Первый человек, которого мы встречаем, приходя в эту жизнь, – наша мать. С этого момента большинство из нас – те, кому повезло, – автоматически воспринимают женщин как источник любви, заботы и поддержки. Взрослея, мы сталкиваемся с тем, что на помощь матери приходят профессионалы – няни, медсестры и учителя. О медсестрах в частности мы привыкли думать, что их профессиональные обязанности – лечить и облегчать боль. Тем не менее находятся женщины, которые, прикрывшись этой личиной, лишают жизни других людей – и делают это неоднократно и очень жестоко.

Никто не знает, где и когда можно встретить своего серийного убийцу. Согласно показаниям сержанта первого класса армии США Габриэля Гарсиа, командира расчета 507-й медицинской роты, своего серийного убийцу он встретил в кабине медико-эвакуационного вертолета «Белл UH-1». Со скоростью двести километров в час на высоте тысяча двести метров вертолет спешил в Сан-Антонио, штат Техас, с санитарной миссией.

Гарсиа служил в MAST – армейском подразделении узкой специализации, которое привлекалось для помощи пострадавшим в ДТП, а также обеспечивало медицинскую эвакуацию воздушным транспортом как военнослужащих, так и гражданского населения в районе базирования подразделения. 30 августа 1982 года в 12:32 на базу поступил звонок с просьбой забрать двух детей в тяжелом состоянии из больницы в городке Кервилл, примерно в ста километрах, и доставить в Сан-Антонио. Опытные, высококвалифицированные медики скорой помощи, лучшие из лучших, Гарсиа и командир его взвода сержант Дэвид Мэйворт уже много раз выполняли вместе подобные задачи. Пилот Дэвид Батлер поднял вертолет в воздух и минут через сорок приземлил его в Кервилле, в полутора километрах от больницы. Встретившая их машина скорой помощи повезла Мэйворта и Гарсиа в город за пациентами.

В случае транспортировки гражданских лиц экипажи таких подразделений действовали на свое усмотрение. Им предстояло оценить на месте состояние пациентов и решить, выдержат ли они шумный и турбулентный сорокаминутный перелет в Сан-Антонио на геликоптере. Прибыв в больницу в Кервилле, Мэйворт и Гарсиа отправились лично осмотреть больных. Их встретила доктор Кэтлин Холланд, недавно получившая диплом врача и буквально неделю назад открывшая в городе детскую клинику. Первого пациента, шестимесячного Кристофера Паркера, мать принесла на прием, встревоженная его хриплым дыханием. Осмотрев малыша, Холланд обнаружила сильное сужение дыхательных путей. Она посчитала, что младенца необходимо доставить в больницу Сан-Антонио для клинических исследований. Ребенок был спокоен, в стабильном состоянии.

Второй пациент, семилетний Джимми Пирсон, страдал множеством хронических заболеваний. Он значительно отставал в развитии и не разговаривал, из-за скелетных деформаций крошечное тело весом всего десять килограмм было очень искривлено. Утром у Джимми начались судорожные припадки, которые не прекращались и ничем не купировались; родные привезли мальчика в больницу. Кэтлин стабилизировала его состояние, введя лекарства через внутривенный катетер, и надела на мальчика дыхательный аппарат, который непрерывно подавал кислород в легкие. Теперь Джимми спал и выглядел спокойным, его состояние не вызывало опасений.

Мэйворт и Гарсиа стали готовить пациентов в дорогу. Доктор Холланд представила Гарсиа медсестру Дженин Джонс, которая работала у нее в клинике и должна была сопровождать детей во время перелета в Сан-Антонио. Джонс была крепко скроенной, ширококостной женщиной лет тридцати с небольшим, с волосами пепельного цвета, решительным подбородком, большим крючковатым носом, опущенными уголками губ, напряженно-умными карими глазами и бледной кожей – из тех способных, некрасивых и авторитарных девочек, которые после уроков обязательно напомнят учительнице, что она забыла дать домашнее задание. Она излучала неоспоримую компетентность.

Когда Гарсиа стал вкратце посвящать Дженин в особенности оказания помощи на борту вертолета, много времени это у него не заняло. Позднее он покажет:

Я не стал вдаваться в подробности, потому что у меня сложилось впечатление, что она опытная медсестра: она всячески давала мне понять, какой она компетентный дипломированный специалист, у которого уже есть опыт полетов… Я объяснил ей алгоритм действий в случае разных чрезвычайных ситуаций, например неисправности судна или проблем с пациентами. Напомнил, как работает гарнитура, когда ее подключают, и предупредил, что без крайней необходимости отвлекать пилотов не следует. Просто краткий инструктаж. Мне показалось, что все это ей уже известно [184].

Гарсиа обратил внимание на бумажный пакет, который Джонс взяла с собой. Ему нужно было знать, какими еще инструментами они смогут располагать в случае чрезвычайной ситуации, и он попросил разрешения взглянуть, что у нее там. В пакете оказался ларингоскоп – инструмент, который вводят через рот и используют для осмотра дыхательных путей обычно перед введением больному дыхательных трубок, а также сами дыхательные трубки в стерильных упаковках, мешок с маской для искусственной вентиляции легких, предварительно наполненный шприц на три миллилитра, в котором, по словам Дженин, был неосинефрин, сосудосуживающее средство, и ампула лидокаина, местного анестетика, который вводят при аритмии.

Как вспоминал Гарсиа, Дженин невесело улыбнулась ему и сказала: «Думаю, с Пирсоном возможны проблемы. Ему может стать хуже».

Проверив, как мальчиков зафиксировали на койках, закрепленных в кабине вертолета перпендикулярно друг другу (шестимесячный малыш Кристофер Паркер внизу и мальчик-инвалид Джимми Пирсон наверху), и оставшись довольным, пилот начал готовиться ко взлету. Медсестра Джонс и сержант Гарсиа пристегнулись к скамейке лицом к пациентам, в нескольких сантиметрах от их коленей, и надели наушники. Сержант Мэйворт разместился по другую сторону носилок, рядом с боковой дверью (на месте стрелка), откуда он мог следить и за пациентами, и за тем, что происходит в воздухе по бокам вертолета.

Когда вертолет поднялся на высоту тысяча двести метров и набрал крейсерскую скорость, Мэйворт заглянул в кабину проверить, все ли в порядке с пациентами. Младенец, подключенный к системе мониторинга сердца, которой был оснащен вертолет, спокойно спал. Мэйворт решил вместо него подключить к системе кардиомониторинга Джимми Пирсона и попросил об этом Гарсиа. Тот ловким движением подключил мальчика к кардиомонитору, чего медсестра Джонс, по-видимому, даже не заметила. Потом проверил показания на экране: сердцебиение у Пирсона было в норме, состояние оставалось стабильным.

Минут через пять, заглянув в кабину, Мэйворт увидел, что Дженин склонилась над Пирсоном и сосредоточенно слушает его сердце через стетоскоп. У Мэйворта с его места обзор был лучше, чем у Гарсиа, сидевшего по другую сторону носилок и видевшего медсестру только со спины. Мэйворт дал знак сержанту подойти и выяснить, в чем дело.

Гарсиа отстегнулся и приблизился к Дженин: она сидела над мальчиком, прижав стетоскоп к его груди. Он спросил, что она делает. И опешил, поймав ее раздраженный, презрительный взгляд, мол: «Не лезь не в свое дело, я знаю, что делаю».

Она так напряженно вслушивалась в стетоскоп, что ему стало не по себе. «Меня это неприятно поразило, – вспоминал Гарсиа. – Ее манипуляции со стетоскопом над несчастным ребенком выглядели абсурдно».

В ее действиях не было смысла, потому что койки, на которых лежали больные, крепились непосредственно к корпусу вертолета и тела мальчиков пронизывали вибрации и гул мощного двигателя, передаваясь через носилки. Стетоскоп не помог бы что-то расслышать – все заглушалось шумом двигателя, грохотом, вибрациями и тяжелым тарахтением вертолетных винтов, от которого внутренности ходили ходуном.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Гарсиа.

– Не твое дело, – рявкнула в ответ Дженин, посчитав, что он ставит под сомнение ее авторитет.

– Но так ничего не слышно, – настаивал Гарсиа.

– Мне все отлично слышно, – ответила Дженин и вдруг драматично взмахнула руками и запричитала: – Ему плохо. Ему нужна помощь. У него снова приступ. Посмотрите, он уже чернеет, у него остановилось сердце. Я так и знала!

По словам Мэйворта, Джонс выглядела взбудораженной. «Не то чтобы она сильно переживала, просто перевозбудилась. Знаете, такое волнение, как будто происходит что-то важное или захватывающее».

Гарсиа и Мэйворт следили за экраном кардиомонитора: частота сердечных сокращений у Пирсона была в норме. Мальчик выглядел спокойным, дышал ровно. Между тем Дженин не отходила от него и все так же не отрывала ухо от стетоскопа. Сержанты переглянулись – женщина была явно не в себе! Снова бросив на нее взгляд, Мэйворт увидел, как она достала шприц и выпустила из него воздух.

Мгновенно отреагировав, он крикнул Гарсиа: «Останови ее!» Но было уже поздно. Дженин ввела содержимое шприца в капельницу мальчику. Понимая, что ситуация ненормальная, Мэйворт попросил пилота засечь время, пояснив ему, что у них тут серьезное происшествие и он должен точно знать, когда это случилось. Дженин крикнула ему, мол, ничего страшного, она просто ввела мальчику препарат, который подсушит слизь и облегчит ему дыхание. Использованный шприц она спрятала в бумажный пакет.

Мэйворт и Гарсиа не знали, что и думать. Конвульсий у Пирсона не было, дышал он свободно, спал спокойно. Состояние было стабильным. В дополнительных инъекциях он не нуждался. Однако больше всего опытных медиков напугало то, что медсестра явно притворялась, будто слушает сердцебиение мальчика через стетоскоп. Они знали, что это невозможно. Что, черт возьми, происходит?

В тревожном молчании прошло несколько минут. А потом Гарсиа заметил, что состояние мальчика изменилось. Его грудная клетка лихорадочно вздымалась, кожа начала синеть и покрываться пятнами, а дыхание стало поверхностным и участилось. Дженин вскочила с криком: «У него приступ!»

Оценив показатели монитора, Гарсиа понял, что у мальчика действительно сердечный приступ. Послав сигнал бедствия «мэйдэй», вертолет стал снижаться для аварийной посадки: медикам нужна была свобода маневра внутри кабины, чтобы оказать помощь ребенку. Пока вертолет снижался над фермерским пастбищем, Гарсиа нажал кнопку на системе кардиомониторинга и распечатал показания с экрана. К этому моменту Джимми Пирсон уже перестал дышать, а датчики зафиксировали замирание сердцебиения.

Дженин Джонс оттолкнула Гарсиа и попыталась прижать к лицу Джимми реанимационную маску, но из-за деформаций его тела плотно приложить ее не удалось. Мэйворт встал на свое сиденье в проеме боковой двери и, склонившись над лежащим мальчиком, начал делать ему искусственное дыхание рот в рот. Тем временем вертолет коснулся земли.

Едва они приземлились, медики подняли Пирсона и положили на пол кабины. Дженин вынула из бумажного пакета эндотрахеальную трубку и попыталась ввести ее в дыхательные пути мальчика. Действовала она неуклюже, и у нее ничего не вышло. Гарсиа забрал у нее трубку и ввел ее в трахею по всем правилам, присоединив к воздушному насосу, который вентилировал легкие мальчика.

Мэйворт и Гарсиа боролись за его жизнь, а вертолет снова стал набирать высоту. Гарсиа велел пилоту лететь в ближайшую больницу в Сан-Антонио, а сам тем временем делал Джимми непрямой массаж сердца. Мэйворт же сосредоточился на базовых реанимационных мероприятиях (БРМ): проходимость дыхательных путей, поддержание дыхания и кровообращения. Гарсиа обратил внимание, что во время полета Дженин впала в какое-то экзальтированное состояние:

Она слегка побледнела, и, казалось, у нее что-то вроде гипервентиляции. У нее был такой вид… ну, это трудно описать. Понимаете, то, что тут случилось, было страшно, любому в такой ситуации могло не хватать воздуха. Но она выглядела, скорее, лихорадочно возбужденной.

К тому моменту, когда вертолет приземлился, мать Джимми уже прибыла в больницу в Сан-Антонио. Она видела, как врачи несли ее ребенка в отделение неотложной помощи. Заметив ее, к ней подошла Дженин Джонс.

Мать мальчика рассказывала:

Этот момент врезался мне в память. Она выглядела очень бледной, ее била дрожь. У нее было такое странное… мне трудно объяснить выражение ее глаз. Я раньше никогда такого не видела. Она была словно в эйфории.

По словам матери мальчика, Дженин заверила ее, что с Джимми все в порядке и что во время приступа она ввела ему немного валиума. Рассказала она и о том, что, пока они летели, у него остановилось дыхание и им пришлось приземлиться на коровье пастбище и реанимировать его. Мать также отметила:

Помню еще, как она пошутила, мол, коровы теперь лет двадцать не будут давать молока – после этой истории с Джимми и вертолетом. Затем – я этого никогда не забуду – она посмотрела на меня и сказала: «Это был один из самых захватывающих дней в моей жизни».

О том, что произошло во время этого перелета, никому не сообщали. Гарсиа помнил, что положил распечатку с кардиомонитора в бумажный пакет, который брала с собой Дженин, но у кого он оказался потом, сержант так и не вспомнил – пакета больше никто не видел. Доктора Холланд об этой чрезвычайной ситуации не проинформировали, потому что Джимми Пирсон не был ее постоянным пациентом. Джимми не стало через семь недель, вскоре после того, как он отметил восьмой день рождения. Он умер от последствий инфекции и осложнений, возникших из-за многочисленных болезней. Но за восемь лет болезней, при всех тяжелых диагнозах, остановка сердца и дыхания случилась у него только однажды – в тот день, когда он летел с медсестрой Дженин Джонс. После встречи с ней Джимми Пирсон прожил недолго, но, по крайней мере, он эту встречу пережил. А вот сорока семи другим больным детям, как подозревают следователи, повезло гораздо меньше.

К тому моменту, когда 22 августа 1982 года доктор Кэтлин Холланд, у которой работала Дженин, открыла детскую клинику в маленьком городке Кервилл в часе езды от Сан-Антонио, ей пришлось пройти довольно нестандартный путь. За плечами у нее уже был неудачный брак, она готовилась защищать диссертацию на звание доктора философии. Однако из-за конфликта с научным руководителем ей пришлось пересмотреть свои планы. Она решила стать практикующим врачом. Старше и опытнее других ординаторов, она привыкла все делать по-своему. В июне она успешно окончила трехлетнюю ординатуру по педиатрии в больнице округа Беар в Сан-Антонио, аффилированной с медицинской школой и исследовательской лабораторией медицинского научного центра Техасского университета. Детально изучив, как обстоят дела с педиатрической помощью в Техасе, клинику она решила открыть в городе Кервилл. Холланд хотела взять на работу дипломированную медсестру, но поняла, что зарплату ей она не потянет. Лицензированная практикующая медсестра – рангом пониже – вот и все, что позволял стартовый капитал.

Через каждые несколько недель ординаторов переводили в новое отделение и ставили в другую смену, однако доктор Холланд запомнила, как в педиатрическом отделении интенсивной терапии несколько раз работала с лицензированной медсестрой, которую звали Дженин Джонс. Это была супермедсестра, которая не боялась брать на себя ответственность и в компетентности не уступала дипломированным сестрам. Ее считали слишком прямой и авторитарной, бывало, она даже командовала врачами; ходили слухи, что в отделении интенсивной терапии у нее случались конфликты, да и разных странных сплетен о ней тоже хватало. Судя по всему, Дженин так устала от зависти и интриг у себя за спиной, как она это называла, что предпочла уволиться. Это только подогрело интерес Кэтлин Холланд, нетипичного доктора с бунтарским характером, и она решила пригласить Дженин в свою клинику. Ей нужен был человек, увлеченный практической работой – именно тем, чем она планировала заниматься в Кервилле. Весной 1982 года Кэтлин связалась с отделом кадров больницы, где трудилась Дженин, и пояснила, что собирается предложить ей работу. Что ей следует знать о медсестре Джонс как о профессионале? Не создаст ли она проблем, были ли у нее взыскания?

Дженин Энн Джонс родилась 13 июля 1950 года в Сан-Антонио и сразу же была отдана на удочерение. Ее приемными родителями стали Дик и Глэдис Джонс, у которых уже было трое усыновленных детей. Дик Джонс владел сомнительным ночным клубом «Кит-кат» в Сан-Антонио, в подсобных помещениях которого проводились нелегальные азартные игры, и на этом заработал свое состояние. Семья жила на окраине города в огромном особняке на вершине холма, с ландшафтными садами, бассейном, теннисными кортами и конюшнями. С вершины холма Джонсам был виден центр Сан-Антонио в пятнадцати километрах от их дома. Мать и отец Дженин жили на широкую ногу, всегда находили время для путешествий, и оба получили лицензию пилота.

Когда у Дика Джонса начались проблемы с бизнесом, Дженин уже исполнилось тринадцать. Дела в клубе «Кит-кат» шли все хуже, хотя отец и попытался переделать его в семейный ресторан. Часть придомовой территории Джонс переоборудовал под трейлерный парк, но спасти положение это уже не могло. В конце концов Дик Джонс избавился от клуба «Кит-кат», продав его, и занялся новым бизнесом – рекламными щитами. Он изготавливал, устанавливал и обслуживал билборды в Сан-Антонио и окрестностях.

Усыновленные дети разделились по возрасту: Уайли и Лиза, старшие брат и сестра Дженин, были соответственно на четыре и семь лет старше нее, а Трэвис, с которым она очень сблизилась, – на два года младше. Трэвису диагностировали необучаемость. Дженин его очень любила, испытывала тесную привязанность.

Из всех детей Дженин была, пожалуй, самой умной и очень напористой, в разговорах стремилась брать верх и настаивать на своем. Она умела шить, вязать крючком и печь, была очень способной пианисткой. Ей нравилось рассказывать истории и быть в центре внимания. Но при этом ее отличала обидчивость – малейшая критика вызывала у нее слезы. Она обижалась на старшую сестру Лизу, считая ее любимицей родителей. Сестры постоянно конфликтовали, пока Лиза не вышла замуж и не съехала. И тогда Дженин начала воевать с властной матерью. Дома у них всегда было неспокойно, и, как позже вспоминала Дженин, она чувствовала себя счастливой, только когда они с отцом выезжали за город и проверяли рекламные щиты, которые он устанавливал и обслуживал.

В 1965 году Дженин Джонс перешла в старшую школу. Ни в юности, ни потом, во взрослой жизни, привлекательной она не была. При росте метр шестьдесят два у нее было килограммов пятнадцать лишнего веса. Неуклюжая как бегемот, она никогда не ходила спокойно, всегда куда-то торопилась. Невзрачная внешность шла в комплекте с несносным авторитарным характером. Она часто находила подработку где-нибудь недалеко от школы и выговаривала коллегам, если, по ее мнению, они делали что-то не так.

По словам одноклассников, она была уверена, что стала изгоем из-за отца, бывшего организатора азартных игр. Жаловалась, что родители больше любят старшую сестру, чем ее. Дженин переживала, что в классе на нее не обращают внимания. Ей очень не хватало признания и хотелось, чтобы ее ценили.

Она любила рассказывать о себе всякие небылицы, например, уверяла, что Мики Доленц из известной поп-группы The Monkees – ее родственник и что они часто болтают по телефону. Утверждала, что родители никогда ее не любили и поэтому так и не удочерили официально, в отличие от братьев и сестры. Ее вранье не знало границ. «Она врала каждый раз, когда открывала рот», – вспоминал один из одноклассников [185].

Чтобы привлечь внимание, Дженин как оголтелая носилась на машине и, бывало, сидя за рулем отцовского «Шевроле-эль камино», подначивала парней устроить гонки. И у нее часто хватало безбашенности приходить первой.

Когда Дженин было шестнадцать, в семье произошла трагедия. Ее младший брат Трэвис играл с самодельной бомбой из куска трубы. Бомба взорвалась, и металлическими осколками его ранило в голову. В тот же день Трэвис скончался в больнице. На похороны Дженин купила от себя цветочный венок и во время церемонии заливалась слезами и причитала, чуть не падая без сил. Но, как вспоминали одноклассники, сразу после утренней панихиды она вернулась в школу и буквально вымогала у друзей сочувствие и внимание к себе.

В 1968 году отец Дженин умер от рака, ей тогда было семнадцать. Позже она будет рассказывать, что в день его смерти «мир погрузился во тьму», хотя на самом деле уже через полтора месяца после похорон она планировала свадьбу. Наконец-то нашелся парень, обративший на нее внимание, с которым она спешила пойти под венец. Это был Джимми Дилейни, бросивший школу в старших классах. Глэдис, матери Дженин, этот недоучившийся жених очень не нравился, и она не дала разрешения на брак (а без него несовершеннолетней Дженин было не обойтись). Мать отложила решение, пока Дженин не окончит учебу, надеясь, что к тому времени дочь одумается.

В июне 1968 года Дженин окончила школу с довольно посредственными баллами, оказавшись на 197-м месте из 274 выпускников. А уже через две недели, словно в пику матери, она вышла замуж за незадачливого Джимми. Свадьбу и медовый месяц оплачивала Глэдис Джонс. А подружкой невесты стала ненавистная сестра Лиза. Когда истек медовый месяц, пара переехала в гостевой дом в поместье Джонсов.

Джимми не интересовался ничем, кроме машин и вечеринок. Время от времени он устраивался работать на заправку, однако заработков хватало только на бензин и пиво. Молодожены часто ругались и ссорились. Джимми очень не нравилось, что, пока он работает, Дженин гоняет на его машинах. Вечеринки, пиво, гонки на автомобилях – после семи месяцев такой жизни брак затрещал по швам. Джимми пошел служить во флот. Пока он получал базовую военную подготовку, Дженин придумала новый способ добиваться внимания – стала заводить сексуальные интрижки с другими мужчинами. Переспала даже с мужем своей школьной подруги, причем вскоре после их свадьбы [186].

Став вдовой, Глэдис Джонс подыскала новое жилье и продала поместье. Дженин, проживавшей там в гостевом доме, пришлось переехать на съемную квартиру; платила за нее мать, она же и содержала Дженин. Но уговаривала дочь все-таки найти работу. Дженин поступила в школу красоты, чтобы выучиться на косметолога.

Вскоре вернулся из армии Джимми, которого демобилизовали досрочно. Он планировал жить с Дженин, нашел работу механика, а она устроилась косметологом. В январе 1972 года у Дженин родился сын, ее первенец, а уже через полгода она подала на развод. Правда, спустя два месяца передумала и помирилась с Джимми. Но в феврале 74-го снова решила развестись и на этот раз довела дело до конца. В июне 1974 года брак расторгли. Дженин было двадцать три года. Став матерью-одиночкой, она снова взяла себе девичью фамилию.

В 1976 году Дженин снова забеременела. Кто был отцом ребенка, она точно не знала, но это мог быть и бывший муж. Тогда же ее старшему брату диагностировали рак яичек, и вскоре его не стало. С этого момента Дженин не покидал страх заболеть раком, она сдавала анализы каждый раз, когда начинала кашлять или замечала высыпания.

Дженин работала в салоне красоты в одной из больниц Сан-Антонио, но решила, что хочет связать себя с медициной. Когда у нее появилась кожная сыпь, вызванная, как она утверждала, косметическими средствами, с которыми ей приходилось иметь дело на работе, она уговорила мать оплатить ей обучение в школе медсестер. Дженин выбрала курс лицензированной практикующей медсестры. Зарплаты, конечно, у них были меньше, чем у дипломированных медсестер, зато курс обучения в два раза короче, а ей хотелось как можно скорее приступить к работе.

Дженин, казалось, была создана для этой профессии. Учась на медсестру, она получала высокие баллы, и, в отличие от старших классов школы, все относились к ней хорошо, к тому же она часто делала стрижки и укладки одногруппницам. Те, однако, вспоминали, что особым усердием она не отличалась. Не корпела над учебниками на переменах, на лекциях шутила с преподавателями, а на уроках анатомии рисовала карикатуры на мужские гениталии. Тем не менее в мае 1977 года Дженин вошла в число тех шестнадцати выпускниц (из пятидесяти восьми), которые получили диплом с отличием. Она была на седьмом месяце беременности. В июле у нее родилась дочь.

Сдавая письменный экзамен на получение лицензии, Дженин набрала 559 баллов – на двести с лишним пунктов больше минимального проходного балла. Мать Дженин делала все возможное, чтобы помочь младшей дочери реализоваться в профессии – поддерживала ее материально и присматривала за детьми.

Оправившись от родов, в сентябре 1977 года Дженин Джонс вышла на работу. Ее взяли медсестрой в методистскую больницу в Сан-Антонио и направили в отделение интенсивной терапии кардиологического профиля. Продержалась она там семь месяцев, а потом ее уволили. Поначалу старшая медсестра была очень довольна Дженин, ее энтузиазмом, энергией и готовностью брать дополнительные смены. Но в отчете о пяти последних месяцах ее работы отмечалось, что «мисс Джонс склонна принимать решения, для которых у нее нет ни опыта, ни полномочий».

Уволили Дженин 26 апреля 1978 года. Пациентка кардиологического отделения пожаловалась, что Дженин обращалась с ней грубо и невежливо. Узнав о жалобе, Дженин спросила, можно ли ей поговорить с пациенткой. Старшая медсестра категорически запретила, но Дженин проигнорировала запрет, пошла выяснять отношения и устроила сцену. В результате больной пришлось давать успокоительное. А Дженин уволили по статье «Неисполнение или ненадлежащее исполнение служебных обязанностей».

Так как сестринского персонала не хватало по всей стране, Дженин Джонс легко нашла место медсестры в небольшой частной городской больнице. На работу она вышла 15 мая и продержалась там до 16 октября, а потом вынуждена была уволиться, так как ей не хватало стажа для оплачиваемого больничного. Написав заявление, она легла на плановую операцию – перевязку маточных труб. Больше Дженин не сможет иметь детей.

Через две недели Джонс нашла третье за тринадцать месяцев место работы. Огромная больница округа Беар, недавно перестроенная и объединенная с медицинской школой Техасского университета, набирала медсестер. Дженин отправила свое резюме. Можно предположить, что взяли ее только в силу острого дефицита медперсонала, так как необходимого опыта у нее не было, а на предыдущих работах она не задерживалась. Ее направили на один из самых ответственных участков – в детское отделение интенсивной терапии. Небольшое отделение, оснащенное специальным оборудованием и медикаментами для экстренной помощи, где самых сложных пациентов помещали в боксы со стеклянными стенами и они находились под круглосуточным наблюдением медсестер и врачей.

Медсестры в детской реанимации – особая порода. Эта работа требует полной концентрации сил, чтобы часами внимательно наблюдать за состоянием больного и ухаживать за ним, и вместе с тем – решительности и железного хладнокровия, когда пациенту требуется сердечно-легочная реанимация и через больничную систему громкой связи объявляется «код синий». И тогда на вызов спешат медсестры и врачи с каталкой для тяжелобольных пациентов, с лекарствами и оборудованием для экстренной помощи, в полной готовности реанимировать больного. А самых опытных медсестер в отделении отличает сверхъестественная способность распознавать угрозу еще в зародыше и принимать меры до того, как состояние станет критическим. Они словно бойцы отряда быстрого реагирования – уверенные и не знающие преград.

Поведение Дженин вызывало вопросы сразу, как только она появилась в отделении интенсивной терапии. Одна из старших медсестер, которая распределяла смены, с самого начала была встревожена ее реакциями. Однажды Дженин пришлось какое-то время наблюдать за шестидневным младенцем со смертельным заболеванием кишечника. В отделении интенсивной терапии он пробыл совсем недолго и вскоре умер. Дженин почти не контактировала с ним, но после его смерти, как вспоминала старшая медсестра, она пришла в исступление. Она разразилась громкими драматичными рыданиями, внесла табуретку в палату, где лежал мертвый новорожденный, и несколько часов просидела над ним в слезах. Это выглядело ненормально.

Вопреки всем опасениям, начальству Дженин сумела понравиться. Работая в самую загруженную смену – с 15:00 до 23:00,– своим энтузиазмом, знаниями и профессиональными навыками она произвела впечатление на дипломированных медицинских сестер, обычно смотревших на таких, как Дженин, свысока. Ее познания в анатомии и физиологии намного превышали средний уровень лицензированной практикующей медсестры, а если она чего-то не понимала, то, как все могли заметить, искала информацию в учебниках.

Самым большим ее плюсом был настоящий талант ставить внутривенные катетеры. Даже со взрослыми пациентами это бывало непросто – вены под кожей могли уходить, прятаться. А с детьми и младенцами еще сложнее: далеко не все могли совладать с их венами, тоненькими как ниточки, некоторым медсестрам так и не удавалось освоить установку капельницы. Дженин делала это мастерски, всегда находила вену, и вскоре к ней за помощью стали обращаться другие сестры, когда нужно было ввести в вену катетер. В отделении интенсивной терапии ходила поговорка: «Дженин поставит капельницу даже мухе».

У Дженин появились покровители, среди них – старшая медсестра больницы и заведующий детским отделением интенсивной терапии. Впечатленные ее профессиональными навыками и уровнем знаний, они советовали Дженин продолжить учебу и стать дипломированной медсестрой. Единственная проблема, которую отметила старшая медсестра, характеризуя Дженин: ей нужно научиться «лучше контролировать эмоции».

Что касается докторов, то им не нравилась привычка Дженин постоянно звать их, требуя внимания к пациентам, которым, как она считала, срочно нужна помощь. Она вызывала и без того уставших врачей в четыре раза чаще, чем ее коллеги. Это особенно раздражало интернов, которые нередко отрабатывали по тридцать часов подряд и пытались поспать хотя бы несколько минут между вызовами. Но в дежурство Дженин это было нереально.

Со временем за Джонс закрепилась репутация сестры, которая каким-то необъяснимым образом чувствует, что пациенту вот-вот понадобится сердечно-легочная реанимация. Когда Дженин говорила, что пациент на грани припадка или сердечного приступа, даже если с виду казалось, что он спокойно спит, очень часто она оказывалась права. Но, даже развивая этот навык, Дженин, как ни странно, умудрялась накапливать в личном деле записи о случаях халатности: только за первый год их набралось восемь. Она не выполнила предписание врача и не дала ребенку лекарство. Не заметила, что у одного из ее пациентов неисправна капельница. Другому установила неоправданно высокую скорость подачи раствора для внутривенного вливания. Еще одному пациенту превысила дозировку лекарства в десять раз по сравнению с нормой. Вызванная к начальству для неформальной беседы и обсуждения ошибок, Дженин отрицала, что совершала их, или вдавалась в подробные объяснения, почему так произошло. После четвертого за двенадцать месяцев прокола (она перепутала дозировку лекарства) Дженин отправили повторно пройти специальный курс по введению лекарственных препаратов. Она дважды не являлась на занятия.

Джонс начала привязываться к некоторым пациентам, оставаясь с ними после смены. Однажды она отказалась уходить после работы домой, продолжая сидеть возле десятимесячной девочки с больным сердцем. В палату вызвали старшую медсестру, чтобы она заставила Дженин покинуть больницу, но та возразила, что девочка нуждается в ней. Объясняя свое поведение в ответ на жалобу, Джонс написала: «Я чувствовала, что это очень важно не только для меня, но и для нее, – чтобы кто-то видел, как она переживает этот кризис, самый сложный в ее жизни». Дженин предупредили: еще одно нарушение дисциплины, и ее отстранят от работы, а возможно, и уволят.

Прошло два месяца, и однажды Дженин неожиданно пришла на работу в пять утра, хотя ее смена закончилась всего несколько часов назад, и сразу направилась к постели маленького пациента, за которым присматривала в свою смену. Достав шприц, она начала возиться с его внутривенным катетером. Дежурившая на этаже бригада, уловив исходивший от нее запах алкоголя, выпроводила ее из отделения. Дженин поставили на вид за «недопустимую халатность», но разрешили вернуться к работе.

В ее личном деле, наряду с записями о служебных ошибках и халатном отношении к своим обязанностям, имелись и благодарности за «особый вклад». Например, такая: «За последние четыре месяца, когда детское отделение интенсивной терапии испытывало острую нехватку персонала, мисс Джонс отработала больше двенадцати дополнительных смен, восполняя дефицит рабочих рук, ради чего ей часто приходилось отказываться от выходных… Мисс Джонс выносится благодарность за ее готовность идти навстречу и преданность детскому отделению интенсивной терапии».

Мнения коллег о Дженин Джонс разделились. У нее нашлись как сторонники и покровители, так и недоброжелатели. Она поддерживала тесные контакты с родителями пациентов и часто оказывалась рядом, не жалея слов утешения, когда их дети умирали. А вот с коллегами держалась грубо, вела себя вульгарно, часто отпускала сальные шуточки, громко ругалась. Без смущения высказывала все, что думает о других врачах и медсестрах.

Как и в старших классах, Дженин любила находиться в центре внимания и рассказывать о себе всякие небылицы, например, что она лежала в коме после автокатастрофы или что выстрелила зятю в пах после того, как он избил ее сестру.

Даже удивительно, как много у них общего – у Дженин Джонс и Джейн Топпан, хотя их разделяет целое столетие: те же небылицы, та же бытовая агрессия и настолько же разное отношение к ним вышестоящего персонала и тех, с кем они работали каждый день.

Джонс пыталась контролировать коллег. Если один врач отвергал ее советы, она звонила другому. Она подвергала сомнению назначенные лекарства, дозировки и методы лечения. Если ее рекомендации игнорировали, она грозила неприятностями. Одному доктору заявила: «Если вы этого не сделаете, то ребенок умрет».

Сдавая смену, сестры передавали коллегам информацию о состоянии пациентов. Дженин время от времени предупреждала, что тот или иной больной может ночью умереть. «Она не то чтобы предостерегала, – вспоминала одна из сотрудниц. – Она словно знала, что это произойдет».

В этот период и сама Дженин Джонс часто нуждалась в медицинской помощи. За первые двадцать семь месяцев работы в больнице округа Беар она обращалась в поликлинику или отделение скорой помощи тридцать раз. Список ее жалоб отличался невероятным разнообразием: диарея и судороги, рвота, острый гастроэнтерит, несварение желудка, отрыжка и жжение при запоре. Ее мучили стреляющие боли в груди и головокружение. Она порезала большой палец, у нее зудели руки. Она жаловалась на сильное менструальное кровотечение и отсутствие менструаций. На боли в горле и аллергическую реакцию на лекарства. Боли в шее, боли в колене, боли в животе, боли в пояснице.

В начале 1981 года Дженин стала просить, чтобы ее ставили только к самым тяжелобольным детям. Она буквально требовала этого, отказываясь заниматься пациентами с обычными, в ее понимании, заболеваниями. Дженин начала устанавливать в отделении свои порядки, нарушая правила и не опасаясь последствий. Она сама выбирала, кого будет лечить, приходя пораньше и вписывая свое имя в карты интересовавших ее больных. Пациентов она подбирала с таким расчетом, чтобы как можно чаще участвовать в мероприятиях по «синему коду». Охватывавшее всех волнение ее окрыляло. «Это невероятные переживания, – скажет она позже об опыте оказания экстренной помощи, – даже пугающие. Вы осознаёте все происходящее, но в эти минуты для вас существуют только два или три человека… Очень важно контролировать свое физическое состояние, потому что вы реально на пределе». [187]

Когда умирали ее пациенты, Дженин не сдерживалась и давала волю слезам. Конечно, медсестры иногда оплакивают своих подопечных, с которыми у них сложились теплые отношения, но Дженин рыдала над каждым пациентом, а умирало их все больше. Она могла попросить врача немного подождать и не сообщать родителям, а сама качала мертвого младенца на руках. Обычно медсестры увозили умерших в подвальный морг на каталке, а Дженин, заливаясь слезами, сносила их вниз на руках, как скорбящая мать.

А вот на собственных детей, ждавших ее дома, Дженин почти не обращала внимания, они были целиком на попечении ее матери. Старший мальчик, дитя улицы, бродил один по району, заглядывая в дома к соседям. Подозревали, что иногда он у них подворовывает.

Число пациентов, за которыми она ухаживала и которые, как она и предсказывала, умирали, начало выходить за всякие разумные пределы. Врачи, среди которых было много интернов, часто сменявших друг друга в отделении, не замечали ничего необычного. Чего не скажешь о медсестрах. Однако старшая медсестра, с которой коллеги Дженин делились опасениями, пропускала все мимо ушей и защищала Джонс. Она считала, что ими движет зависть, и пригрозила наказанием тем, кто начнет поднимать эту тему без веских доказательств. Одна из медсестер не отступила и собрала статистику смертности в детском отделении интенсивной терапии, с указанием медсестер, чьи пациенты умирали чаще. Хотя цифры не могли не удивлять, старшая медсестра продолжала защищать Дженин, напомнив всем, что та добровольно вызывалась помогать самым тяжелым пациентам – понятно, что среди них смертность выше. Но в конце концов стало очевидно, что и это объяснение хромает.

Как показала статистика, в период с 1 января 1981 года по 17 марта 1982-го в отделении было зафиксировано сорок три летальных исхода. Наблюдали за этими пациентами пятнадцать медсестер, включая Дженин Джонс. Количество ее пациентов среди умерших ошеломляло: двадцать два из сорока трех, больше пятидесяти процентов. Кроме того, еще семь пациентов умирали в ее присутствии – она сама предлагала коллегам свою помощь. На это уже нельзя было закрывать глаза. В итоге, через три месяца после того как медсестры начали бить тревогу, больница наконец инициировала внутреннее расследование.

Рабочая комиссия пришла к заключению, что Дженин Джонс либо была совершенно некомпетентна, либо убивала пациентов преднамеренно. Однако никаких конкретных доказательств найти не удалось. «В любом случае больница теперь столкнулась с большой проблемой. Как сообщил медикам, проводившим расследование, адвокат медучреждения, Дженин может подать в суд, если они не подкрепят свои подозрения убедительными доказательствами». В идеале уладить бы все без лишнего шума и замять дело.

Но оставалась проблема: что делать с Дженин Джонс? Судя по реакции на прошлые жалобы, зафиксированные в ее личном деле, Дженин не даст себя спокойно уволить, да и сама уходить не собирается. Комиссия по расследованию придумала хитрую уловку: повысить требования к квалификации медсестер, работающих в детском отделении интенсивной терапии, до уровня не ниже дипломированной медсестры и на этом основании уволить лицензированную медсестру Дженин Джонс. Когда решение вступило в силу и началось распределение медсестер по палатам, Дженин осталась без пациентов (как и та медсестра, которая подавала на нее жалобу). В марте 1982 года Дженин выпроводили из больницы, не дав ей никаких оснований для претензий, хотя она все равно жаловалась и даже, как подозревали, отправляла записки с угрозами некоторым бывшим коллегам. В личном деле Джонс после увольнения из больницы значилось, что она «имеет право на повторное трудоустройство». Снабдили ее и рекомендательными письмами.

Поэтому, когда весной 1982 года доктор Кэтлин Холланд связалась с администрацией больницы, чтобы узнать, на каком счету была Дженин Джонс и стоит ли нанимать ее в свою клинику, которая откроется в августе, ей ответили, что Дженин уволили с формулировкой «имеющая право на повторное трудоустройство». Однако нашлись врачи, которые в частном порядке предупреждали Холланд, что с Дженин могут быть проблемы, хотя конкретных фактов не приводили, кроме разных сплетен и утверждения, что Дженин склонна к авторитарности. Доктора Кэтлин Холланд это не остановило, и она взяла медсестру на работу. Более того, они вместе сняли дом, в котором собирались жить с двумя детьми Дженин.

И снова бросается в глаза сходство между Дженин Джонс и Джейн Топпан, хотя одна начала убивать в 1980-е, а другая – в 1880-е. Как и в случае с Дженин, от Топпан, пока она училась, избавлялись, направляя ее в другие больницы с рекомендательными письмами, несмотря на необъяснимо высокий уровень смертности среди ее пациентов. В конце концов вопрос с Топпан решили, отказав ей в получении диплома, хотя основания были весьма сомнительные (увольнение за уход из палаты без разрешения), притом что экзамены она уже сдала.

В ожидании, пока откроется новая клиника, несколько месяцев Джонс проработала внештатной медсестрой. Доктор Холланд начала прием посетителей в понедельник, 23 августа 1982 года. В тот день к ним обратился только один пациент. На следующий день они примут второго пациента.

Двадцатисемилетние Петти и Рид Макклелланы жили в двадцати пяти километрах от Кервилла. Именно на таких людей рассчитывала доктор Холланд, открывая здесь детскую клинику. В июне 1981 года Петти родила девочку, которую назвали Челси. Она появилась на свет на четыре недели раньше срока. У новорожденной были проблемы с дыханием, типичные для недоношенных детей с недоразвитием легких, и ее положили в больницу в Сан-Антонио. Через три недели состояние Челси улучшилось, она набрала вес, и Макклелланы забрали ее домой. В мае 1982 года, когда Челси было десять месяцев, у нее снова возникли проблемы с дыханием, и родители привезли ее в отделение неотложной помощи в Сан-Антонио. Врачи диагностировали пневмонию, пролечили девочку несколько дней и отправили домой, предупредив родителей, чтобы они внимательно следили за ее дыханием. В остальном Челси была нормальным здоровым ребенком.

Узнав, что в Кервилле открывается детская клиника, Петти и Рид очень обрадовались. До Сан-Антонио приходилось добираться почти сто километров, а в местной больнице педиатров не было. И когда в год и два месяца Челси подхватила простуду, Петти решила обратиться за помощью в новую клинику, открывшуюся в городе накануне. Во вторник, 24 августа, около часа дня, она привезла Челси на прием к доктору Холланд.

Пригласив мать в кабинет, Холланд стала расспрашивать ее, чем болела девочка, а тем временем Челси, вырвавшись из материнских рук, начала хватать все подряд со стола доктора. Как вспоминала потом Петти, через открытую дверь в кабинет заглянула улыбающаяся женщина и предложила: «Миссис Макклеллан, давайте я заберу Челси, а вы пока поговорите с доктором Холланд».

«Это была здешняя медсестра, – рассказывала Петти. – Я никогда ее раньше не видела, но подумала, что ничего не случится, если она на пару минут возьмет Челси».

Дженин Джонс унесла хихикающую девочку, проворковав ей: «Ну-ка, пойдем поиграем».

Петти перечисляла доктору Холланд, чем болела Челси, и испытывала неловкость, что привела ребенка с легким насморком, но береженого бог бережет. Кэтлин Холланд заверила ее, что она поступила правильно. И в этот момент, как свидетельствовала позднее доктор, звуки, долетевшие из смотрового кабинета в конце коридора, выбили ее из колеи. Она уже не могла сосредоточиться на словах Петти, а слышала только голос Дженин, повторявшей: «Не спи, детка. Просыпайся, просыпайся, Челси. Не спи!»

Все это было очень странно: только пять минут назад Челси хихикала в кабинете и не могла усидеть на месте. Холланд пыталась справиться с нарастающим чувством тревоги и вернулась к разговору с Петти, продолжив задавать вопросы. А потом Дженин позвала ее: «Доктор Холланд, не могли бы вы подойти сюда, пожалуйста». Говорила она сдержанно, но было понятно, что это срочно.

Челси лежала без сознания на столе в смотровом кабинете, а Дженин прижимала к ее лицу кислородную маску. «У нее был приступ, – сказала медсестра. – Остановка дыхания».

Кэтлин начала проводить экстренную интубацию, а Дженин оперативно нашла и открыла пакет со стерильной дыхательной трубкой и подала ей. Устанавливая трубку, Кэтлин поздравила себя с правильным выбором сотрудницы. Дженин вела себя как вышколенная хирургическая медсестра, хладнокровная и быстро ориентирующаяся в стрессовой ситуации. По указанию Кэтлин, Дженин поставила ребенку капельницу и ввела лекарство для нормализации системы кровообращения и снижения кислотности крови. Вызванные парамедики немедленно доставили Челси в отделение неотложной помощи местной Мемориальной больницы имени Сида Петерсона в Кервилле, куда она прибыла в 13:35.

Через два с половиной часа малышка сидела улыбаясь на кровати, а медикам оставалось только пожать плечами. Всевозможные исследования, которые провели девочке за следующие десять дней, ничего не показали. В конце концов Челси выписали домой. А Петти не уставала благодарить доктора Холланд и медсестру Джонс за то, что они так быстро сориентировались. Она нахваливала клинику и советовала всем знакомым родителям лечить детей именно там.

В пятницу, 27 августа, в клинику обратилась восемнадцатилетняя Нельда Бенитес. Ее дочь Бренди, трех месяцев от роду, страдала от кровавой диареи темного цвета. Осмотрев младенца, доктор Холланд решила, что его следует направить в Мемориальную больницу под наблюдение врачей. Она надела на Бренди кислородную маску и, готовя ее к обычной транспортировке в больницу примерно в пяти минутах езды, попросила Дженин поставить малышке капельницу. Кэтлин Холланд решила, что будет правильно вводить внутривенный катетер всем пациентам, которым требуется перевод в другие медучреждения. И тогда поступать туда они будут уже подготовленными, под капельницей, с заранее взятой на анализ кровью, а значит, принимать их будут без проволочек.

Оставив ребенка под присмотром Дженин, она пошла звонить и договариваться о транспортировке пациента.

Вернувшись через пять минут, Кэтлин не на шутку встревожилась. Состояние Бренди, по всем признакам, резко ухудшилось: лицо посерело, пальцы на руках и ногах посинели, она еле дышала. Требовалась немедленная реанимация, и доктор срочно доставила девочку в больницу.

Там Кэтлин Холланд стабилизировала ее состояние, но объяснить, почему произошла остановка дыхания, не могла. Кэтлин решила перевезти девочку в педиатрическое отделение в Сан-Антонио. Бренди поставили капельницу и провели интубацию трахеи, восстановив дыхание. Подключили к кардиомонитору и погрузили в машину скорой помощи, чтобы доставить в Сан-Антонио. Дженин Джонс, фельдшер Филлип Низ и дипломированная медсестра Сара Молдин из Мемориальной больницы заняли места в салоне скорой рядом с Бренди. Доктора Холланд в скорой укачивало, и она поехала следом за ними на своей машине. Выезжая с больничной стоянки, Сара Молдин отметила, что дыхание у девочки стабилизировалось.

На полпути у Бренди внезапно остановилось сердце. Скорая помощь съехала на обочину, доктор Холланд поднялась в машину и провела младенцу сердечно-легочную реанимацию, возобновив работу сердца. После чего вернулась в машину, и они снова заспешили в Сан-Антонио. А в салоне скорой командование взяла на себя Джонс, хотя Молдин была более квалифицированной медсестрой. Дженин поставила девочке вторую капельницу в ногу.

Как свидетельствовал фельдшер скорой, «в машине никаких внутривенных катетеров не было, значит, она взяла их с собой… Я не знаю, чем это объяснить, но она держалась вызывающе, словно все время доказывала, что она точно знает, что делает. Я подумал, что, видимо, ребенку это зачем-то нужно, но для чего именно, я не знал».

Согласно показаниям Сары, Дженин обернулась к ней, посмотрела ей в глаза и «взволнованно, с придыханием произнесла: „Ребенку хуже. Жми мешок!“ И я стала жать».

«Жать мешок» означало вручную сдавливать баллонообразный мешок, через который проходит кислород, поступающий по трубкам в дыхательные пути больного. В Сан-Антонио Бренди привезли еле живую.

В клинике доктора Холланд за первые четыре дня произошло два случая остановки сердца и дыхания. Кэтлин Холланд была врачом молодым и еще неопытным. До этого она работала в больнице большого города, имея дело с тяжелобольными пациентами, и понятия не имела, насколько статистически вероятны такие совпадения в маленькой провинциальной клинике. Откуда ей было знать, что старейший врач Кервилла за свою сорокалетнюю практику всего один раз столкнулся с остановкой дыхания у ребенка.

В следующий вторник, 30 августа, Дженин летела на том самом вертолете скорой помощи, где у еще одного пациента произошла остановка сердца.

В пятницу, 3 сентября, в клинику обратилась девятнадцатилетняя Кей Райхенау. У ее дочери Мисти, которой был год и девять месяцев, поднялась температура, а во рту появились язвы. Во время осмотра девочки доктору Холланд ассистировала Джонс. Медсестра отметила, что у ребенка выраженная ригидность затылочных мышц, и доктор с ней согласилась. Наряду с другими признаками это могло быть симптомом менингита, и доктор Холланд решила направить Мисти в больницу для проведения необходимых обследований. Она оставила ребенка на Дженин и занялась подготовкой капельницы перед транспортировкой, а кроме того, нужно было взять кровь на анализ. Пока она отсутствовала, девочка перестала дышать, и ей пришлось оказывать экстренную помощь прямо в смотровом кабинете, а затем срочно доставить в отделение неотложной помощи больницы Сида Петерсона. И снова, несмотря на бесчисленные анализы, установить причину остановки дыхания не удалось.

В субботу, 11 сентября, медсестре Мемориальной больницы Мэри Моррис стало известно, что к ним поступила пациентка по имени Дженин Джонс. Она знала одну Дженин по школе медсестер. Интересно, она ли это? Оказалось, да. Джонс поступила с жалобами на язвенные боли.

Поболтав с Дженин, Мэри с удивлением узнала, что та тоже работает в Кервилле – устроилась медсестрой в недавно открытую клинику Кэтлин Холланд. Дженин наговорила много странного, например, сказала, что в Кервилле она в том числе потому, что помогает организовать в больнице детское отделение интенсивной терапии, которое ей предстоит возглавить.

Идея показалась Мэри абсурдной. Во-первых, Дженин была всего лишь лицензированной практикующей медсестрой, и ее никак не могли назначить заведующей отделением интенсивной терапии. А во-вторых, больных детей в Кервилле явно было недостаточно, чтобы оправдать открытие детского отделения. Она сказала Дженин, что проработала в Кервилле два года и «конечно, дети здесь тоже болеют, но их не так много, чтобы открывать специальное отделение».

Дженин возразила: «Детей тут хватает. Нужно просто знать, где их искать».

Иногда ей даже не приходилось искать – детей приводили ей сами.

В пятницу, 17 сентября, Петти приехала в клинику с двумя детьми – сыном Кэмероном и малышкой Челси, которую хотела снова показать доктору Холланд. Визит был плановый, Челси подошло время делать прививки. Девочка уже оправилась после того, что случилось с ней три недели назад, и выглядела живой и бодрой.

Осмотрев Челси и убедившись, что она чувствует себя хорошо, доктор Холланд попросила Дженин сделать девочке две плановые детские прививки: от дифтерии и столбняка и тривакцину от кори, паротита и краснухи.

«Если хотите, можете подождать снаружи, миссис Макклеллан, – предложила медсестра. – Я знаю, что многим матерям не нравится, когда их детям делают прививки».

Петти ответила, что относится к этому спокойно и пойдет вместе с ними. Как свидетельствовала она позже, Дженин, похоже, рассчитывала на другой ответ и «выглядела обиженной».

Прижимая к себе Челси, Петти последовала за медсестрой в смотровой кабинет. Там уже были готовы два заранее наполненных шприца. Буквально через несколько секунд после первого укола девочка, по словам Петти, начала вести себя как-то странно. «О господи, подумала я, что происходит? Мне показалось, что у нее нарушено дыхание и она как-то очень странно на меня смотрит. Она издавала что-то вроде всхлипов, как будто пыталась сказать: „Помоги мне“, – но не могла».

Петти сразу обратила внимание медсестры, что что-то не так, но та только отмахнулась:

– Ей просто очень не нравятся уколы. Ничего страшного. Это реакция на боль.

– Нет, стойте! – запротестовала Петти. – Ей плохо. У нее снова приступ!

Но Дженин это не остановило. Пробормотав что-то вроде:

– Я должна сделать ей еще один укол, – она взяла второй шприц и ввела девочке лекарство.

На глазах у матери Челси перестала дышать и начала синеть. В суде Петти Макклеллан покажет:

Я смотрела на нее и понимала, что она пытается сказать: «Мама». «О боже, она зовет меня», – подумала я.

Потом Челси обмякла словно тряпичная кукла. Она была совсем как Тряпичная Энн – один в один, просто безвольно обмякла. Она не отводила от меня взгляда, но я не уверена, что она меня видела. У нее были очень странные глаза… Не такие, какие должны быть. Не такие, какие должны быть.

Тут же, в смотровом кабинете, девочке снова оказали экстренную помощь, а потом скорая домчала ее в больницу Сида Петерсона. В отделении неотложной помощи цвет кожи, дыхание и частота сердечных сокращений Челси постепенно пришли в норму. Кэтлин Холланд решила, что Челси следует перевезти в Сан-Антонио, и позвонила в подразделение MAST. Свободных вертолетов не оказалось, поэтому, чтобы не терять времени, она договорилась отвезти девочку на скорой. Как и в прошлый раз, Дженин должна была занять место в салоне, а Кэтлин поехать следом на своей машине. Пока доктор Холланд связывалась с больницей в Сан-Антонио, одна из медсестер подвезла Петти обратно в клинику, где она оставила сына Кэмерона и автомобиль. По ее словам, Дженин напросилась в клинику вместе с ними, чтобы забрать свои вещи и сумку доктора Холланд.

Пока Петти объясняла Кэмерону, что папе и маме нужно съездить в Сан-Антонио, а его на это время заберет бабушка, она обратила внимание, что Дженин носится по клинике, упаковывая в свою сумку медицинские принадлежности. Вернувшись в больницу, Джонс устроилась в салоне скорой вместе с Челси, и они поехали в Сан-Антонио. Холланд выдвинулась следом, а за ней отправились Петти с мужем на своей машине.

По дороге в салоне скорой фельдшер Томми Джеймс сжимал и разжимал дыхательный мешок, чтобы Челси было легче дышать, а Дженин тем временем следила на электронном мониторе за ее кровяным давлением и сердечным ритмом. Через десять минут монитор начал подавать сигнал тревоги – у Челси произошел сердечный приступ.

Скорая помощь остановилась, Холланд поспешила к девочке и застала фельдшера за манипуляциями с дыхательным мешком, а медсестру – делающей Челси искусственное дыхание. «Остановка сердца!» – выкрикнула Дженин, кивнув на кардиомонитор с ровной зеленой линией: пульса уже не было.

Доктор Холланд остановила все манипуляции и прослушала сердцебиение. Ни одного удара. По ее указанию Дженин стала готовить инъекции для запуска сердца. Она достала из своей сумки несколько шприцев и ввела Челси адреналин, кальция хлорид и натрия бикарбонат. Реакции не последовало.

Холланд велела водителю лететь в ближайшую больницу по дороге. Ею оказалась городская больница «Комфорт» примерно в десяти минутах езды. По рации врачей предупредили, чтобы они подготовились к мероприятиям по «синему коду». Скорая прибыла в 13:05, Челси тут же повезли в реанимацию. Кэтлин Холланд и больничный врач, которым помогали фельдшер, Дженин и другие медсестры, безуспешно пытались реанимировать ребенка, вводя различные кардиотонические препараты. Оставалось только одно средство – электрическая дефибрилляция, но для маленького детского тельца лопасти прибора были слишком большими. В 13:20 врачи констатировали смерть Челси.

Кэтлин Холланд находилась в состоянии шока и мало что запомнила, но другие свидетели вспоминали, как Дженин Джонс вынесла мертвого ребенка, завернутого в одеяло, и передала его матери, которая разразилась рыданиями.

Обратно в Кервилл в машине скорой помощи Челси тоже везла Дженин. Всю дорогу она держала труп на руках и, всхлипывая, прижимала его к груди. Приехав в больницу, она сама отнесла тело в морг.

Вернувшись после обеда в клинику, Дженин написала большими четкими буквами в журнале регистрации:

…СЛР[30] ПРЕКРАЩЕНА. ДОКТОР ХОЛЛАНД СООБЩИЛА РОДИТЕЛЯМ О СМЕРТИ. ИЗ БОЛЬНИЦЫ «КОМФОРТ» ВМЕСТЕ СО СЛУЖБОЙ СКОРОЙ ПОМОЩИ Я ТРАНСПОРТИРОВАЛА ДЕВОЧКУ В БОЛЬНИЦУ СИДА ПЕТЕРСОНА И ОТНЕСЛА В МОРГ. Я БЫ ОТДАЛА ЗА НЕЕ СВОЮ ЖИЗНЬ. ПРОЩАЙ, ЧЕЛСИ.

Сделав запись, Джонс обернулась к девятнадцатилетней Лидии Эванс, сидевшей в приемной с пятимесячным сыном Джейкобом. Малыш всю неделю капризничал, был очень нервозным, и она записалась на прием к доктору Холланд. После того как Кэтлин Холланд срочно уехала в Сан-Антонио, сопровождая Челси, прием отменили. Но когда стало известно о смерти девочки и ожидалось, что доктор вернется обратно в клинику, секретарша позвонила Лидии и сообщила, что доктор Холланд сможет ее принять, и, если она хочет, может подойти, а доктор тем временем подъедет.

По словам Лидии, она приехала в клинику с сыном в сопровождении своих родителей между 15:15 и 15:30. В приемной ей сказали, что доктора Холланд еще нет, но их может принять медсестра.

Согласно показаниям Лидии, «к нам вышла мисс Джонс, представилась и пригласила нас пройти. Она сказала, что проведет предварительный осмотр Джейкоба, а доктор Холланд вернется с минуты на минуту».

Осмотр был самый обычный: Дженин взвесила младенца, измерила рост, расспросила, чем он болел. Необычным было только повышенное внимание медсестры к его глазам. Как покажет Лидия в суде,

Дженин снова и снова заглядывала в глаза Джейкобу, ощупывала его голову и проделывала это много раз. Она была чем-то обеспокоена, упоминала, что его левый глаз неправильно реагирует на свет и у него ленивый зрачок или что-то в этом роде, хотя с правым глазом, по ее словам, все в порядке. Я никогда не замечала, чтобы у Джейкоба были проблемы с глазами, да и в тот момент никаких проблем не увидела. Но не то чтобы я сильно ее «перепроверяла».

Лидии и ее матери Дженин сказала, что заметила у ребенка специфические движения глаз, которые могут быть симптомом судорожной активности, и что, по ее мнению, Джейкоба лучше отвезти в больницу в Кервилл и обследовать. Она вышла из смотровой на несколько минут, а вернувшись, предупредила, что доктор Холланд разрешила ей взять у младенца образцы крови и, готовя к транспортировке, поставить ему капельницу.

Услышав, что Джейкобу поставят капельницу, Лидия встревожилась: «Зачем? Все настолько серьезно?»

Дженин заверила ее, что это обычная процедура, но «с учетом того, какие обследования ребенку предстоят, не всегда можно предсказать, как он отреагирует».

Лидия засомневалась, нужны ли ее сыну такие обследования. Может, им лучше не торопиться и все обдумать? Но медсестра пообещала, что с Джейкобом все будет в порядке, и начала выпроваживать Лидию и ее мать из смотровой: «А теперь, дамы, мне нужно подготовить его к больнице, – пояснила она. – Я сама мать и знаю, каково это – видеть, как страдает твой ребенок. Думаю, вам лучше подождать в приемной».

Мать Лидии, вмешавшись, сказала, что Лидия может выйти, но она хотела бы остаться и помочь с Джейкобом. Дженин настаивала, что присутствие родственника во время проведения «специфической процедуры» – это нарушение правил.

Сидя с родителями в приемной, Лидия услышала, как кричит ее сын. Никогда раньше она такого не слышала. «Дети так не плачут, – свидетельствовала в суде бабушка Джейкоба. – Он кричал. Кричал от ужаса. Он вскрикнул так несколько раз, затем крик внезапно оборвался – и все, стало тихо».

Звонок секретарши, сообщившей, что Лидия Эванс приедет в клинику на прием, застал Кэтлин Холланд в больнице Сида Петерсона, где она оформляла медицинское свидетельство о смерти Челси. Опустошенная, выбитая из колеи смертью девочки, она передала, чтобы Дженин сразу отправила семью сюда, в больницу, где она и посмотрит ребенка. Ожидая приезда Лидии с маленьким сыном, она продолжала работать с документами, когда больничный диспетчер сообщил ей, что у нее в клинике ЧП и ее срочно ждут там.

Прибыв в клинику, Холланд увидела припаркованную у входа машину скорой помощи, в которую уже погрузили Джейкоба. Экстренную помощь ребенку, у которого произошла остановка дыхания, оказал врач из соседнего медучреждения. Кэтлин Холланд села в скорую вместе с Дженин и спросила, что произошло.

Джонс объяснила: «У него был приступ. Мне пришлось звонить в соседнюю клинику, звать врача и медсестру. Он велел вколоть сто восемьдесят миллиграммов дилантина». А потом она откашлялась и, по словам Холланд, закатила глаза: «Я знала, что это большая доза, и вколола только восемьдесят».

В больнице состояние Джейкоба стабилизировали. Он провел там шесть дней, но и после многочисленных обследований установить причину остановки дыхания так и не удалось.

В отличие от крупных медучреждений Сан-Антонио, в маленькой больнице Сида Петерсона все друг друга знали и были в курсе всего, что происходило в Кервилле. Пять случаев критического состояния за месяц в только что открывшейся клинике не остались незамеченными. Как прокомментировал один из врачей: «Это выглядело слишком подозрительно. За сорок три года практики у меня не было ни одного случая. Насколько мне известно, во всем Кервилле никто никогда с таким не сталкивался. Что-то здесь было нечисто».

Нельзя было игнорировать и тот факт, что после приступа все пациенты приходили в норму примерно через час, если только Дженин Джонс не сопровождала их в Сан-Антонио, и тогда по пути у них обязательно случался новый приступ.

В среду, 22 сентября, администрация больницы решила пригласить на четверг доктора Холланд для беседы и обсудить с ней эту ситуацию. Также было решено отправить в ее клинику больничных врачей, когда в следующий раз оттуда поступит экстренный вызов, чтобы они на месте понаблюдали, что там происходит. Долго ждать не пришлось.

На следующий день, в четверг, 23 сентября, Кларабель Рафф принесла в клинику пятимесячную дочь Ролинду с жалобами на диарею и обезвоживание. После осмотра ребенка доктор Холланд посоветовала матери положить девочку в больницу для обследования. Она сама поставила младенцу внутривенный катетер, а Дженин попросила приготовить лекарство, которое хотела добавить в капельницу. Когда все было готово, она взяла у Дженин шприц и ввела в капельницу его содержимое. Через несколько минут ребенок перестал дышать, и его доставили на скорой в больницу Сида Петерсона.

Когда там стало известно, что из клиники Кэтлин Холланд снова везут пациента по «синему коду», почти все работавшие в тот день врачи собрались в палате, куда девочку определили.

Как и в предыдущие разы, состояние ребенка после остановки дыхания постепенно нормализовалось. Когда малышка конвульсивно выталкивала интубационную трубку, которую ввели ей в дыхательные пути, один из врачей, анестезиолог, сразу понял, что происходит: так вели себя пациенты под воздействием определенных анестетиков. Анектин, он же сукцинилхолин, или сукс на медицинском сленге, – синтетический аналог кураре, который используется как мышечный релаксант при операциях, требующих особой осторожности. Не затрагивая сознание, он парализует мышечную систему, включая диафрагму, а в больших дозах и сердце.

Это было еще не все на сегодня. Когда Рафф принесла девочку в клинику, в приемной, ожидая врача, сидела еще одна мать, Мэри Энн Паркер. За три недели до этого ее сынишка Кристофер летел вместе с другим ребенком в эвакуационном вертолете под присмотром Дженин Джонс, но тогда он ускользнул от внимания медсестры. После выписки из больницы Крис спустя какое-то время заболел диареей и подхватил ушную инфекцию, и мать снова привезла его в клинику. Поскольку доктор Холланд с медсестрой спешили в больницу с маленькой Ролиндой Рафф, Дженин посоветовала Мэри Паркер привезти сына в больничное отделение неотложной помощи, где доктор Холланд сможет его посмотреть. Не прошло и часа, как в приемном покое больницы появилась сама Дженин и забрала сына Мэри Паркер в смотровой кабинет. Она положила ребенка на кровать, приготовленную для пациента с сердечным приступом, которого в эти минуты везла машина скорой помощи. Когда больничная медсестра попросила Дженин переложить ребенка, нуждавшегося в простом осмотре, и освободить койку для пациента скорой помощи, Дженин огрызнулась: «Дай бог, чтобы у этого ребенка не случился сердечный приступ!»

Прошло несколько минут, и Дженин объявила «код синий» для Криса Паркера – мальчик перестал дышать. Врачи отделения неотложной помощи отреагировали сразу же и стабилизировали состояние ребенка, а вскоре подъехала и Кэтлин Холланд. Любопытно, что на кровати рядом с мальчиком Холланд обнаружила полупустой шприц. На ее расспросы ни Дженин, ни другие медсестры ничего толком не ответили. Как показала Кэтлин Холланд на суде, она выдавила содержимое шприца на пол и велела медсестрам утилизировать его.

Когда вечером этого длинного дня уставшие Кэтлин Холланд и Дженин Джонс вышли из отделения интенсивной терапии и остановились возле мемориальной доски у входа в больницу, медсестра задумчиво произнесла: «Может, когда-нибудь здесь будет мемориальное педиатрическое отделение интенсивной терапии имени Челси Энн Макклеллан».

Медперсоналу было что обсудить в тот день – и то, чему они стали свидетелями в отделении неотложной помощи, и опасения анестезиолога, заподозрившего присутствие сукцинилхолина. Медицинскую солидарность никто не отменял, и врачи решили связаться с коллегами из больницы округа Беар в Сан-Антонио и расспросить о докторе Кэтлин Холланд, недавно окончившей там ординатуру. Один из врачей, общаясь со своим знакомым, живущим в Беаре, узнал от него, что в детском отделении интенсивной терапии в Сан-Антонио действительно была такая проблема – необычно высокий уровень смертности, который никто не мог объяснить. Единственное, что объединяло все смерти, – одна и та же медсестра детского отделения. Но знакомый не мог вспомнить, как ее звали.

Может, Дженин Джонс?

Знакомый сказал, что проверит и, как только узнает, перезвонит. Через пять минут раздался телефонный звонок: «Вы имеете дело с детоубийцей».

В пятницу, 24 сентября, Кэтлин Холланд пригласили в больницу для беседы. За большим столом перед ней сидели одиннадцать врачей, в том числе психиатр. Они начали обстоятельно расспрашивать Холланд, внимательно выслушивая ответы и следя за языком тела. В ее клинике многим детям становилось хуже. Как она считает – почему?

Кэтлин объяснила, что у каждого ребенка свой диагноз, причины могут быть разными. Она проверяла каждый такой случай. Коллегам показалось, что она напряжена, но искренна с ними, и что она хороший профессионал. Ее расспрашивали о методах лечения, процедурах, инструментах и препаратах, о ее подходе к педиатрии. В числе прочих прозвучал вопрос, не использовался ли у нее в клинике сукцинилхолин.

Кэтлин ответила, что он у нее есть, но она его никогда не использовала.

Задавались вопросы и о Дженин Джонс. По словам врачей, Кэтлин защищала ее, уверяя, что даже научилась у Джонс некоторым приемам реанимации детей. Джонс, как лицензированная медсестра, работала в детском отделении интенсивной терапии в Сан-Антонио, но лишилась места, когда отделение повысило требования к персоналу до уровня дипломированной медсестры. Уволенным предложили другие должности в больнице, Джонс имела «право на повторное трудоустройство».

Встречу пришлось прервать, когда на пейджер Кэтлин Холланд пришло сообщение: Джимми Пирсон, мальчик, у которого остановилось дыхание на борту вертолета, транспортировавшего его в Сан-Антонио, снова поступил в больницу Сида Петерсона в критическом состоянии. Был объявлен «код синий». Ничего хорошего это не предвещало.

Холланд уехала, а врачи решили позвонить в Совет медицинских сестер штата Техас и изложить свои опасения Феррису Олдриджу, эксперту, отвечавшему за расследования. Выслушав их, Олдридж ответил, что совет такие вопросы не решает, но он сообщит об этом соответствующим органам. Так к делу подключились техасские рейнджеры из Департамента общественной безопасности – впервые за два года смертей и подозрений кому-то пришло в голову привлечь правоохранительные органы. Это было начало конца убийцы Дженин Джонс.

Вернувшись в клинику, Кэтлин Холланд поделилась с Дженин тем, как прошла встреча и о чем ее спрашивали, включая вопрос, не использовали ли они у себя в клинике для лечения сукцинилхолин. Она не стала скрывать, что врачи интересовались, доверяет ли она персоналу клиники, и выразили обеспокоенность агрессивностью Дженин.

«Это ее явно расстроило, – свидетельствовала в суде Холланд. – Она сказала: „Кто-то распускает слухи“, или что-то в этом роде».

Уехав на выходные, Кэтлин Холланд вернулась в дом, который они снимали с Дженин, в воскресенье вечером. Перед сном они немного поболтали, а потом Дженин ни с того ни с сего сказала: «Кстати, я нашла пропавший флакон сукса».

Для Холланд это стало новостью:

– Какой еще пропавший флакон?

Дженин напомнила, как несколько дней назад предупредила ее, что у них пропал флакон сукцинилхолина. Но была одна проблема: Кэтлин такого разговора совершенно не помнила.

– И где же ты его нашла? – спросила Холланд.

– В комнате для неотложной помощи, в нижнем ящике стола, под бумажной упаковкой, – ответила Дженин.

Кэтлин стало не по себе. Странное совпадение: только в пятницу ее расспрашивали об этом препарате, а сегодня Дженин уверяет, что именно это лекарство пропало у них в клинике. Холланд обратила также внимание, что Дженин вдруг стала чересчур разговорчивой. Но, болтая без умолку, она не отрывала взгляда от стола и ни разу не посмотрела на Кэтлин. А затем внезапно произнесла:

– Есть одна проблема. Колпачок флакона поврежден.

У Холланд сердце ушло в пятки.

Джонс не могла объяснить, как это произошло. Стала ссылаться на то, что в клинике бывает много народа, все ходят туда-сюда. Но Кэтлин Холланд такой ответ не устраивал. В тот момент она вспомнила, как кто-то говорил ей: если человек, которого об этом не просят, сам начинает выдавать много лишней информации, это всегда неспроста.

Дженин тут же стала заверять ее: «Я, конечно, все проверила, пробка цела. Я сравнила с запасным флаконом, все десять миллилитров на месте. Даже если кто-то и пытался его открыть, то ему это не удалось. Всё в порядке».

В ту ночь Кэтлин спала плохо. Она слышала, как Дженин ходит на своей половине. На следующее утро, съездив по делам в больницу, Кэтлин вернулась в клинику как раз в то время, когда Дженин обычно уходила на обед. Доктор Холланд направилась прямиком к холодильнику, где хранились лекарства. Достала два флакона сукцинилхолина и поднесла к свету. И сразу обратила внимание на едва заметное углубление на поверхности жидкости в одном из флаконов. Рассматривая крышки, доктор убедилась, что один флакон плотно запечатан колпачком, а у другого колпачок отсутствует. И в красной резиновой пробке, которой он закрыт, отчетливо видны два прокола иглой.

С обеда Дженин вернулась в хорошем настроении и сказала Кэтлин, что только что была у Челси. Как покажет потом Петти, в тот день она видела Дженин возле могилы своей дочери: медсестра раскачивалась взад-вперед и громко рыдала, то и дело выкрикивая имя девочки.

Кэтлин собрала весь персонал и попыталась выяснить, откуда на пробке флакона сукцинилхолина могли появиться следы двух проколов. Вразумительного ответа она так и не получила. А Дженин все повторяла, что через клинику проходит слишком много людей.

Когда все разошлись и они остались вдвоем, возвращая флаконы в холодильник, Кэтлин спросила: «Как я смогу объяснить эти проколы, Дженин?»

К ее удивлению, Дженин стала отвечать тоном, который Холланд позже охарактеризовала как агрессивно-оправдательный: «А зачем вообще что-то объяснять? Почему просто его не выбросить? Скажи, что он потерялся. Это даже не вранье – он действительно пропал. Я знаю, что мы его потом нашли, но им об этом знать необязательно. Просто выброси его».

Холланд была в ужасе. Она ответила Дженин, что ни этика, ни закон не позволяют ей этого сделать. Разговор пришлось прервать – на прием пришла мать с ребенком.

Примерно через час Джонс подошла к Холланд и сказала: «В обеденный перерыв я сделала глупость. Я приняла доксепин».

Речь шла о сильнодействующем анксиолитике. Кэтлин впервые за день посмотрела медсестре в лицо: глаза у той остекленели, а веки сами собой смыкались. Среди вещей Дженин она нашла пустой пузырек из-под лекарства. На этикетке было указано, что в упаковке тридцать таблеток.

Доктор Холланд бросилась к врачу, ведшему прием по соседству, сообщив, что у ее медсестры случилась передозировка доксепином. «Я не взрослый врач – это во-первых, – пояснила она свои действия. – А во-вторых, я умываю руки, я не хочу иметь с ней дело».

Дженин доставили в больницу на скорой, а доктор Холланд тем временем позвонила председателю врачебной комиссии и сообщила, что только что уволила Дженин Джонс за попытку суицида прямо в клинике. Кэтлин попросила его зайти к ней, и, когда он пришел вместе с несколькими коллегами, рассказала им все, что ей удалось узнать, а заодно передала флаконы сукцинилхолина. Просматривая вместе заявки на получение лекарственных препаратов, они обнаружили, что на самом деле было заказано не два флакона, а три. Один так и не нашли. Накладная на два флакона была подписана Дженин Джонс.

12 октября 1982 года в округе Керр расширенная коллегия присяжных начала рассмотрение дела о смерти Челси Макклеллан, а также восьми случаев остановки сердца или дыхания, которые были зафиксированы у детей в клинике и больнице. Тело Челси эксгумировали, наличие сукцинилхолина подтвердилось. Однако это не упрощало дела. Никто не видел, как Дженин вводила ей препарат.

Тем временем расширенная коллегия присяжных в Сан-Антонио приступила к рассмотрению в общей сложности сорока семи подозрительных смертей за последние четыре года, которые можно было связать с Дженин Джонс, работавшей в этот период в трех разных больницах города.

15 января 1984 года Дженин впервые предстала перед судом за убийство Челси Макклеллан и причинение телесных повреждений другим детям. 15 февраля 1984 года присяжные, посовещавшись всего три часа, признали ее виновной в убийстве. Ее приговорили к максимальному сроку заключения – девяносто девяти годам. В октябре того же года она предстала перед судом в Сан-Антонио и была признана виновной по одному пункту обвинения – в причинении вреда здоровью пациента посредством инъекции гепарина. Совокупный срок по двум приговорам составил сто пятьдесят девять лет, но с возможностью условно-досрочного освобождения.

Хотя Дженин Джонс подозревали в убийстве еще сорока семи детей, как сообщила газета «Нью-Йорк таймс», администрации медицинского центра округа Беар и медицинской школы Техасского университета уничтожили четыре тысячи килограммов записей об использовании лекарственных препаратов в тот период, когда там работала Джонс, тем самым избавившись от потенциальных улик, на которые мог бы опираться суд присяжных. Хотя больница заявила, что уничтожение этих бумаг – простое совпадение и вообще это обычная процедура, окружной прокурор, действуя по наводке информатора, вмешался и предотвратил уничтожение еще двадцати двух тысяч килограммов медицинской документации, сохранив сорок коробок материалов, которые могли иметь отношение к делу. Декана медицинской школы в Беаре обвинили в неуважении к суду, когда выяснилось, что от расширенной коллегии присяжных скрыли отчеты о расследованиях, проведенных больницей в отношении Дженин Джонс в то время, когда она там работала [188].

Отсидев десять лет, Джонс получила право ходатайствовать об условно-досрочном освобождении. Однако семья Челси Макклеллан недавно лоббировала в суде решение оставить ее за решеткой. Следующее слушание дела Дженин Джонс состоится в 2009 году.[31]

Что на самом деле происходило в голове Дженин Джонс? Примерно в то время, когда она развернула свою деятельность, ее расстройство получило название: делегированный синдром Мюнхгаузена (ДСМ).

Карл Фридрих Иероним, барон фон Мюнхгаузен – немецкий дворянин, живший в XVIII веке и служивший офицером-наемником в русской кавалерии. Вернувшись домой после турецкой кампании, барон развлекал друзей и соседей рассказами о своих многочисленных подвигах. Раз за разом его истории становились все более причудливыми, пока не стали звучать совсем уж эксцентрично. Изданный им сборник рассказов принес Мюнхгаузену некоторую известность.

Прошло около ста лет, и один из первопроходцев неврологии XIX века Жан Мартен Шарко обратил внимание на необычную модель поведения ряда молодых людей. В 1877 году Шарко описал несколько случаев, когда взрослые мужчины пытались добиться госпитализации и лечения, нанося себе травмы или подделывая медицинские документы. Шарко назвал это состояние mania operativa passiva.

Спустя семьдесят четыре года, в 1951-м, психиатр Ричард Ашер описал аналогичную модель симулирования, когда люди выдумывали целые истории болезней. Таким образом они добивались сложных медицинских обследований, госпитализации, а иногда даже ненужных операций. Вспоминая барона Мюнхгаузена и его сомнительные байки, Ашер назвал это расстройство синдромом Мюнхгаузена [189].

Термин «делегированный синдром Мюнхгаузена» в 1977 году ввел британский педиатр Рой Медоу, Дженин в это время заканчивала школу медсестер. Медоу описал поведение двух матерей, с которыми столкнулся в своей практике: они обманывали врачей, симулируя у своих детей несуществующие болезни, и дети фактически становились их марионетками [190]. Со временем у Медоу накопились данные о целом ряде таких случаев; он отмечал, что нередко врачи, реагируя на убедительные жалобы матерей, подвергали детей ненужным обследованиям и назначали лечение, причиняя им еще больше вреда.

Изначально Медоу считал таких матерей преступницами, а их детей – жертвами. В 1982 году он писал, что болезни «делегировались» только детям до шести лет, поскольку ребенок от семи и выше, скорее всего, раскрыл бы обман [191]. Однако дальнейшее изучение вопроса показало, что возможны случаи, когда более взрослый ребенок становится соучастником своей же виктимизации, симулируя нужные симптомы; при этом они вдвоем с матерью вовлекаются в нечто вроде парной мании [192]. Медоу предостерегал, что такая модель поведения может сохраниться у ребенка и во взрослом возрасте. Он описал случай двадцатидвухлетнего парня, жертвы этого синдрома, который был прикован к инвалидному креслу, потому что вырос в уверенности, что у него расщепление позвоночника и он не может ходить, вопреки всем медицинским обследованиям, показывавшим, что ноги и спина у него абсолютно здоровы.

Как установил Медоу, психологические тесты часто не выявляют у таких матерей никаких признаков расстройства психики, только подтверждая их нормальность. А психиатры, даже раскрывая обман, как правило, вообще отказываются верить, что матери способны в этом участвовать. Профессионалам бывает очень нелегко принять разительное несоответствие между тем, какой заботливой кажется мать с ДСМ, и тем, что она делает на самом деле: царапает кожу ребенка, чтобы вызвать сыпь, превышает дозировку его лекарства или душит, провоцируя судороги, и так далее.

Кэтрин А. Хэнон, следователь полицейского управления Орландо, которая занималась делами преступников с делегированным синдромом Мюнхгаузена, пишет: «Такие преступники [с ДСМ] ведут себя нетипично спокойно, учитывая ставящие в тупик симптомы, наблюдаемые у их жертв; они охотно подвергают своих детей болезненным медицинским обследованиям. Они активно участвуют в уходе за детьми, пока те болеют, и горячо расхваливают медицинский персонал. Создается впечатление, что они очень много знают о болезнях жертвы, а это может означать, что они изучали медицину или заканчивали какие-то курсы. Не исключено, что у них в анамнезе имеются те же болезни, которыми страдают их жертвы» [193].

Мотивы у носителей синдрома Мюнхгаузена весьма разнообразны. Медоу выделяет ряд индивидуальных «подкрепляющих стимулов», например, повышение социального статуса, улучшение семейных отношений и прямая или косвенная материальная выгода. Некоторые исследования делают основной акцент на садистских проявлениях у носителей ДСМ; в то же время часто имеет место совсем другая мотивация: внимание и сочувствие, которые получает взрослый, заботясь о ребенке-жертве. Кроме того, потребность взрослого в зависимости может удовлетворяться за счет симбиотической связи с ребенком, которая усиливается посредством симуляции симптомов [194].

Часто мать размывает границы между собой и ребенком, «делегируя» ему собственные симптомы. Опираясь на личную историю болезни, она начинает приписывать ребенку такое же заболевание. А может «разыграть» у него и свои симптомы. Известен случай, когда мать, страдающая булимией, вызывала рвоту и задержку роста у ребенка, давая слишком большие дозы ипекакуаны (рвотного корня), чтобы, по всей видимости, приблизить его к своим идеалам худобы [195].

При делегированном синдроме мать неизбежно находится в запутанных, симбиотических, с признаками гиперопеки, обоюдно тревожных отношениях с ребенком, которого сама травмирует. Она полагается на ребенка в удовлетворении собственных потребностей и часто за его счет справляется со своими же навязчивыми идеями, психологическими или медицинскими. Происходит типичная подмена ролей, характерная для других форм насилия над детьми. Известен случай, когда женщина была так подавлена ухудшением отношений с мужем, что выразить, насколько ей «больно», она могла только через искусственно вызванную болезнь ребенка. Это помогло ей избавиться от депрессии [196].

Делегированный синдром Мюнхгаузена встречается не только у матерей. Все слышали о пожарниках, которые сами устраивали поджоги и героически бросались тушить пожар. Это случалось задолго до того, как появился термин ДСМ. История явно неновая. Медсестры типа Дженин Джонс тоже бывают подвержены этому комплексу.

По версии прокуратуры, Дженин Джонс страдала комплексом героя: она наслаждалась признанием, получаемым каждый раз, когда она успешно предсказывала у ребенка приступ или возвращала его к жизни. Она же получала удовольствие от всеобщего внимания, от лихорадочного возбуждения: привлечь внимание врача, провоцируя болезнь у его пациента, – это классическое проявление делегированного синдрома Мюнхгаузена. Возможно, имел место и своего рода симбиотический перенос страхов Дженин, переживавшей за свое здоровье, на ее пациентов. Дженин постоянно ходила в клиники и обращалась в скорую помощь с целым перечнем явно надуманных жалоб, по которым ей так и не поставили ни одного диагноза.

Но, как всегда бывает с женщинами – серийными убийцами, ее мотивы не так однозначны. Джонс могла просто наказывать докторов и медсестер, которые ей не нравились. Врачам, пренебрегавшим ее советами, чаще других приходилось спасать своих пациентов по «синему коду». Когда медсестра в Кервилле попросила Дженин переложить ее пациента и освободить кровать, приготовленную для больного с инфарктом, которого вот-вот должны были доставить, ей самой через несколько минут пришлось заниматься ребенком, у которого остановилось сердце. И Джонс ее об этом предупреждала: «Дай бог, чтобы у этого ребенка не случился сердечный приступ!»

Случай домохозяйки Мэрибет Тиннинг, когда-то водившей школьный автобус в Скенектади, штат Нью-Йорк, – это делегированный синдром Мюнхгаузена в его предельном проявлении. Тиннинг обвинили в убийстве девяти собственных детей, включая одного приемного. Все это она проделывала с 1972 по 1985 год.

Мэрибет Роу родилась 11 сентября 1942 года в маленьком городке Дьюансберг штат Нью-Йорк, неподалеку от Скенектади. О ее детстве известно очень мало. Ранние годы прошли без отца – он воевал во время Второй мировой войны, а мать работала, отдав дочь на попечение своим родственникам, один из которых, не особо церемонясь, рассказал Мэрибет, что она была незапланированным ребенком. Позднее, когда ее младший брат подрос и начал что-то понимать, Мэрибет часто говорила ему: «Это тебя они ждали, а меня нет».

Рассказывали, что в детстве Мэрибет часто закатывала скандалы. Отец, вооружившись мухобойкой или линейкой, загонял дочь в ее комнату и не разрешал выходить, пока она не перестанет истерить. Считать ли это жестоким обращением? Сама Мэрибет так не думала. Во время суда она скорее защищала отца, объясняя, что за мухобойку он хватался, потому что руки у него были поражены артритом. Опять же, принятые в то время способы воспитания не позволяют точно оценить, в какой мере Мэрибет подвергалась в детстве насилию.

Ее одноклассники вспоминали, что держалась она особняком, бывала надоедливой, любила внимание. Однажды Мэрибет поручили дежурство в школьном автобусе, но власть оказалась для нее непосильной ношей: она кричала и оскорбляла малышей, пыталась командовать школьниками намного старше нее и сумела настроить против себя весь автобус.

Каким она была подростком, почти никто не запомнил. Одна из школьных учительниц после ареста Мэрибет признавалась: «Я ничего не могу о ней сказать ни хорошего, ни плохого. Насколько я помню, она ничего из себя не представляла» [197].

Самая обычная девушка. Одевалась непритязательно. С плохими компаниями не связывалась, проблем не создавала. Популярной не была, но и презрения не вызывала. Незаметная. Кто-то из одноклассников припоминал, что у нее был скверный характер, что она любила приврать и сочиняла какие-то невероятные истории, набивая себе цену. А так – обычная ученица, получившая в 1961 году школьный аттестат, в котором ее имя сопровождалось единственным комментарием: «Неуравновешенная».

Мэрибет подумывала о поступлении в колледж, но средний балл ее аттестата оставлял желать лучшего. Она сменила не одну подсобную работу и в конце концов стала санитаркой в одной из городских больниц. Замуж она вышла за Джо Тиннинга, который, как и ее отец, был простым рабочим на заводе «Дженерал электрик».

За первые пять лет брака у них родились двое детей, Барбара и Джозеф. По воспоминаниям знакомых, жили они в двухквартирном доме рядом с заводом и еле сводили концы с концами, но при этом казались счастливой семьей. Многие друзья и соседи считали Мэрибет странной, хотя и не могли объяснить почему, но все соглашались, что о детях она действительно заботилась. Они всегда были ухоженными, хорошо одетыми и производили впечатление малышей, растущих в любви и безопасности.

В 1971 году, когда Мэрибет ждала третьего ребенка и была на седьмом месяце, ее отец скоропостижно скончался от сердечного приступа прямо на заводе, на своем рабочем месте. Мэрибет очень тяжело переживала его смерть, на похоронах безутешно рыдала. Через десять недель, 26 декабря, у нее родился третий ребенок – дочь, которую они с мужем назвали Дженнифер. Однако неделю спустя младенец умер от менингита. По словам медсестер, реакция у Мэрибет была «странной». Она оставалась в постели и баюкала ребенка, накрывшись вместе с ним простыней. Вела она себя как-то заторможенно. Медсестры понимали, что такое поведение – тревожный звоночек, но в те времена, в отличие от нынешних, никакого лечения в таких случаях не проводилось. На похоронах Мэрибет казалась безучастной и не плакала.

По всей вероятности, человеческое сочувствие и поддержка так глубоко запали ей в душу, что именно после этого она и начала убивать своих детей. Через пятнадцать дней после смерти новорожденной дочери Мэрибет Тиннинг обратилась за помощью с двухлетним сыном Джозефом, у которого, по ее словам, случилось что-то вроде припадка, и он перестал дышать. С подозрением на вирусную инфекцию мальчика положили в больницу, где он провел десять дней. Едва он успел выписаться и вернуться домой, Тиннинг в тот же день снова примчалась с ним в больницу – мальчик якобы запутался в простынях, и она нашла его уже посиневшим. На этот раз он был мертв. В заключении о смерти врачи написали: причина не установлена. Предположительно – остановка сердца и дыхания.

В марте 1973 года Тиннинг привезла в больницу четырехлетнюю дочь с жалобами на судороги. Врачи хотели оставить девочку до завтра, но мать настояла, что заберет ее домой. Тем же вечером она вернулась в больницу – дочь была уже без сознания, а через несколько часов умерла. По версии врачей, причиной стал синдром внезапной детской смерти (СВДС), но стопроцентной уверенности в диагнозе у них не было.

Хотя за такой короткий срок Мэрибет потеряла уже троих детей, в ноябре 1973 года она родила четвертого ребенка, мальчика. Через три недели его привезли в больницу мертвым. По словам матери, она нашла его в кроватке без признаков жизни. Врачи не смогли понять, что с ребенком не так, и констатировали смерть от СВДС.

В марте 1975 года у Тиннинг снова родился мальчик. Это был ее пятый ребенок. Через три недели она привезла его в больницу – младенец едва дышал, изо рта и носа у него шла кровь. Врачи диагностировали пневмонию, и он месяц провел в больничной палате. А 2 сентября Мэрибет появилась на пороге отделения неотложной помощи с мертвым малышом на руках. По ее словам, она ехала в машине, положив ребенка на переднее сиденье, и вдруг заметила, что он перестал дышать. Причиной смерти, по версии медиков, стал острый отек легких.

К этому моменту персонал отделения неотложной помощи разделился на два лагеря. Одни глубоко сочувствовали Мэрибет, потрясенные немыслимой трагической утратой: за три года похоронить пятерых детей! Другие уже не могли ее видеть и шарахались каждый раз, когда она появлялась на пороге медучреждения. Господи, почему она просто не перестанет рожать детей?

У Мэрибет была своя теория на этот счет. Словно хвастаясь, она уверяла, что ее дети умирают из-за некоей генетической аномалии. Узнавая об очередной беременности, коллеги ворчали: «Мэрибет опять беременна, хочет убить еще одного ребенка!»

Тиннинги обратились в агентство по усыновлению. Сотрудники прониклись «генетической» историей Мэрибет и помогли быстро усыновить мальчика по имени Майкл, который отправился в новую семью в августе 1978 года. К этому моменту Мэрибет снова ждала ребенка, она была на седьмом месяце.

В октябре 1978 года она родила девочку, которую назвали Мэри Фрэнсис. И уже в январе 1979-го Мэри впервые понадобилась скорая медицинская помощь. А через месяц, 20 февраля, мать приехала в больницу с мертвым младенцем на руках, утверждая, что нашла дочь в кроватке без сознания. Причиной смерти врачи назвали СВДС.

Не теряя времени, Мэрибет снова забеременела и 19 ноября 1979 года родила мальчика Джонатана. В марте 1980-го она привезла его в больницу с жалобами на затрудненное дыхание. Доктора не обнаружили у него никаких проблем и отправили домой. Через несколько дней она принесла сына обратно, он был без сознания. У ребенка отказал мозг, и 24 марта он умер.

После каждой смерти Мэрибет давала душещипательное объявление о похоронах и собирала всех родственников и друзей. Каждый раз, сообщая о рождении ребенка или о его смерти, она оказывалась в центре внимания. «Эти поминки проходили как вечеринки, – рассказывал один из родственников. – Никто там и не думал плакать».

2 марта 1981 года Мэрибет привезла на прием к педиатру приемного сына Майкла без признаков жизни, завернув его в одеяло. По ее словам, она обнаружила малыша утром уже без сознания. Смерть усыновленного ребенка противоречила «генетической» теории и заставляла предполагать немыслимое: а может, на самом деле это мать убивает своих детей?

В августе 1985-го Мэрибет, которой было уже сорок два года, родила девятого ребенка – еще одну девочку, Тэми Линн. Утром 20 декабря младенца нашли в кроватке мертвым. И снова в графе «причина смерти» значилось: «СВДС».

На следующее утро к Тиннингам заглянула соседка – хотела поддержать Мэрибет, которая, как она думала, будет убита горем после смерти новорожденной дочери. Войдя в дом, она застала Джо и Мэрибет на кухне, они безмятежно завтракали, как будто ничего не произошло. После похорон Тэми Линн Мэрибет пригласила всех к себе на поздний завтрак. Она заметно преобразилась. «Мэрибет улыбалась. Ела вместе со всеми, много разговаривала, – свидетельствовала соседка. – Назметно было, что она чем-то расстроена».

Согласно показаниям Сэнди Роу, невестки Мэрибет, когда она встретилась с ней после смерти Тэми Линн, та выглядела как обычно. «Мы поговорили о Рождестве, – вспоминала Роу. – О смерти ребенка она даже не упомянула. Казалось, что ей все равно».

Девять смертей – это уже выходило за всякие рамки. По распоряжению властей провели вскрытие. Оно показало, что девочку задушили.

Мэрибет Тиннинг призналась не во всех преступлениях, а только в убийстве последнего младенца и еще двух детей. Также она призналась, что пыталась отравить мужа. В 1987 году Тиннинг приговорили к пожизненному заключению с правом на условно-досрочное освобождение через двадцать лет. В марте 2007 года ей предстояло первое слушание по вопросу об УДО.[32]

Случай Кристин Фоллинг – еще одна красноречивая иллюстрация делегированного синдрома Мюнхгаузена. Кристин Лаверн Слотер Фоллинг появилась на свет и выросла на севере Флориды, в крайней нищете. Когда она родилась, ее матери было всего шестнадцать, но у нее уже был один ребенок. Отцу Кристин перевалило за шестьдесят пять. Родители быстро сбыли ее с рук, и она жила то у родственников, то в приемных семьях. В детстве она страдала от лишнего веса и эпилепсии, была интеллектуально неразвитой. Друзья помнят, как она убивала кошек – «хотела убедиться, что у них и правда девять жизней». И при этом уверяла, что очень их любит.

Прожив несколько лет в религиозной приемной семье, девятилетняя Кристин стала настолько неуправляемой, что ее отправили в приемник-распределитель для несовершеннолетних. У нее была репутация патологической лгуньи и воровки. Когда подошло время поступать в старшую школу, она начала учиться по специальной программе, рассчитанной на полдня, что позволяло ей во второй половине дня работать.

В четырнадцать лет Кристин вышла замуж за парня, которому было двадцать с небольшим. Брак продлился шесть недель. За это время Кристин отличилась тем, что в приступе ярости запустила в мужа стереосистемой весом почти десять килограммов. За два года, прошедшие после развода, она не меньше пятидесяти раз обращалась в отделение неотложной помощи местной больницы с жалобами на укусы змей, красные пятна, кровоточащие миндалины, вывихи суставов, ушибы, ожоги горячим жиром и вагинальные кровотечения.

В шестнадцать лет, поселившись вместе с матерью, Фоллинг стала искать работу. Она была слишком неразвита, чтобы работать продавцом в магазине, и зарабатывать на жизнь могла, только нянча чужих детей из нищих лачуг по соседству.

25 февраля 1980 года, когда Кристин присматривала за двухлетней Маффин Джонсон, та якобы внезапно перестала дышать. Фоллинг помчалась с девочкой в больницу, где врачи констатировали смерть от энцефалита. А Кристин даже похвалили за правильное оказание первой помощи: она завернула малышку в одеяло и по дороге в больницу пыталась делать ей искусственное дыхание рот в рот.

Через год Кристин работала нянькой у четырехлетнего Джеффри Дэвиса, своего дальнего родственника. Когда Джеффри нашли мертвым, Кристин пояснила, что уложила его спать и даже не заметила, когда он перестал дышать. Причиной смерти назвали миокардит – воспаление сердечной мышцы.

Через три дня Кристин осталась присматривать за двухлетним двоюродным братом Джозефом, родители которого отправились на похороны Джеффри. Джозеф тоже уснул и больше не проснулся. И опять в графе «причина смерти» был указан миокардит, развившийся после вирусной инфекции.

Проверялась версия, что Кристин могла оказаться переносчиком вируса, смертельно опасного для детей, например Коксаки А-8, который передается при физическом контакте, в том числе вместе с фекалиями. Однако никаких следов вируса медики не обнаружили.

Когда были высказаны подозрения, что Кристин могла убивать маленьких подопечных, родственники и соседи тут же встали на ее защиту. Они уверяли, что она очень любит детей, что она заботливая и ласковая няня. Журналисты тогда писали, что в бедных районах Флориды с их повсеместной антисанитарией младенческая смертность – дело обычное.

Следующим работодателем стал семидесятисемилетний Уильям Суиндл, живший в небольшом коттедже и нанявший Кристин Фоллинг вести хозяйство. В первый же день, когда Кристин появилась в его доме, Суиндла нашли мертвым на полу кухни. Власти посчитали, что он умер естественной смертью.

На допросах Кристин заявляла: «Как я это понимаю? Если Бог сделал так, чтобы я через это прошла, значит, есть какая-то причина. Если бы Бог не хотел, чтобы я через все это проходила, Он бы этого не допустил».

Она снова стала нянчить детей. 14 июля 1981 года Фоллинг поехала вместе со сводной сестрой и ее восьмимесячной дочерью Дженнифер в государственный медицинский центр, чтобы сделать ребенку прививку. Когда они выходили после укола, Дженнифер громко плакала на руках у Кристин. По дороге женщины заехали в супермаркет, мать девочки пошла купить подгузники, а Кристин осталась в машине с плачущей малышкой. Но когда мать вернулась, девочка молчала. Они поехали домой, и на полпути Кристин вдруг сказала сестре, что Дженнифер не дышит. Они помчались в больницу, где врачи констатировали смерть девочки.

Когда на похоронах Дженнифер органист заиграл «Дорогие воспоминания»[33], Кристин потеряла сознание. Позже она рассказывала всем, что ребенок умер от болезни «немонии».

Год спустя, 2 июля 1982 года, семнадцатилетняя девушка, уезжая на сутки, оставила на Кристин двухмесячного малыша. По словам Фоллинг, в четыре часа утра она покормила ребенка смесью, и с ним все было в порядке. Однако утром она обнаружила его в кроватке уже мертвым.

Кристин снова оказалась под подозрением. Чтобы проверить, не могло ли ее лекарство от эпилепсии каким-то образом попасть младенцу в желудок, провели вскрытие. Оно показало, что ребенок умер от удушения. Кристин обвинили в убийстве в общей сложности трех человек.

«Я люблю младенцев, – признавалась она. – Не знаю, зачем я все это делала… В шоу по телевизору я видела, как это делается. Но я все делала по-своему. Легко и просто. Никто не слышал, как они кричат. Знаете, я люблю, когда просто, но тут было непросто. Накрываешь лицо одеялом. Потом открываешь лицо. Потом снова натягиваешь на него одеяло… и держишь столько, сколько нужно малышу. Я слышала голос, он говорил: „Убей ребенка“, снова и снова… и так потихоньку. А потом я приходила в себя и понимала, что случилось».

Кристин Фоллинг отбывает пожизненное заключение, но в декабре 2006 она может ходатайствовать об условно-досрочном освобождении.[34]

Очередное прошение об УДО Фоллинг подавала в 2017 году, ей было отказано. Следующая возможность у нее появится в 2024-м.

Сердечно-легочная реанимация.

Каждые два-три года Джонс подает запросы на условно-досрочное освобождение, ни один из них не был удовлетворен. Параллельно ей уже несколько раз выдвигались новые обвинения, выносились новые приговоры, и срок ее заключения продлевался.

Начиная с 2007 года Тиннинг шесть раз подавала прошение об условно-досрочном освобождении, но все они были отклонены. Успехом увенчалась только седьмая попытка, и летом 2018 года Тиннинг вышла на свободу.

Precious Memories (англ.) – традиционная песня в стиле госпел, которую часто исполняют на похоронах.