друзьям. Мы будем лениво потягивать ледяное просекко, укрываясь от жары в тени белых бунгало, и ни о чем не думать.

Мы свернули с пляжа на вымощенную камнем дорожку и углубились в лабиринт этих белых домиков. Здесь было еще тише, только стрекотали цикады.

Домики стояли ровными полукружьями, как мы уже видели на старом плане в бойлерной. Но чем дальше мы шли, тем гуще становилась растительность. Первая линия, затем вторая. И вдруг дорожка, которая должна была закончиться тупиком у высокой каменной стены, неуловимо вильнула за ствол гигантского баньяна.

Там, почти полностью скрытый в тени раскидистых ветвей и зарослях олеандра, стоял еще один дом. Черепица на его крыше была чуть темнее, ставни — глуше, а вокруг не было ни одного привычного отельного указателя с номером. Он словно врос в эту каменную стену, слившись с пейзажем.

Я резко остановилась, почувствовав, как внутри натягивается струна. — Вадик… — я схватила его за горячий локоть. — На плане отеля в системе бронирования этого домика не было. Я точно помню. Там было нарисовано ровное кольцо из двенадцати бунгало. Дорожка заканчивалась до баньяна. А этот домик — лишний.

Тифлисов прищурился, оценивающе разглядывая скрытый под цветами фасад. — Не было на плане? — усмехнулся майор, но в его глазах блеснул хищный интерес. — Как и закрытого номера 313, который по факту оказался проходным двором для итальянских аудиторов? Видимо, у семьи аль-Хади это наследственное — прятать недвижимость от налоговой.

Я собиралась ответить, но слова застряли в горле. На террасу неучтенного бунгало вышли двое.

Пожилая женщина в элегантном светлом платье из плотного льна и маленьком соломенном канотье, из-под которого виднелись собранные на затылке седые волосы. И маленький, невероятно шустрый черноволосый мальчишка лет пяти-шести.

Мы инстинктивно отступили глубже в тень олеандра.

Женщина не загорала и не суетилась. С безупречной, поистине королевской осанкой она опустилась в плетеное кресло. Мальчишка тут же подбежал к ней, потрясая каким-то рисунком или картой, что-то эмоционально тараторя на арабском.

— Идиллия, — совсем тихо хмыкнул Вадик над моим ухом. — Бабушка привезла внука на море оздоравливаться. Пошли, Шторм, не будем пугать пенсионеров своими шпионскими лицами. Наша Кей не стала бы так открыто загорать в отеле, где убили всех ее друзей. Да и вряд ли бы привезла в такое место внука. А финансовые махинации с номерами нас не касаются и точно не связаны с трупом в твоем офисе.

— Наверное, — я слегка улыбнулась, не отрывая взгляда от террасы.

— Не наверное, а так точно. Тебе не надо спасать мир. Задача — разобраться с историей убийства, найти Марину и понять, как связана убитая в твоем офисе с номером 313. И все. Понятно?

— Понятно, — улыбнулась я, не став забирать руку у Вадика. Было необычно прогуливаться с ним среди этих домиков, словно мы двое влюбленных, которым такой отель по карману. Тифлисов сказал, что держаться за руки надо для маскировки, и мне совершенно не захотелось возражать.

В этот момент смуглый мальчишка спрыгнул с невысокой террасы неучтенного бунгало и с гиканьем пронесся мимо наших кустов куда-то в сторону пляжа. Либо бабушка дает ему абсолютную свободу и здесь действительно безопасно, либо…

Я вспомнила Димку из холла, где я пряталась от Эштона Кэролла за фикусами. А что, если этот мальчуган — такое же прикрытие для пожилой леди, как и Димка для меня?

Мой взгляда снова и снова возвращался на террасу белого бунгало. Дама была чистокровной европейкой — тонкая бледная кожа, которую она тщательно прятала от солнца, строгий, выточенный временем аристократический профиль.

Женщина встала и скрылась за дверью, прячась снова от жары за толстыми белоснежными стенами старого дома.

Да, смешанные браки в богатых арабских семьях — дело обычное. Распространенное в Эмиратах настолько, что властям даже пришлось ввести специальные денежные гранты за брак с местными девушками, чтобы хоть как-то отговорить мужчин жениться на иностранках. Так что светлокожая европейская бабушка у смуглого местного мальчишки — не такая уж редкость.

Но меня зацепило что-то другое. Кажется, смутило то, как леди с ним только что разговаривала… В ее позе не было привычного бабушкиного умиления или расслабленности. Она держала легкую, невидимую дистанцию. Она не сюсюкала с ним, принимая рисунок. Она поправила его осанку легким касанием руки к плечу и что-то строго, но благосклонно сказала по-английски. Как если бы она была учительницей…

По спине, несмотря на одуряющую жару арабского полудня, пробежал холодок.

— Вадик, — прошептала я одними губами, чувствуя, как сердце начинает стучать где-то в горле. — У нее европейские черты лица. Посмотри на эту гордую посадку головы, на линию подбородка. Я видела этот профиль час назад на газетной вырезке восемьдесят второго года. Время берет свое, седина вместо золотого блонда, но это она!

Тифлисов прищурился, вглядываясь в тень на террасе.

— Дарина, блондинка с портрета была здесь тьютором лет сорок назад. И это бред. Вряд ли бы она приехала сюда в отпуск. Зачем шантажистке сидеть прямо в отеле, который хотят отнять? Это же пасть льва!

— Потому что самое темное место — под свечой, Вадик! Саид ищет призрака по всему миру. А Эштон, скорее всего, даже не знает о существовании этого неучтенного домика, скрытого за баньяном. Кто-то очень умный спрятал ее здесь.

— А пацан? Уверяю тебя, мало кто теперь ищет тьютора на период двухнедельного отпуска.

— У нее осанка и манеры учительницы, сколько бы ей ни было лет. И этот мальчик точно не ее внук. У нее такое же аккуратное обращение с детьми, как у меня.

— И что это означает? Ты же у нас не британка и не учительница.

— Это означает, что так себя ведут с детьми те, у кого своих детей никогда не было. Маринка не раз мне говорила, что ее парни не фарфоровые и я могу играть с ними активнее. А я каждый раз боюсь сделать что-то не так. У этой женщины нет своих внуков, Вадик. Она всю жизнь воспитывала чужих. Это Кей Эндрюс. И она жива.