Черная вдова – тот тип серийной убийцы, который, как нам кажется, мы знаем лучше всего. Женщина, которая очаровывает и соблазняет мужчин, укладывает в постель, выходит за них замуж, а потом убивает – ради денег или имущества. (Оставлю здесь место для вашей шутки.) Эта тема забавляет не только мужчин, дамы тоже смеются, но по другим причинам. Серия убийств, совершенных женщиной, как иронизировала Филлис Чеслер, это «самая запретная фантазия любой женщины и самый страшный кошмар любого мужчины», и тут же задавалась вопросом: «Неужели на земле действительно существуют женщины – серийные убийцы?» [161]

Да, Филлис, существуют. Причем убивают они не только мужчин, но и женщин и детей – как своих, так и чужих. Они убивают знакомых, родственников, братьев и сестер, старых и молодых, клиентов и пациентов, и бывает, что делают это исключительно из корыстных побуждений.

Нам кажется, что черная вдова – это какой-то пережиток прошлого, существо из другой эпохи и другого мира – мира удручающей бедности, невест по почте, заполненных вручную или набранных на печатной машинке бланков для картотек вместо цифровых банков данных; эпохи, когда люди могли менять персональные данные как перчатки. Когда убить было так же просто, как жениться и исчезнуть.

Как тут не вспомнить Белль Ганнесс, которая, живя в Иллинойсе и Индиане, с 1900 по 1906 год отправила на тот свет, предположительно, сорок восемь человек; или о Нэнси Хейзел Досс, арестованной в 1955 году в Талсе, штат Оклахома, и обвиненной в том, что в течение тридцати трех лет, с 1921 по 1954 год, она отравила мышьяком четырех из пяти мужей и подозревалась в отравлении двух родных сестер, матери, двух своих детей, племянника и внука – всего одиннадцати человек.

Нам кажется, что их больше не существует – не те нынче времена… Однако они есть, и в этой главе мы подробно опишем два таких случая: один, произошедший в 1970-е, другой – в 1980-е.

По сути, черная вдова – это подвид серийной убийцы, действующей из меркантильных соображений, женский эквивалент убийцы-гедониста, ценителя комфорта. Термин «черная вдова» в большей степени отражает ее реальный метод – соблазнить мужчину и сделать его уязвимым – чем почерк преступления или личность преступницы. Мотивы у черных вдов могут быть разными, отнюдь не только корыстными; и объектом их интереса становятся не только ухажеры или мужья. На преступление их толкает жажда мести или контроля, а бывает, что и делегированный синдром Мюнхгаузена (о котором мы поговорим ниже). Поскольку движет ими не всегда корысть, но и другие демоны, завладение имуществом жертвы выглядит скорее символом окончательного контроля над ней, а не реализацией меркантильных желаний. Случается, что черные вдовы убивают ради смехотворных сумм.

Точно так же не все женщины-серийницы, преследующие материальные цели, – это черные вдовы. Одни принимают облик ангелов смерти, убивая пациентов, чтобы прибрать к рукам их имущество. Другие вообще не поддаются определению, убивая близких, знакомых и незнакомцев по самым разным причинам.

В сентябре 1976 года брак Стюарта Тейлора, пятидесятилетнего фермера из Северной Каролины, переживал не лучшие времена. Они с женой разъехались и подумывали о разводе. Той же осенью Тейлор отправился навестить дядю и тетю, Монтгомери и Долли Эдвардс. Монтгомери было девяносто четыре года, он болел диабетом в тяжелой форме, из-за чего потерял зрение и лишился ног. У восьмидесятичетырехлетней Долли был рак кишечника, какое-то время назад ей вывели колостому. Заботиться о муже Долли уже не могла, поэтому наняла ухаживать за ним местную женщину, которой платила семьдесят пять долларов в неделю, плюс проживание и питание. Так Стюарт Тейлор познакомился с Велмой Барфилд.

Сорокапятилетняя Велма Тейлору сразу понравилась. Она была вдовой, ее дети, сын Ронни и дочь Ким, уже выросли, обзавелись семьями и воспитывали своих детей. Для бабушки Велма была еще относительно молода и хорошо выглядела, а Тейлор чувствовал себя одиноким и покинутым. Они с Велмой начали встречаться, обычно ходили вместе ужинать или рыбачить по выходным. Так прошло около месяца, а потом Тейлор помирился с женой и перестал оказывать Велме знаки внимания. Казалось, ее это не особенно расстроило – она все понимала и желала ему всего наилучшего.

В январе 1977 года умер Монтгомери, а через месяц, в феврале, скончалась Долли. Велма стала ухаживать за другой пожилой парой, Рекорд и Джоном Генри Ли. Семидесятилетняя Рекорд упала у себя в гараже и сломала ногу. Передвигаться с гипсом ей было тяжело, а восьмидесятилетний Джон не мог обеспечить ей должного ухода. Их дочери искали, кто бы позаботился о престарелых родителях. В местной церкви им посоветовали Велму, которая и переехала в дом Ли, получая за работу пятьдесят долларов в неделю. В июне у Джона Генри Ли начался гастроэнтерит в тяжелой форме, его поместили в отделение интенсивной терапии, где он скончался от остановки сердца. Дочерей настолько впечатлила забота, которой Велма окружала их родителей, что они предложили ей остаться и ухаживать за их матерью.

Тем летом в жизни Велмы снова внезапно появился Стюарт Тейлор. Примирение с женой продлилось восемь месяцев. Семью им сохранить не удалось, они собирались разводиться. Не хочет ли Велма прогуляться, как раньше? Да, конечно. У Стюарта и Велмы начались серьезные отношения; интимные встречи в мотелях они тщательно скрывали от набожных жителей округа Робсон, где все происходило.

Тейлор был фермером, выращивал табак; его первая жена умерла в 1970 году от болезни почек, в браке у них родилось трое детей – две дочери и сын. Овдовев, через полгода Тейлор женился на женщине, которую знал с детства, но спустя шесть месяцев их брак распался. Через несколько лет он женился в третий раз, но и тут семейная жизнь не заладилась, и развод был лишь вопросом времени.

Стюарта Тейлора описывали как человека, в котором энергия бьет через край, который любит жизнь и каждый новый день встречает песней. Он обожал первую жену и тяжело переживал утрату. После неудачного второго брака он совсем упал духом и начинал спиваться. Пятидесятники и баптисты, чьи церкви усеивали эти районы Северной Каролины, как звезды ночное небо, смотрели на пьянство крайне неодобрительно. Велма тоже будет не в восторге – Стюарт это прекрасно понимал. Она хоть и смотрела сквозь пальцы на секс вне брака, но отличалась набожностью, ходила в церковь и не переносила пьянства. Велма считала, что алкоголь открывает душу дьяволу, мол, сделал глоток – увяз по локоток.

Поначалу он скрывал от нее эту слабость, но позднее узнал, что ее предупреждали о его запоях. Тем не менее казалось, она по-прежнему испытывает к нему интерес, и Стюарт не терял надежды. Он ухаживал за Велмой, оказывал ей знаки внимания. Друзья не могли нарадоваться, видя, как Стюарт, человек не самый религиозный, ходил с ней в церковь и на проповеди, посмеиваясь: «Сегодня вечером я встречаюсь со своей христианкой».

В октябре Велма решила, что больше не может ухаживать за Рекорд Ли – слишком много это отнимало времени, и переехала в трейлерный парк, устроившись на работу в местный дом престарелых. Как вспоминал ее сын Ронни, в конце октября мать показала ему помолвочное кольцо с бриллиантом: весной, как только Стюарт оформит развод, они поженятся. Ронни недоумевал. Он хорошо помнил, как из-за пьянства отца у них дома постоянно вспыхивали ожесточенные скандалы. Если она так и не смирилась с тем, что отец пил, как ей могло прийти в голову выйти замуж за Стюарта? Но мать заверила его, что Стюарт с этим справится.

Однако Ронни беспокоило не только это. У матери в прошлом имелись свои скелеты. Велма время от времени подсаживалась на транквилизаторы и болеутоляющие, и окончательно избавиться от зависимости ей так и не удалось. У нее неоднократно случались передозировки, так что и Ронни, и его жене Ким, и его сестре Ким вместе с мужем Деннисом приходилось отвозить ее в отделение неотложной помощи. Был период, когда дочь с зятем оставили Велму пожить у себя и однажды, вернувшись домой, обнаружили ее на полу без сознания – снова передозировка – и со сломанной ключицей (кость торчала наружу). Был и неприятный эпизод с арестом – Велме грозил срок за подделку рецепта. Тогда она отделалась условным приговором, но, вместо того чтобы держаться от греха подальше, она стала подделывать чеки, и ее опять арестовали. Это автоматически повлекло за собой тюремное заключение сроком шесть месяцев. Рассказывала ли она об этом Стюарту? Ронни захотел узнать. Велма посоветовала сыну заниматься своими делами. Стюарт знал, что она пьет таблетки «от нервов». Велма заверила Ронни, что любит Стюарта и собирается с ним жить. Позже она признавалась: «Положа руку на сердце, он мне даже не нравился. Я никогда не ощущала близости с ним. Не понимаю, почему я хотела жить с ним. Иногда дело просто в одиночестве. Хочется, чтобы было с кем поговорить» [162].

Как-то в ноябре Стюарт заехал за Велмой и постучал в ее трейлер, но ответа не получил. Зато услышал доносящиеся изнутри стоны. Попробовал дверь – она оказалась открытой. Войдя, он увидел Велму на кровати в нижнем белье, обмотанную изолентой и с кляпом во рту. Он помог Велме освободиться и вызвал полицию.

Женщина была заметно взволнованна и плакала. По ее словам, утром она встала и пошла принять душ, но, как только вошла в ванную, какой-то мужчина накинул ей на голову полотенце, бросил ее на кровать, связал и засунул в рот кляп. Оставил ее так лежать и ушел.

Следователь Бенсон Филипс, полицейский детектив Ламбертона, был в недоумении. Нападавший ничего не сказал. Не предпринял никаких сексуальных действий. Не бил ее, не душил, не причинил никакого вреда и даже ничего не взял. Признаков взлома не обнаружили. Как он попал внутрь? Велма предположила, что он мог арендовать трейлер до нее и сохранить копии ключей. Но толку от этой информации не было никакого.

Однако, когда детектив услышал, как Стюарт успокаивал Велму и обещал ей, что больше ни одной ночи она не проведет в трейлере, а будет жить с ним в его доме, ему показалось, что это и есть та ниточка, которая может привести к разгадке происшествия. Но он быстро забыл и Велму, и нападение на нее.

Велма собрала вещи и переехала к Стюарту. Конфликты начались почти сразу же. Велма не раз вызванивала дочь или ее мужа, умоляя забрать ее. А потом приезжал Стюарт, извинялся и увозил Велму обратно.

Однажды, вернувшись домой после смены в доме престарелых, Велма застала Стюарта очень расстроенным и злым. Отбывая срок в тюрьме, Велма обзавелась там друзьями, с которыми продолжала переписываться. Часть писем она взяла с собой, переезжая к Стюарту, он нашел их и прочитал. Тогда они сильно поругались. Стюарт обвинил ее в том, что она утаила криминальное прошлое, а Велма – что он роется в ее вещах и читает ее письма. Он ответил, что имеет право знать, с кем хочет связать свою жизнь.

В книге, которую Велма написала в камере смертников, она утверждала, что Стюарт постоянно доставал ее, угрожая рассказать прихожанам церкви про ее криминальное прошлое, и каждый раз, когда они ругались, он не уставал напоминать об этом. Если она когда-то и любила его, то эта любовь умерла, писала Велма, и ей уже никогда не будет хорошо рядом с ним [163].

В декабре все стало еще хуже: Стюарт обнаружил, что Велма взяла у него чек, подделала его подпись и обналичила, получив сто долларов. В своей книге Велма утверждает, что, узнав об этом, Стюарт пришел в ярость и угрожал сдать ее полиции. Она нарушила условия испытательного срока, а это влекло за собой самые серьезные последствия: Велму упрятали бы за решетку. Стюарт сделал вид, что простил ей долг, но она уверяла, что он постоянно попрекал ее и при каждом скандале грозил, что посадит ее.

По свидетельству Алисы, дочери Стюарта, после истории с чеками отец передумал жениться на Велме, хотя они и продолжали жить вместе, а она все так же носила помолвочное кольцо с бриллиантом. Он не планировал с ней расставаться, уверяла дочь, но и жениться на ней не торопился.

Страсти между Стюартом и Велмой продолжали бушевать, они снова и снова ругались и мирились. После каждой ссоры Велма уходила к дочери и ждала, пока Стюарт вернет ее домой.

Во вторник, 31 января 1978 года, Стюарт подвез Велму в город, где ей нужно было получить рецепт. Велма не находила себе места. Тайком от Стюарта она подделала его подпись и обналичила еще один чек, и вскоре по почте должна была прийти выписка из банка. Позднее она вспоминала, что в ожидании рецепта решила купить лак для волос, и, когда проходила через хозяйственный отдел магазина, ей на глаза попался пузырек отравы для муравьев. По ее словам, она всего лишь хотела, чтобы Стюарт заболел и не сразу выздоровел, а она выиграла бы время и успела вернуть деньги на его счет. Из показаний Велмы:

Я хорошо понимала, что хочу сделать. Но не осознавала всей серьезности последствий. Сильнодействующие лекарства, которые я принимала годами, притупили мои мыслительные способности, поэтому, хотя я и понимала, что делаю, но не видела связи между его отравлением и теми страданиями, которые это ему причинит. В тот момент отрава для муравьев и тараканов казалась мне противоядием от невыносимой ситуации. Я была уверена, что это поможет. [164]

Годы приема сильнодействующих лекарств, возможно, могли упростить для Велмы принятие решений, но ее неспособность увидеть «связь между его отравлением и теми страданиями, которые это ему причинит» остается одним из самых распространенных симптомов АРЛ (антисоциального расстройства личности), а именно – отсутствия эмпатии, притом что, по ее словам, она «понимала, что делает». Сам того не зная, Стюарт Тейлор привел в дом психопатку.

Прежде чем отправиться домой, Стюарт и Велма неожиданно нагрянули в гости к Алисе. Она сидела дома – болела гриппом; она была уверена, как расскажет впоследствии, что отец навсегда расстался с Велмой, поэтому очень удивилась, увидев их снова вместе. Но приветливая и заботливая Велма ей всегда нравилась, и она пригласила ее в дом. Алиса недавно родила, все рассматривали фотографии младенца, когда Велма вдруг попросила показать снимок «мертвого» Стюарта, о котором ей рассказывали. Фотографию в шутку сделала Алиса, когда однажды отец уснул на диване, скрестив руки на груди. А потом он как-то обронил, что всегда хотел знать, как будет выглядеть, когда умрет. Тогда Алиса достала фотографию, и все долго смеялись. С тех пор это стало семейной шуткой.

Вечером Стюарт обещал отвезти Велму в Фейетвилл – послушать телепроповедника Рекса Хамбарда, проезжавшего через город в рамках своего «крестового похода». Велма приготовила ужин, и около пяти вечера Стюарт, переодевшись для выхода, сел за стол. За едой он выпил немного пива, она не возражала. Проехав около тридцати километров до Фейетвилла, они вошли в муниципальный зал собраний округа Камберленд, где Хамбард читал проповедь. Но едва началась служба, как Стюарт согнулся пополам от невыносимой боли в животе. Велму он попросил остаться, а сам отправился на парковку и прилег в пикапе.

Как вспоминала Велма, она не могла отделаться от мысли, что отравила человека, а сама сидит на молитвенном собрании. «Господи, что я наделала?» Но это был всего лишь пустой звук. Она не бросилась к Стюарту и не повезла его в больницу. Она сидела, пела и молилась вместе с Рексом.

Когда служба кончилась, Велма обнаружила Стюарта в пикапе – он не мог даже пошевелиться. Боль была такая, что ей пришлось самой сесть за руль. По дороге домой у Стюарта началась рвота, и они остановились. По словам Велмы, она уговаривала Стюарта поехать в больницу, но он отказался. Среди ночи она позвонила Алисе и сообщила, что отец очень болен и она за ним ухаживает. И что это похоже на тот же грипп, каким болеет Алиса.

На следующее утро к ним зашел Сонни Джонсон, друг и сосед Стюарта. Два дня назад, в понедельник, они вместе ходили осматривать табачные грядки. Сонни знал Стюарта почти сорок лет, и на здоровье тот никогда не жаловался, а сейчас изможденный вид друга его неприятно удивил – выглядел он ужасно. Сонни предложил поухаживать за свиньями Стюарта, пока тот не оправится от гриппа. Алиса продолжала названивать. Велма заверяла ее, что, хотя лучше отцу не стало, беспокоиться не стоит – она о нем позаботится. Алиса, сама прикованная болезнью к постели, выдохнула с облегчением.

В четверг Велма наконец привезла Стюарта в отделение неотложной помощи больницы в Ламбертоне. Его мучили боли в груди, желудке и руках, он был сильно обезвожен, давление упало. На вопрос, чем он болел, Велма ответила, что он практически здоров, если не считать запоев. Врач диагностировал Стюарту гастрит, вызванный неумеренным пьянством, хотя тот и уверял, что в последнее время к алкоголю не прикасался. Ему прописали «Майланту»[27] и обильное питье, а Велме сказали, что его можно забрать домой. Казалось, ему стало лучше. Позднее Велма настаивала, что, когда они приехали домой, от прописанного врачом лекарства Стюарту становилось только хуже. Прошел день, и к вечеру пятницы ему было уже настолько плохо, что пришлось вызвать скорую и снова отвезти его в отделение неотложной помощи, где он почти сразу же скончался.

Очевидцы же рассказывали другую версию событий. Сонни Джонсон, видевший Стюарта накануне того дня, когда Велма в первый раз отвезла его в отделение неотложной помощи, вспоминал, что друг сидел на кровати и курил сигарету. По словам Алисы, в пятницу Велма заверила ее, что Стюарту намного лучше. Он уже садится и сам ходит в уборную. Более того, ему настолько полегчало, что он попросил Велму приготовить его любимое блюдо – рагу из устриц, – и она собиралась заскочить за ними в Ламбертон. Алиса немного успокоилась. Если отец просит приготовить любимое блюдо, значит, ему действительно лучше [165].

Однако уже вечером Велма позвонила другому соседу, Джону Макферсону, и сказала, что Стюарту срочно нужна помощь. Через пять минут Макферсон был у них и застал Стюарта в постели на простынях, покрытых фекалиями. Он стонал и корчился от боли и даже не мог объяснить, что у него болит. Велма поставила вокруг кровати кухонные стулья, чтобы он не скатился на пол.

Поздно вечером в пятницу, через час после прибытия в больницу, Стюарт Тейлор скончался. Ему было пятьдесят шесть лет, он никогда не жаловался на здоровье. Его детей, приехавших в больницу, внезапная смерть отца ошеломила. Врач предложил провести вскрытие; принимая решение, семья посоветовалась с Велмой. Та согласилась, что так будет правильно.

В субботу полицейского детектива Ламбертона Бенсона Филипса разбудил телефонный звонок. Было полшестого утра. Звонила женщина, казалось, в состоянии пьяной истерики. Она утверждала, что накануне вечером произошло убийство и что «кто-то должен ее остановить». Звучало все это не очень вразумительно. Филипс пытался убедить ее, что, если бы произошло убийство, его бы вызвали, и предложил перезвонить ему на работу чуть позже, когда она успокоится и сможет рассказать все более детально. Придя в участок и убедившись, что никто никого не убивал, Филипс решил, что это была чья-то пьяная шутка, и больше он эту шутницу не услышит. Каково же было его изумление, когда женщина ему все-таки перезвонила.

Она уже протрезвела и собралась с мыслями. Немного помявшись, она заявила, что Стюарта Тейлора убила его сожительница Велма Барфилд. Более того, таким же точно образом Велма убила и свою мать. Однако когда Филипс поинтересовался, чем она может это доказать, женщина ничего не смогла ответить. Филипс в раздражении спросил, откуда она все это знает, и с удивлением услышал, что она сестра Велмы.

Филипсу ничего не оставалось, кроме как позвонить в больницу и самому убедиться, что в пятницу вечером Стюарт Тейлор действительно умер и что будет проведено вскрытие, которое запросили родственники. Филипс сделал себе пометку проверить информацию, хотя это и выходило за рамки его полномочий. Пройдет еще несколько недель, прежде чем он установит связь между Велмой Барфилд и странным нападением в трейлерном парке, которым он занимался тремя месяцами ранее.

Результаты вскрытия ожидались через несколько недель. А тем временем дети Велмы и Стюарта вместе переживали утрату. Они были тронуты той заботой, которой Велма окружала больного, и ее искренним горем. В день похорон они привезли Велму в дом Стюарта, чтобы она забрала свои вещи, и спросили, не хочет ли она оставить что-нибудь из его вещей на память. Со слезами на глазах Велма попросила только обручальное кольцо, которое Стюарт купил вместе с кольцом для помолвки. Его родные обняли Велму и дали ей четыреста долларов в знак расположения и благодарности за заботу, которую она подарила Стюарту.

Первые результаты вскрытия показали наличие гастроэнтерита – острого воспаления желудка и кишечника. Однако умереть от этого Тейлор никак не мог – он был слишком здоров для своего возраста. Озадаченный результатами, врач решил разобраться с этим странным случаем. Он взял образцы тканей из внутренних органов Тейлора и сохранил их, отдав тело для погребения. На следующий день, изучая образцы, он заметил патологию тканей печени и отправил их Пейджу Хадсону, главному судмедэксперту штата Северная Каролина, для более глубокого анализа.

Пейдж Хадсон сразу же отметил следы мышьяка в тканях печени. Через несколько дней экспертиза подтвердила, что в образцах тканей Стюарта Тейлора присутствуют значительные дозы мышьяка. Более неподходящего места, чем Северная Каролина, для отравления мышьяком Велме трудно было бы найти: здесь отмечался самый высокий в США уровень смертей от мышьяка – в результате как убийств, так и самоубийств. С 1971 года, когда начал вестись учет, было зафиксировано шестнадцать случаев смертельного отравления мышьяком, в основном это были убийства [166]. Максимальное число за год – шесть смертей. Северная Каролина специализировалась на сельском хозяйстве, и мышьяк, входивший в состав пестицидов, был легко доступен – он свободно продавался в розничных магазинах.

Особую проблему создавал крысиный яд марки «Синглетери» (Singletary), выпускавшийся в виде прозрачной жидкости без вкуса и запаха. В 1976 году комитет по контролю за пестицидами пытался его запретить, но все, что ему удалось, это ввести в действие смягченную версию закона о продаже мышьяка, принятого в Великобритании сто тридцать лет назад. Отныне, согласно закону, всех покупателей «Синглетери» в Северной Каролине полагалось регистрировать, но при этом документов, удостоверяющих личность, никто у них не требовал. Многие владельцы загородных магазинов, торговавших крысиным ядом, даже не слышали о новых правилах, вступивших в силу в 1977 году. Да и помимо «Синглетери» производилось немало химикатов на основе мышьяка, не имевших ни вкуса, ни запаха и прозрачных на вид, как, например, средство от муравьев «Терро» (Terro), которое продавалось чуть ли не в каждой аптеке и хозяйственной лавке и не подпадало под действие закона. Именно за него 31 января, ожидая рецепта и заглянув в хозяйственный отдел, Велма выложила шестьдесят центов.

К началу марта о результатах вскрытия семье все еще не сообщили. Но информация уже легла на стол окружному прокурору округа Робсон Джо Фриману Бритту. Пейдж Хадсон прочитал Джо Бритту экспресс-курс по ядам, содержащим мышьяк, отметив, что по его опыту такие отравители часто совершают по несколько преступлений, оставаясь непойманными.

Джо Бритт собрал следователей из департамента шерифа округа Робсон, занимающихся убийствами. С одним из них уже вышел на связь Бенсон Филипс, рассказав о звонившей в полшестого утра женщине, уверявшей, что Велма Барфилд убила не только Стюарта Тейлора, но и свою мать, Лилли Буллард. Тут все друг друга знали – в сельских районах это обычное явление.

Нашелся следователь, который хорошо знал и Велму, и ее семью, в том числе мать, и ее первого мужа, Томаса. Был он знаком и со Стюартом Тейлором, хотя и не знал, в каких они с Велмой отношениях. Он вспомнил, что первый муж Велмы погиб во время пожара, а затем она снова вышла замуж в Фейетвилле, но что случилось со вторым супругом, он был не в курсе.

С Велмой его свел другой случай. Прошлым летом незадолго до своей смерти ему позвонил Джон Генри Ли, человек преклонных лет, и сообщил, что у него каким-то образом украли чек на предъявителя и обманным путем обналичили его. Навестив их дома, следователь с удивлением узнал, что Велма работает у них сиделкой. Подозрение детектива сразу пало на нее, но и Джон, и его жена Рекорд в один голос уверяли: быть такого не может, чтобы она украла чек! Велма – благочестивая христианка, не пропускающая ни одной службы. Но больше никаких зацепок не было.

Еще один следователь был знаком с сыном пожилой пары Монтгомери и Долли Эдвардс, которые умерли с разницей в месяц. От Эдвардса-младшего следствие узнало, что Велма работала сиделкой и в доме его родителей. Едва потянули за эти ниточки, как клубок начал распутываться.

Прошло несколько дней, и в руках следователей оказались свидетельства о смерти Стюарта Тейлора, Лилли Буллард, Долли и Монтгомери Эдвардсов и Джона Генри Ли. «Когда мы разложили их на столе, – рассказывал позднее Бритт, – словно сошлись все карточные масти: гастроэнтерит, гастроэнтерит, гастроэнтерит…» [167] Позже в число вероятных жертв Велмы включили также ее второго мужа, Дженнингса Барфилда.

«Господа, полагаю, перед нами серийная убийца», – сказал тогда Бритт.

Уроженка Северной Каролины, Марджи Велма Барфилд выросла в так называемом хлопково-табачном поясе, в одном из округов между Фейетвиллем и Ламбертоном. Она родилась 29 октября 1932 года – дитя Великой депрессии. Ее отцу, фермеру Мерфи Булларду, который выращивал хлопок и табак, был тогда двадцать один год, а матери, Лилли, двадцать два. У Велмы был старший брат Олив, родившийся двумя годами ранее. Жили они без электричества и водопровода. Воду черпали из колодца, вырытого сразу за кухней; в нем же, опуская на прохладное дно в ведрах, хранили в летнюю жару масло и молоко. Уборной не было – по нужде ходили в лес. Купались и стирали одежду в огромных оцинкованных тазах, которые висели на стене, когда не использовались. Всё как в сериале «Деревенщина в Беверли-Хиллз»[28] (Beverly Hillbillies) до того, как Джед нашел нефть, ну и без закадрового смеха. Но в те времена тут так жили все. Линии электропередачи добрались в этот уголок округа Камберленд только после Второй мировой войны.

У Мерфи был свой участок земли, так что даже в разгар Депрессии ему какое-то время удавалось держаться на плаву, содержать семью и поддерживать стареющих родителей. Но цены на хлопок падали, и в конце концов Мерфи, как и многим деревенским жителям, пришлось искать работу на городских предприятиях. Он поступил на текстильную фабрику в Фейетвилле, где ремонтировал ткацкие станки. Каждый день он отправлялся на фабрику, вечером отсыпался, вставал на рассвете, чтобы поработать на ферме, и снова ехал на фабрику. Семья год от года разрасталась. В течение пятнадцати лет, уже после Олива и Велмы, Лилли родила еще семерых детей: пятерых сыновей и двух дочерей.

Мерфи знали как хорошего соседа, человека дружелюбного и готового протянуть руку помощи любому, кто в этом нуждался. Если кто-то болел и не мог собрать урожай, Мерфи никогда не отказывался помочь. У него всегда можно было одолжить сельскохозяйственный инвентарь. Однако в семье его знали совершенно с другой стороны. Дома он был тираном, несдержанным и крайне агрессивным. Стоило ему увидеть вещь не на своем месте или что-то сделанное не так, как он хотел, рукоприкладства было не избежать, причем иногда доставалось тому, кто просто оказывался рядом. Он избивал детей ремнем, но, по их рассказам, в ход могло пойти все, что попадалось под руку. Выпивал Мерфи редко, но если напивался, то совсем зверел и терял контроль над собой.

Оливу, как старшему сыну, часто приходилось принимать удар на себя, а Лилли старалась делать все возможное, чтобы защитить его, иногда беря на себя вину за его оплошности или проступки. Велма очень обижалась на мать, видя, что та больше дорожит Оливом, да еще и защищает его иногда в ущерб Велме. Возмущала ее и покорность матери, которая безропотно терпела побои. Велма же и Олив, несмотря на угрозу расправы, могли надерзить отцу. С каждым новым ударом, полученным от отца, она, наоборот, только сильнее обижалась на мать.

Ночуя в одной спальне с родителями, Велма иногда просыпалась от болезненных стонов матери и видела, как отец выкручивает ей руки или стискивает пальцы. Но в своей книге она напишет: «Папа ее не бил».

«Мама не умела постоять за себя», – рассказывала Велма. Свое детство она подытоживала четырьмя словами: «Я жила в страхе». [168]

Но было и много хорошего. По воскресеньям Мерфи играл с детьми в бейсбол на заднем дворе, порой они заигрывались до темноты. Иногда устраивали пикники или ходили всей семьей на пруд неподалеку. Отец всех их научил плавать.

Как вспоминала Велма, отец тоже бывал в хорошем настроении, и лет в десять-одиннадцать она очень тянулась к нему. Он называл ее «лапочка» и «моя сладенькая», иногда сажал к себе на колени и обнимал, и она так любила эти моменты близости и теплоты. Вспоминая об отце уже в камере смертников, Велма призналась, что впервые в жизни смогла осознать, как много он для нее значил.

Самое счастливое воспоминание в ее жизни – когда отец просто так купил ей розовое платье, от которого она не могла оторваться в витрине магазина. Она помнила, с каким нетерпением ждала, когда они вернутся домой и она покажет платье маме, но Лилли все испортила, недовольно пробурчав, что его будет трудно гладить.

В семь лет Велма пошла в школу. Дети из более обеспеченных семей смеялись над ней: они брали в школу бутерброды с покупным хлебом и магазинное печенье на сладкое, а Велме давали с собой ломоть черного домашнего хлеба с куском мяса или колбасы и домашнее печенье. Ей приходилось съедать обед в одиночестве. Одевалась она тоже убого. Новые туфли ей покупали только в начале года, исходя из соображений практичности, а не красоты. Велма начала таскать мелочь из отцовских брюк, покупать сладости и есть их на глазах у других детей, поддразнивая их. Однажды она украла восемьдесят долларов – по тем временам огромную сумму – у старика, жившего в домишке по соседству с родственниками, у которых она гостила. Часть денег у нее потом нашли, но Велма настаивала, что он сам отдал их ей на хранение. Мерфи всыпал ей ремня, после чего Велма либо завязала с воровством, либо научилась делать это так, чтобы ее больше не ловили.

Учителя жаловались, что Велма была слишком вспыльчивой, легко возбудимой. Она часто обижалась, если что-то шло не так, как ей хотелось. Она думала, что в школе спрячется от домашних проблем, а вместо этого проблем только прибавилось. Но дома было еще хуже. По средам Мерфи забирал Велму из школы в обед, и она до вечера вручную стирала белье на всю семью.

В старших классах выяснилось, что Велма хорошо играет в баскетбол, и ей предложили место в команде, а это значило, что придется оставаться на тренировки после уроков. Мать была против: никакого баскетбола, Велма нужна ей дома, чтобы помогать с младшими детьми. У Велмы появился еще один повод обижаться на мать.

Когда ей исполнилось тринадцать, семья переехала в дом побольше в том самом округе Робсон, который через сорок лет вынесет Велме смертный приговор. Примерно тогда же, как призналась Велма, ее изнасиловал отец. Однажды она вернулась домой из школы и прилегла, потому что плохо себя чувствовала, а мать хозяйничала во дворе. Отец вошел в комнату и, не сказав ни слова, изнасиловал ее. Она также вспоминала, что он ласкал ее каждый раз, когда они всей семьей ходили купаться.

Долгие годы Велма не решалась признаться в этом. После ареста она описывала эксперту-психиатру, как однажды отец забрался голым к ней в постель, но кто-то вошел в дом, и он ретировался, не успев закончить начатое. Рассказать об этом она смогла только на пороге смерти. И отмечала, что тогда стала еще больше обижаться на мать. «Я очень злилась на нее, – признавалась Велма. – Не могла понять, почему она не может нас защитить. Мне, ребенку, это было совершенно непонятно».

Велма писала, что, спускаясь в тот вечер к ужину, чувствовала себя «грязной и мерзкой», а отца ненавидела так же сильно, как и любила его. «У меня были очень смешанные чувства, которых я стыдилась. Я ничего не могла рассказать ни сестрам, ни братьям – разве можно было признаться, что любишь отца, который такое с тобой сделал?» [169]

Истории почти всех серийных убийц начинаются с трагического детства, полного отчаяния. У Велмы в этом смысле детство было типичным – с фактами физического и сексуального насилия. Защищаясь от реальности, ее психика переносила гнев, который вызывал у нее отец, на Лилли, слишком покорно, как она считала, принимавшую жестокое обращение Мерфи. Это переворачивало ее эмоции с ног на голову: гнев и ненависть, которые внушал ей отец, она подменяла мнимой любовью и привязанностью, которые в ее понимании она должна была к нему испытывать. Вплоть до смерти отца у нее с ним, казалось, были хорошие, теплые отношения, она навещала его и привозила своих детей к деду – тому самому человеку, который избивал и насиловал ее. Гнев и агрессию она научилась перенаправлять в другое русло.

За своего школьного друга и соседа Томаса Берка Велма вышла замуж в семнадцать лет. Это было в декабре 1949 года, когда она еще училась в одиннадцатом классе. Сбежав вдвоем из дому, они отправились в Южную Каролину, где тайком поженились и уже потом поставили в известность Мерфи и Лилли. Им за это, конечно, досталось, но со временем родители смирились. Велма и Томас бросили школу и через какое-то время переехали к Оливу, который незадолго до этого женился. Томас устроился водителем, развозил на грузовике газированную воду.

Через два года, в 1951-м, у них родился первенец. Велма назвала сына Рональдом Томасом, но все называли его Ронни. Ей было девятнадцать. Еще через два года родилась дочь Ким. По общему мнению, Велма была горячо любящей матерью, которая делала все возможное, чтобы у ее детей было нормальное детство, не такое, как у нее. Они не знали побоев и криков, были окружены любовью и лаской. По вечерам Велма им читала. Они с Томасом стали прихожанами баптистской церкви, Велма аккуратно посещала службы, не пропуская ни одной, и обычно брала с собой детей.

Могло показаться, что Велма даже слишком привязана к детям. Однажды, когда они с Томасом уехали отдохнуть на несколько дней, оставив детей с его родителями, уже к концу второго дня Велма буквально задыхалась от тревоги. Она настояла, чтобы они собрали вещи и на следующий день помчались обратно. Приехали поздно вечером, разбудили родителей Томаса, забрали детей и среди ночи привезли их домой. Только вернувшись к детям, она успокоилась.

Когда Ронни перешел в третий класс, Томас начал неплохо зарабатывать. Семья переехала в городок Парктон и поселилась в новом большом доме, где детям было где развернуться. Жили они через дорогу от баптистской церкви, так что церковные интересы занимали все больше места в их жизни. Велма стала преподавать в воскресной школе, давала уроки Библии, а Томас прислуживал в церкви.

Они всё делали вместе. Ходили в кино, на пляж, играли в боулинг и мини-гольф. Велма любила играть с детьми в баскетбол, а летом по выходным они посещали сельские ярмарки или ездили на побережье отдыхать на пляже.

Ронни был очень привязан к матери. Когда он пошел в школу, она провела с ним весь первый день – ему еще нужно было научиться обходиться без нее. Она всегда вызывалась помочь с пикниками или поездками всем классом. «Не скажу, что я был маменькиным сынком, – признавался Ронни впоследствии, – но недалеко от него ушел. Я любил мать больше жизни. Это была любовь-обожание».

А вот Ким была больше привязана к отцу, ходила за ним хвостиком. Томас охотно брал ее с собой, уходя по делам. Смотрел с ней ее любимые передачи, усадив себе на колени. Она обожала своего веселого папочку, который всегда знал, как ее рассмешить.

Велма и Томас были идеальной парой, у них была идеальная семья: ни подводных камней, ни зловещих демонов, скребущихся в заднюю дверь. Но вскоре для всех четверых эти дни станут лишь смутным далеким воспоминанием, отголоском ушедшего счастья.

В 1962 году тридцатилетней Велме диагностировали фиброму матки. Ронни было уже двенадцать лет, Ким – десять, больше детей они с мужем не планировали, поэтому Велма последовала советам врачей и сделала гистерэктомию. В Америке это самая распространенная операция, которую проводят женщинам, не считая манипуляций, связанных с беременностью. Гистерэктомия неизбежно влечет за собой менопаузу, но ни Велма, ни Томас не понимали, как повлияют на нее эти гормональные изменения. Очевидно, что они даже не представляли, как это отразится на ее эмоциональном фоне, учитывая, что негативные последствия гистерэктомии чаще наблюдались у женщин ее возраста, чем у женщин постарше.

Велма стала нервной и раздражительной, придиралась к детям и Томасу. Она чувствовала себя подавленной, начала набирать вес. В аптечке появились таблетки для похудения. Она бездумно сорила деньгами и нередко выписывала чеки, даже зная, что на счету не хватит средств, чтобы их покрыть. Когда чеки начинали отклонять, она выкручивалась, восполняя недостающие суммы из сбережений, пока не набежали проценты. От семьи она все это скрывала.

В 1964 году ее стали мучить боли в спине, ей прописали обезболивающие, на которые она быстро подсела.

А Томас тем временем начал регулярно выпивать. Насколько Велма помнила, это произошло году в 65-м, а когда через год умер его отец, стало еще хуже. Он вступил в Международную молодежную палату и после собраний часто выпивал в компании коллег по организации. Велма ненавидела алкоголь. Для нее не существовало понятия «выпить, чтобы расслабиться». Она хорошо помнила, во что алкоголь превращал ее отца. Когда они с Томасом познакомились, в отличие от других парней, он не пил, и это восхищало ее больше всего. А сейчас он напивался в стельку, доползал до дома и отключался на диване.

Велма не давала мужу спуску, вероятно подспудно считая, что так должна была поступать с отцом ее мать. Томаса привлекли к суду за вождение в нетрезвом виде, он потерял работу, пришлось искать другую. Ситуация настолько ухудшилась, что Велма уложила мужа в психиатрическую больницу. Томас выписался через несколько дней, но почти перестал появляться на улице – ему было стыдно. Ситуация выходила из-под контроля, их брак попал в зону турбулентности. Дома бушевали яростные, жестокие скандалы.

Однажды в 1968 году Велма перенесла коллапс, и ей прописали валиум, транквилизатор, легко вызывающий привыкание. Позже она признавалась, что после каждого приема таблеток ощущала, как уходят гнев и злость, переполнявшие ее. В конце концов Велма подсела на коктейль из болеутоляющих и транквилизаторов, включавший элавил, синекван, транксен, тайленол и валиум. Она обращалась к пяти разным врачам, все они выписывали ей одни и те же препараты, не подозревая о существовании друг друга.

Ронни и Ким не понимали, что происходит, но видели, что те счастливые солнечные и беззаботные дни, которые они проводили всей семьей, остались в прошлом.

Утром 19 апреля 1969 года Томас, работавший на текстильной фабрике, вернулся домой после ночной смены. Если верить Велме, он пристроился в кресле с сигаретой и задремал.

Сигарета выпала у него изо рта и покатилась по рубашке. Он загорелся бы, уверяла Велма, если бы она не успела среагировать. «Я схватила зажженную сигарету и потушила ее, а потом выкрикнула: „Знаешь, мне уже все равно! Мне без разницы: хочешь сгореть – давай!“» [170]

По ее словам, Томас кое-как доковылял до кровати и рухнул на нее не раздеваясь. А она тем временем поехала в город – отвезти в прачечную самообслуживания еженедельную стирку. Вернувшись, Велма сразу почувствовала запах дыма. В спальне ничего не было видно – все плавало в густом дыму. Она вызвала пожарных. Но было слишком поздно. Томас задохнулся.

Когда спустя несколько часов Ронни вернулся из школы, он обошел дом, пропахший гарью, и обратил внимание на то, что пожарным пришлось выбивать кухонную дверь топорами. Странно, подумал Ронни. Уходя, мать заперла дверь? Но если она вошла в дом и добралась до задымленной спальни, зачем было пожарным выбивать дверь кухни?

Велма до последнего отрицала, что причастна к гибели мужа. Однако уж очень странно выглядело такое совпадение: сначала она подхватывает и тушит зажженную сигарету, упавшую Томасу на рубашку, когда он уснул, а чуть позже тем же утром он снова закуривает в постели и нечаянно поджигает матрас. За несколько дней до исполнения смертного приговора Ронни спросил Велму, она ли убила отца. Она ответила: «Возможно», – но деталей уже не помнила. Кажется, когда он заснул, она оставила на матрасе то ли горящую сигарету, то ли зажженную спичку, а потом вышла и закрыла за собой дверь.

После смерти Томаса спокойнее дома не стало. За следующие два с половиной года пожары случались еще дважды, один раз Велму ограбили. По каждому случаю страховые компании возмещали Велме убытки. Она уже не могла обходиться без транквилизаторов и, посещая нескольких врачей, у всех получала рецепты. Доставалось и Ронни – мать душила его своим вниманием, а в выпускном классе буквально зациклилась на нем. В школе Ронни у выпускников была традиция – уезжать на выходные в Каролину-Бич и отрываться по полной. Но когда за Ронни заехали друзья и ждали его в машине на улице, Велма начала причитать, что он вырос и бросает ее. Чтобы не расстраивать ее еще больше, Ронни сказал друзьям, чтобы ехали без него, а он останется дома и проведет выходные с матерью.

Велма работала в универмаге. В сентябре 1969 года, месяцев через пять после смерти Томаса, умерла одна из коллег Велмы, Полин Барфилд. Велма хорошо знала ее мужа Дженнингса. Он часто заходил за Полин и болтал с Велмой, пока ждал жену. Пятидесятичетырехлетний Дженнингс, бывший госслужащий, получал пенсию по инвалидности – у него был диабет, эмфизема и больное сердце. Шестеро их с Полин детей выросли и разъехались, с отцом в Фейетвилле жила только его шестнадцатилетняя дочь Нэнси. В какой-то момент одинокий вдовец и одинокая вдова начали встречаться.

Прошло чуть больше года после смерти Томаса, и в июле 70-го Велма объявила, что они с Дженнингсом собираются пожениться. Ронни и Ким эта новость удивила и очень насторожила. Они знали, что у Дженнингса проблемы со здоровьем, а у Велмы – с транквилизаторами. Тем не менее 23 августа 1970 года пара обвенчалась в церкви – такой свадьбы у Велмы, сбежавшей с Томасом из дома, никогда не было. Розовый костюм невесты, розовая шляпка-таблетка и розовые туфли явно напоминали о том розовом платье, которое когда-то в детстве купил ей отец. Розовые цветы и торт с розовой глазурью украшали праздничный стол. Мать Ронни отныне стала Велмой Барфилд – под этим именем она отправится и в камеру смертников.

Велма переехала к Дженнингсу. А свой дом, отремонтированный на страховые выплаты после второго пожара, она сдавала жильцам. Ким перешла в выпускной класс и, чтобы не менять школу, переехала жить к бабушке и дедушке, Лилли и Мерфи. За сестрой последовал и Ронни. Некогда пьяница и скандалист, Мерфи сильно изменился. После страшной аварии, устроенной им в пьяном виде, он одумался. Мерфи стал намного терпимее, и они с Лилли превратились в типичных любящих дедушку и бабушку: девятеро их детей обзавелись своими семьями и подарили им многочисленных внуков.

Между тем Ронни предстояло сделать серьезный выбор. Школу он закончил хорошо, но позволить себе колледж не мог. А стипендии в этой части Северной Каролины были тогда редкостью. Незадолго до свадьбы Велма уговорила Ронни подать документы в вуз, пообещав, что Дженнингс заплатит как минимум за первый семестр. Ронни подал документы, и его приняли в Южно-Каролинский университет. Но когда подошло время платить, оказалось, что у Дженнингса денег нет. Вышло недоразумение. Ронни вернулся к Лилли и Мерфи.

Положение Ронни осложнялось тем, что в 1970 году США продолжали вести войну во Вьетнаме, а Ронни было девятнадцать – как раз призывной возраст. Будь он студентом колледжа, призыв отложили бы, а так его могли отправить на целый год воевать где-нибудь в джунглях. Многие девятнадцатилетние возвращались из Вьетнама в похоронных мешках. Нищее белое отребье и выходцы из черных гетто, которым колледж был не по карману или не по зубам, составили костяк американской армии в войне, в которой, как уже стало очевидно к 1970 году, что-то пошло не так.

Была альтернатива – добровольно поступить на военную службу. Главный минус: отслужить полагалось три года вместо двенадцати месяцев в зоне боевых действий, а преимущество – право самим выбирать, где, в какой части и по какой специальности служить. Это не гарантировало, что вас не отправят во Вьетнам, однако давало гарантию, что, даже оказавшись там, но уже с военной специальностью, вы не застрянете как рядовой пехотинец в какой-нибудь гнилой дыре в лесу и не будете месить грязь на передовой под вражеским огнем, как все салаги. В декабре Ронни записался в армию, решив стать специалистом по безопасности и ожидая весеннего призыва 1971 года.

Тем временем Велма и Дженнингс начали понимать, какую ошибку совершили. Примерно через месяц после свадьбы, когда Ронни пришлось отказаться от университета, Велма впервые перестаралась с болеутоляющими. Дженнингс повез жену в больницу, но, когда узнал, что это передозировка, отвез к ее родителям и высадил из машины, сказав Лилли, что он с ней не справляется. Хватит с него и своих болезней.

Ронни посоветовал матери контролировать прием лекарств, если она хочет сохранить брак. Несколько дней спустя Дженнингс приехал и забрал жену домой. А вскоре ему позвонил его лечащий врач и сказал, что Велма выпрашивает рецепты и бесконтрольно пьет таблетки.

В ноябре после второй передозировки Велма снова попала в больницу. Нэнси, дочь Дженнингса, рассказывала Ронни, что Велма все время находилась под кайфом, с трудом передвигалась по дому, падала и не всегда могла говорить. От нее пытались прятать таблетки, но она везде делала заначки. Нэнси переживала за здоровье отца. Это Велма должна была заботиться о больном Дженнингсе, а не наоборот.

В феврале 1971 года ее госпитализировали после третьей передозировки. Когда Ронни навестил мать в больнице, она сказала ему, что это замужество было ошибкой. Диабетик Дженнингс и не думал сидеть на диете, а ухаживать за мужем-инвалидом не входило в ее планы.

Дженнингс тоже понимал, что так больше продолжаться не может. В пятницу, 19 марта, он заехал к сыну и позвонил от него своему адвокату. Они договорились встретиться в понедельник и обсудить детали развода.

Согласно показаниям Велмы, их с Дженнингсом жизнь становилась все невыносимее. Она должна была заботиться о нем, а он упорно игнорировал указания врачей и не соблюдал диету. По ее словам, чем больше он упрямился, тем активнее она налегала на транквилизаторы. И в конце концов стала задаваться вопросом, зачем она вообще вышла за него замуж. Она писала:

С каждым днем становилось только хуже. Терпеть уже не было сил. Хотелось избавиться от этих тисков. Я просто не выдержала. И купила бутылку отравы для муравьев и тараканов. [171]

Велма настаивала: она просто хотела, чтобы он немного помучился. «Он еще пожалеет, что я с ним столько натерпелась, – рассуждала она, – и больше не будет так поступать».

В понедельник на встречу с адвокатом Дженнингс не пришел. Он умер в воскресенье утром, в больнице, куда Велма привезла его с жалобами на сильные боли в животе и рвоту. В книге Велма признавалась: ей удалось убедить себя, что Дженнингс умер не от яда, который она ему дала, а потому, что был слабым и больным и у него отказали легкие. Если Дженнингс действительно ее первая жертва, отметим, что в ее рассказе нет ни малейшего намека на то, что творилось у нее в голове, когда она переступала последнюю черту, отделяющую от убийства. Словно все ее существо было запрограммировано на убийство и уже готово к нему. От «я просто не выдержала» она сразу переходит к «я купила бутылку отравы для муравьев и тараканов». Переходит не задумываясь, не пытаясь разобраться, что она делает, не вспоминая последние секунды, когда еще держала в руках отравленное блюдо или напиток, приготовленные для него, когда еще можно было все пролить на пол или даже выбить у него из рук, пока он не поднес их ко рту, пока еще не стало слишком поздно.

Ничего.

«Я купила бутылку отравы для муравьев и тараканов» – вот и весь ход ее мыслей, который она раскрывает перед нами. И это то, что, несомненно, делает ее психопатом, в отличие, надеюсь, от всех нас.

На похороны мужа Велма не пришла – она была слишком накачана транквилизаторами. После похорон она переехала к родителям, где продолжали жить Ронни и Ким. Ронни предстояло отправиться в Форт-Джексон, недалеко от Колумбии, Южная Каролина, и получить там базовую военную подготовку. Велма слегла в постель и умоляла Ронни остаться. Он, конечно, уехал и, пока находился в Форт-Джексоне, Велма проведывала его каждые выходные. Ронни был единственным новобранцем в подразделении, которого так часто навещали.

В середине июня Велма и Ким вернулись в свой дом, уже дважды пострадавший от пожара. Пройдя базовую подготовку, в июле Ронни отправлялся в Форт-Девенс, штат Массачусетс, в школу армейской службы безопасности. Пока он гостил дома, Велма, казалось, пришла в норму, но стоило ему уехать, как ее состояние сразу ухудшилось.

Велма хотела, чтобы Ронни демобилизовали по семейным обстоятельствам. В его часть пришло письмо от лечащего врача Велмы с описанием ее тяжелого состояния после смерти мужа и ухода сына в армию. Он просил демобилизовать Ронни, чтобы тот мог вернуться домой и заботиться о матери и сестре. В просьбе было отказано.

Велма вернулась в тот же универмаг, где работала до второго замужества. На работу она часто не являлась. Счета от врачей и из аптек только росли. Чтобы расплатиться с долгами, она взяла в банке кредит на восемьсот долларов, а через месяц подала заявление в полицию о краже со взломом. В заявлении она указала, что воры унесли деньги, которые она брала в банке, а также кое-что из обуви и одежды Ронни, и написала заявление о страховом возмещении убытков. Ее эмоциональная нестабильность сказывалась и на работе. Она так грубо обращалась с покупателями, что ее перевели из торгового зала на склад маркировать ценники.

14 октября 1971 года Велма попросила Ким отвезти ее в город – она хотела поискать какие-то варианты работы. Так вышло, что им пришлось задержаться дольше, чем они планировали. Вернувшись домой, они еще издали увидели несколько пожарных машин. В доме снова что-то загорелось, уже в третий раз. Ронни получил срочный отпуск и помчался к матери.

Велма с дочерью снова переехали к Лилли и Мерфи. Приехав домой, Ронни пообещал матери приложить все усилия, чтобы добиться увольнения в запас по семейным обстоятельствам, и начал собирать медицинские справки и необходимые документы. Велму тем временем уволили с работы. Она не справлялась со своими обязанностями даже на складе. А Ронни не покидала тревога: с чем связаны эти пожары и взлом? Может, кто-то подбирается к его матери?

Когда Ронни гостил дома, он познакомился с Ким, двоюродной сестрой своего школьного приятеля. Они стали встречаться. Отношения быстро переросли в серьезные чувства. Провожая Ронни в Форт-Девенс, девушка обещала ему писать. Тем временем сестра Ронни переехала к дяде Джимми, который предложил ей работу по обслуживанию торговых автоматов. И Ким, и Ронни регулярно поддерживали Велму деньгами.

А плохие новости, которые принесла осень, все не заканчивались. В январе Ронни должны были отправить во Вьетнам. Велма впала в истерическое состояние. Командир части, в которой служил Ронни, удовлетворил его просьбу об увольнении в запас по семейным обстоятельствам, но нужно было дождаться подтверждения сверху.

Приехав проведать родных на Рождество, Ронни застал дома мрачную атмосферу: дела шли неважно не только у Велмы, но и у деда. Мерфи страдал от болезни легких, но точного диагноза врачи так и не поставили, и он просто угасал. На попечении Лилли теперь оказались и больной муж, и Велма, которая иногда принимала столько лекарств, что целыми днями не могла встать с постели. Единственное, что радовало Ронни в этот приезд домой, это свидания со своей девушкой.

Ронни вернулся в часть, и состояние Велмы сразу ухудшилось. Она опять напилась таблеток, и ее увезли на скорой помощи. Психиатрам в больнице она сказала, что хотела покончить с собой, потому что не переживет, если сын погибнет во Вьетнаме.

Отправку Ронни на войну отложили до тех пор, пока не будет рассмотрено его заявление об увольнении. В марте пришел ответ. Его просьбу отклонили, но и во Вьетнам он не поедет. Его направят в армейскую службу безопасности в Форт-Брэгге, недалеко от Фейетвилла. Он будет рядом с домом.

Больше хороших новостей не было. Мерфи диагностировали рак легких, его состояние быстро ухудшалось, и 15 апреля 1972 года он умер. Велму, судя по всему, потрясла смерть отца. Много лет спустя она скажет: «Я научилась любить его с той же силой, с какой когда-то ненавидела. Он хорошо ладил с моими детьми. Думаю, он пытался дать внукам то, что не смог дать нам».

Той же весной у Велмы отобрали дом. Она пропустила несколько ежемесячных платежей по ипотеке, поэтому банк конфисковал дом и продал его с аукциона. Велма устроилась на работу на текстильную фабрику, но очень скоро, после очередной передозировки и трех недель в больнице, ее уволили.

Проходя службу в Форт-Брэгге, Ронни мог часто видеться с Ким. Летом 1972 года они решили пожениться. Но матери он сказал об этом только в ноябре. Для Велмы это был удар. Предательство. Она разразилась слезами. «Главной женщиной в твоей жизни всегда была я», – сказала она Ронни.

А вот сама она скрывала от Ронни отношения с шестидесятидевятилетним мужчиной, с которым познакомилась в больнице после очередной передозировки. Эл Смит, бывший строитель, страдал от алкоголизма. Они начали встречаться и в конце концов стали жить вместе. Точно так же, как это было с Дженнингсом и как будет со Стюартом, Велма брала Эла с собой на церковные службы и проповеди, пытаясь отбить у него охоту к выпивке. Но между собой они не ладили, ругались и даже дрались. Когда Ронни наконец узнал про Эла Смита, выбор матери его удивил и одобрения не вызвал. Это было такое же саморазрушение, как и ее зависимость от лекарств.

В декабре 1972 года Ронни пришлось огорчить мать: он думал, что так и будет служить в Форт-Брэгге, но оказалось, что в марте его переводят в Германию. В феврале они с Ким быстро поженятся, а весной Ким, получавшая в Мэрилендском университете профессию учителя начальной школы, в рамках программы повышения квалификации сможет приехать к нему в Германию.

Реакция Велмы была предсказуемой: передозировка и, как следствие, кома. Когда Ронни пришел навестить ее в больнице, она дышала через аппарат искусственной вентиляции легких. Никто не знал, дотянет ли она до утра. Но она выжила. На свадьбе Ронни и Ким в феврале 1973 года Велма была абсолютно трезвой и вменяемой, по крайней мере, в тот день. Тогда же, в феврале, она переехала в дом матери и стала жить с ней.

Ронни обжаловал отказ об увольнении в запас по семейным обстоятельствам и подал новое заявление, снабдив его медицинскими справками, подтверждающими ухудшение состояния Велмы. В марте его отправку в Германию отложили до принятия решения.

Не успел Ронни обрадовать мать, как ей уже было чем его огорошить. Ее арестовали за попытку воспользоваться поддельным рецептом, и 3 апреля она признала свою вину. Велму приговорили к шести месяцам заключения с отсрочкой исполнения приговора на три года при условии, что закон нарушать она больше не будет.

6 апреля Ронни с радостью узнал, что его просьба удовлетворена, он может уволиться в запас и вернуться домой. Раньше он думал, что его жизнь превратилась в ад, когда ему было двенадцать лет, но он просто еще не знал, что его ждет: он возвращался домой, к Мамочке.

Осенью 1973 года Ронни с женой поступили в Северо-Каролинский университет в Пемброке. Тем временем его сестра Ким обручилась с Деннисом Нортоном, они планировали пожениться следующей осенью. Велма жила с матерью и изредка встречалась с Элом Смитом. Она часто меняла работу, переходя с одной текстильной фабрики на другую и нигде не задерживаясь дольше трех месяцев. В ноябре 1973 года Велму опять арестовали – она пыталась расплатиться фальшивым чеком на сумму сто пятнадцать долларов. На этот раз ей повезло: прокурор не проверял ее криминальное прошлое, и никто не узнал, что она уже осуждена условно. Иначе она автоматически попала бы за решетку и отсидела шесть месяцев по предыдущему приговору.

Велма была в отчаянии. Не в состоянии оплачивать лекарства, она начала воровать у Лилли бланковые чеки и обналичивать их. Лилли обнаружила это очень быстро. И рассказала сыну Тайрону, показав ему погашенные чеки. Но открыто ссориться с Велмой она не хотела. А сыну объяснила, что отношения с дочерью у нее и так натянутые и не стоит все усугублять. Они вместе с Тайроном просто съездили в банк и договорились, чтобы с этого момента банк проверял подлинность подписи Лилли на чеках с ее счета. А сама стала прятать чековую книжку в запертом ящике стола.

В начале 1974 года Ким однажды застала мать в конвульсиях после очередной передозировки. Опять скорая помощь и больничная палата. По возвращении домой Велма, казалось, пребывала в вегетативном состоянии. Единственное, что ее интересовало, – это получение лекарств по рецептам. Искать работу она не собиралась.

Как-то в августе Велма и Эл проводили время в мотеле недалеко от Фейетвилла. Поздно вечером Эл отправился купить пива в круглосуточном магазине. Когда он в темноте переходил дорогу, его сбил грузовик. Его жизнь была застрахована на сумму пять тысяч долларов. Страховой полис был оформлен на Велму.

Ким и Деннис поженились 23 ноября и переехали в трейлерный парк в Ламбертоне. В день свадьбы Велма снова была трезвой и вела себя адекватно.

После того как Велма переехала к Лилли, многие стали замечать, что отношения между ними напряженные. На Рождество 1974 года семья по традиции собралась на ужин, который приготовила Лилли. Велма суетилась, помогая матери на кухне – точно так же, как когда-то в детстве. Все казались довольными, не исключая и Велму.

Вскоре после Рождества в субботу, 28 декабря 1974 года, Тайрон с семьей зашел навестить мать. Лилли потихоньку отвела его в сторону и показала странное уведомление. Финансовая компания информировала ее о том, что она просрочила платеж по кредиту в тысячу долларов, и, если она вовремя не погасит задолженность, ее машину конфискуют. Но никакого кредита она не брала. Тайрон успокоил мать: скорее всего, это какая-то ошибка. Если придет еще одно уведомление, пусть скажет ему, он разберется.

К этому времени уже ни от кого не могло укрыться, насколько взрывоопасны отношения между Велмой и ее матерью. Однажды на глазах у Ронни, зашедшего в гости, Велма буквально взорвалась, когда Лилли сказала ей, что нужно постирать вещи. Велма швырнула одежду через всю комнату и обругала мать. Через много лет Ронни скажет об этом: «Мне кажется, я еще никогда не видел мать в таком бешенстве. И еще никогда при мне она так не набрасывалась на бабушку. Ее просто распирало от злости. Ее возмущало, что мать понукает ею».

Насчет злости Ронни был абсолютно прав. Но почему это так возмущало Велму, он не понимал.

В камере смертников Велма признавалась: ее приводило в бешенство, что мать обращалась с ней как с ребенком, каким она давно уже не была. Велме казалось, что ею помыкают и относятся к ней как к рабыне. Когда мать заговорила о стирке, это напомнило Велме, как каждую среду ее забирали в обед из школы и она до вечера обстирывала всю семью.

По рассказам Велмы, чем старше мать становилась, тем чаще она вспоминала прошлое, расписывая его в радужных тонах: «Почти каждый день она заводила свою песню, и я должна была бесконечно выслушивать одно и то же. Это было невыносимо».

«Какие славные были времена, – повторяла мать. – Самые счастливые дни в моей жизни».

«Зато в моей жизни ничего счастливого не было», – парировала Велма. Но мать словно не слышала ее и никогда не спрашивала почему. Она только твердила, как замечательно они тогда жили. «А я даже не могла крикнуть ей: „Заткнись!“»

К осени 1974 года Велме стало не хватать денег на лекарства, накопились счета, а между тем Ким выходила замуж и Велме, как матери невесты, предстояли новые расходы. Велма обратилась в кредитную компанию и взяла у них тысячу долларов, оформив договор на имя матери под залог ее дома. Мать якобы очень больна, сама прийти не может, поэтому она возьмет документы домой и там подпишет. Подпись матери она подделала. Велма ни разу не упоминала о пяти тысячах долларов, которые получила по страховке после смерти Эла от несчастного случая, но уверяла, что первый кредит она вернула – по всей видимости, именно из этих денег. «Может, поэтому я так легко, не задумываясь, взяла еще один кредит на тысячу долларов», – объясняла она.

Мать показывала ей первые письма с напоминанием о своевременной оплате кредита, которые ее, похоже, не беспокоили – она была уверена, что это ошибка. А Велма начала паниковать. Она боялась телефонных звонков, содрогалась от каждого стука в дверь. Она понимала, что нужно как можно быстрее найти работу и начать погашать кредит, но охватившие ее тревога, чувство вины и злость словно парализовали ее волю. «Во мне боролись самые разные чувства: я паниковала, бесилась и переживала, что останусь без лекарств».

Наконец Лилли получила уведомление о просроченной оплате. Примерно через неделю после этого, пишет Велма в своей книге, она поехала в город получить кое-какие лекарства.

Пока я ждала в аптеке, я ходила и рассматривала товары. На глаза мне попалась отрава для муравьев и тараканов в прозрачной пластиковой бутылке. Не помню, чтобы у меня было четкое понимание, что делать дальше. Но, видимо, где-то внутри уже созрел план. Ведь один раз я это провернула, хотя потом и заставила себя все забыть [172].

И, опять-таки, Велма настаивала: она хотела, чтобы мать всего лишь заболела, а она бы выгадала время и выплатила кредит, прежде чем обман раскроется. Она подала матери обед, добавив мышьяка в содовую. А через пару часов снова принесла ей стакан воды с мышьяком.

По словам Велмы, врачи и на этот раз поставили жертве неправильный диагноз, списав все на кишечный грипп. Она констатировала:

Следя за состоянием матери, я не переставала думать о том, что сказал доктор. Яд тут ни при чем. Такое происходит постоянно, как уверяют врачи. С этим сталкиваются очень многие, а не только мама. Вот так я все это себе объясняла [173].

Велма настаивала на том, что от прописанных врачом лекарств матери становилось только хуже, – повторялась та же история, что и с Дженнингсом. Воспоминания Велмы, записанные в камере смертников, ее страшные признания, как искренние, так и неискренние, дают нам представление о том, как мыслит психопат-убийца. Как жена могла убить мужа, дочь – убить мать, а мать – детей? О чем они вообще думали? Как объясняли свои действия? Мы не можем даже вообразить этого – просто потому, что оцениваем их поступки, исходя из своей эмоциональной матрицы, своего мышления. У психопатов вроде Велмы эти процессы протекают иначе – их чувства и мысли существуют в другом измерении, непостижимом для нашего ума, недоступном нашему пониманию. В криминальной психологии все теории о том, как мыслят серийные убийцы, можно сравнить с теориями струн и черных дыр в квантовой физике: помимо самих трупов, обо всем, что стоит за ними, мы можем только догадываться.

Мы не знаем, что произошло в те выходные после Рождества, когда Тайрон пришел в гости к матери, а она показала ему письма от кредитной компании. Стала ли Лилли выяснять у Велмы, что это за уведомления? Продолжала ли твердить о счастливом прошлом? Или снова попросила Велму постирать? А может, Велме казалось, что ей не хватает внимания Ронни или он редко ее навещает? Единственное, что нам известно, что в понедельник после обеда у Лилли начались сильные боли в животе, кровавая рвота и диарея. Ее тут же доставили в больницу, где поздно вечером она умерла. Когда семья, собравшись возле ее палаты, расспрашивала Велму, что произошло, та только повторяла: «Я сделала для нее все, что могла. Все, что могла».

После похорон матери Велме, оставшейся без денег и работы, сидящей на транквилизаторах и болеутоляющих, деваться было некуда. Тайрон привел в порядок дела Лилли, уладив вопрос и с непогашенными кредитами, которые Велма брала на имя матери. С сестрой он ничего не обсуждал.

Ким и Деннис, женатые всего несколько недель, поселились в трейлере и взяли Велму жить к себе. Дочь и зять делали все возможное и следили за тем, как она принимает лекарства, но она ухитрялась без их ведома получать новые рецепты и тайком прятать таблетки. Однажды, вернувшись с работы, они застали Велму на полу в бессознательном состоянии – очередная передозировка. После госпитализации она вновь вернулась домой с рецептами на те же препараты.

Прошло около недели после возвращения из больницы, и Велма поехала в гости к Ронни. Ронни и Ким как раз направлялись поиграть в гольф и предложили ей подождать их дома. Вернувшись, они обнаружили ее лежащей на полу без сознания со сломанной ключицей – кость торчала наружу.

За пару недель до этого Велма умоляла Ронни дать ей денег, чтобы погасить необеспеченные чеки, которые она выписала за последнее время. Сын удивился. Велма получила пять тысяч долларов по страховке после смерти Эла. Куда ушли все деньги? Вспомнив, что мать давала ему семьсот долларов, он взял кредит в банке и вернул ей всю сумму.

Когда Велма лежала в больнице, восстанавливаясь после недавней передозировки, в трейлер Ким наведалась полиция. Они искали Велму, за которой числилось уже немало фальшивых чеков. Если она не заплатит, ей грозит обвинение и арест, а также, по всей вероятности, отмена условного осуждения. В своей книге Велма настаивает, что ей приходилось выписывать фальшивые чеки, потому что ее дети, Ким и Ронни, постоянно находили ее заначки и спускали всё в унитаз. Она думала тогда: «Неужели они не понимают, сколько стоят эти таблетки?» Это по их вине она была вынуждена выдавать необеспеченные чеки – еще один типичный аргумент психопата, который обвиняет кого угодно, кроме себя.

Незадолго до этого Ким узнала, что беременна. Ронни был вконец измотан. Посоветовавшись, они посчитали, что Велме пора самой расхлебывать последствия своих поступков, и, может быть, хоть это послужит для нее тревожным звоночком. Сами они при всем желании помочь ей не могли и решили больше ее не выгораживать. Арестованная Велма ухитрилась пронести таблетки в тюрьму, где у нее тоже случилась передозировка. После нескольких дней лечения Велму вернули за решетку, тщательно обыскав ее камеру.

Велма Барфилд предстала перед судом 21 марта. Судья восстановил ее изначальный приговор и отправил отбывать шестимесячный срок за подделку рецепта в исправительное учреждение для женщин в Роли, штат Северная Каролина. Велме было на тот момент сорок два года. Беременная дочь навещать ее не могла – она очень плохо себя чувствовала. А у Ронни все время отнимала новая работа.

Отсидев четыре месяца, Велма вышла условно-досрочно. Она вернулась жить к Ким и Деннису. Через одиннадцать дней после освобождения она снова переборщила с таблетками и попала в больницу. По-видимому, еще до ареста успела припрятать несколько рецептов. Отбывая наказание, она только о них и думала. В аптеках она расплачивалась чеками, выписанными на старый банковский счет, который она уже закрыла.

Поводом для очередного ареста стали не только фальшивые чеки, но и новые обвинения – на этот раз в подделке документов. В отличие от прошлых манипуляций с чеками, подлог был уголовным преступлением. Велма рыдала, умоляя Ким и Ронни помочь ей, обещала измениться и избавиться от пагубной привычки. Сын и дочь сдались и погасили чеки. Обвинения против матери не выдвигались.

В октябре 1975 года Ким родила девочку, Велма не отходила от дочери в больнице. Рождение внучки, по всей видимости, подтолкнуло Велму к переменам в лучшую сторону. Вскоре выяснится, что жена Ронни тоже беременна. Велма будет обожать внука, напоминавшего ей Ронни, когда тот был совсем крошкой.

После рождения малыша Ким и Деннис арендовали дом. Велма, наконец-то переставшая налегать на лекарства, решила, что останется жить в трейлере. Она нашла себе новое занятие – уход за больными пожилыми людьми.

Первым клиентом Велмы стала пожилая женщина, жившая в том же трейлерном парке. После того как ее перевели в дом престарелых, приходившая к ней медсестра порекомендовала Велму пожилой паре – девяносточетырехлетнему Монтгомери Эдвардсу, страдавшему от осложнений диабета, и его восьмидесятичетырехлетней жене Долли, которая сама уже не могла за ним ухаживать.

Дела у Велмы в этот период, казалось, шли на поправку, хотя иногда случались и неприятности. Однажды Велма накачалась таблетками, и Долли пришлось отвезти ее к дочери. Ким и Ронни еще раз поговорили с матерью, и та пообещала забыть про лекарства. Она стала прихожанкой местной церкви пятидесятников и регулярно посещала службы. У Ронни и Ким родился мальчик, и теперь у Велмы было двое внуков, которых она регулярно навещала, иногда оставаясь понянчить их. С виду могло показаться, что жизнь Велмы налаживается, но на самом деле она просто искала новые способы скрывать зависимость.

Почти год Велма Барфилд проработала у Монтгомери и Долли Эдвардс без каких-либо серьезных происшествий. Тогда же она познакомилась со Стюартом Тейлором, племянником Долли, и какое-то время встречалась с ним, пока он не помирился с женой. Одно было плохо – Долли действовала Велме на нервы. Хозяйка дома, по ее словам, была скупой и властной, постоянно указывала ей, что, как и когда делать. Она не уставала следить, чем Велма занимается, ворчала, что та переводит на Монтгомери слишком много талька или детского масла. Он часто обделывался в постели, но Долли разрешала пользоваться стиральной машиной не чаще одного раза в неделю и просто постелила поверх матраса резиновую простыню.

В конце концов Монтгомери госпитализировали, и 29 января 1977 года он скончался от болезней. Долли попросила Велму остаться, чтобы помогать ей по дому. Велма проработала у нее тридцать дней. Как признавалась она позднее, у нее начались флешбэки – ситуация слишком напоминала ее детство. Долли вела себя как мать Велмы, постоянно указывала, что ей делать, и всегда была недовольна сделанным. Она начала ненавидеть Долли. Часто ей хотелось накричать на хозяйку, но она молчала. И вот однажды Велма зашла в бакалейный магазин.

Я увидела ту же отраву для муравьев и тараканов, которую покупала раньше. Купила еще бутылку и принесла домой. В тот же вечер я ее отравила. На следующий день у нее начались ужасные боли, но я так старалась ей помочь, что отстранилась от ее страданий… Я не видела связи между отравой, которую дала ей, и реакцией, которую наблюдала. В ее возрасте болеть неудивительно [174].

Велма отчасти лукавит, уверяя, что не видела связи между отравой и страданиями Долли. Она могла не ощущать связи, но она осознавала ее. Впоследствии, признаваясь в убийствах, она рассказала полицейским, что избавилась от улики, выбросив пустую бутылку в поле за домом. Поле обыскали и нашли бутылку из-под крысиного яда марки «Синглетери».

Проведя во время суда перекрестный допрос, Барфилд обвинили в убийстве Долли:

– Это же вы дали миссис Эдвардс крысиный яд «Синглетери», от которого ей стало плохо?

– Нет, я думала, это отрава для тараканов и муравьев, – надменно парировала Велма. Она до конца настаивала на своей версии.

Чтобы убить Долли, ей потребовалось несколько дней. Велма начала действовать 26 февраля; к вечеру воскресенья боли у Долли стали невыносимыми, и ее увезли на скорой в больницу. Там ее состояние стабилизировали и отправили домой, на попечение Велмы. В понедельник Велма продолжила. Утром во вторник, 1 марта 1977 года, скорая помощь доставила Долли в больницу. А ночью она умерла. Причиной смерти врачи назвали гастроэнтерит.

На похоронах Долли Велма плакала. Ким и Ронни переживали, как бы она снова не взялась за старое, но не прошло и десяти дней, как она нашла новую работу. По рекомендации церкви, ее наняли ухаживать за семидесятишестилетней Рекорд Ли, которая упала и сломала ногу, а ее восьмидесятилетний муж, Джон Генри Ли, не мог обеспечить ей должный уход. Их дети наняли Велму заботиться о родителях.

В воспоминаниях Велма пишет, что старики постоянно ссорились и сводили ее с ума. Ей часто хотелось крикнуть: «Когда же вы оба уже заткнетесь!» Она стала налегать на медикаменты – уж очень ее угнетала эта скандальная обстановка. Она охотно ушла бы, но не могла: ей нужны были деньги, чтобы покупать лекарства. Это еще больше злило и возмущало ее. В конце концов терпение у нее лопнуло. «Я решила, что единственный способ вырваться отсюда – это отравить мистера Ли, – вспоминала Барфилд. – Он нанимал меня, и он мне платил. На нее можно было не обращать внимания» [175].

Велма украла у Джона Ли бланковый чек и получила по нему наличные. Потом, по ее версии, она собиралась сделать так, чтобы он приболел, а самой уволиться, найти другую работу и возместить украденную сумму. Обнаружив обналиченный чек на пятьдесят долларов, которого он не выписывал, Джон тут же позвонил в полицию. Подозрение следователя сразу пало на Велму, но Ли отказывались в это верить. Велма – глубоко верующая женщина, настаивали они, добропорядочная христианка, которую им рекомендовала церковь. Они даже мысли не могли допустить, что она воровка.

Какой бы извращенной ни казалась логика Велмы, но, возможно, она говорила правду – она действительно не собиралась сразу убивать Джона Ли. Только 27 апреля, через две недели после обнаружения поддельного чека, Джона стали мучить боли в животе и сильная рвота. Два дня он пытался не обращать на это внимания, а потом ему стало настолько плохо, что пришлось вызвать скорую. Артериальное давление уже не определялось. Джон провел четыре дня в реанимации, его состояние поставило врачей в тупик. 2 мая его выписали домой. Когда дочери пришли его проведать и сидели, разговаривая с ним, Велма принесла Джону мороженое и кока-колу. Врачи рекомендовали ему соблюдать диету, есть легко усваиваемые продукты и пить много жидкости.

В мае здоровье Джона шло на поправку, а потом внезапно у него снова начались спазмы желудка, диарея и рвота. Дочери были благодарны Велме, которая с такой добротой и вниманием заботилась об их отце. Однако 3 июня 1977 года состояние Джона резко ухудшилось, и его увезли в больницу на скорой. Той же ночью он умер – предположительно, от сердечной недостаточности.

И снова в представлении Велмы дело было вовсе не в отраве. От нее старику просто стало плохо. А убила его болезнь сердца, убеждала себя преступница.

Велма пришла на похороны Джона и прислала от себя огромный венок. Дочери покойного вручили ей вознаграждение за заботу, которую получал от нее их больной отец. И выразили надежду, что она останется и будет ухаживать за их матерью. Велма согласилась.

Вскоре после похорон в жизни Велмы снова появился Стюарт Тейлор. Он станет ее последней жертвой – по крайней мере, последним человеком, которого она убьет.

Проработав у Рекорд Ли два месяца, она решила уйти – слишком многое в этом доме напоминало ей, что она сделала с Джоном, к тому же, по словам Велмы, она устала жить с другими людьми. И ей снова казалось, что на нее давят. В начале сентября Рекорд Ли попала в отделение неотложной помощи с рвотой и желудочными спазмами, но Велма всегда отрицала, что отравила ее. В любом случае, когда Рекорд выписали домой, Велма уведомила ее, что увольняется, и переехала в арендованный трейлер. Она устроилась санитаркой в доме престарелых и работала в ночную смену. Когда все укладывались спать, Велма целыми ночами бродила по коридорам заведения и никто ее не контролировал. Скорее всего, рано или поздно она предсказуемо взялась бы за свое, но в тот момент все ее мысли занимал Стюарт, с которым она была помолвлена.

В ноябре произошел инцидент в трейлере, когда Велму якобы связали и заткнули ей рот кляпом, после чего она переехала к Стюарту. В начале февраля он умер. Только благодаря любопытству врача, который хотел точно установить причину смерти пациента и помог обнаружить в теле Стюарта мышьяк, а также телефонному звонку в полицию ее сестры, не находящей себе места, удалось быстро выйти на Велму Барфилд. Относительно быстро: ее арестовали только в середине марта. В ходе расследования полиция обнаружила чек на ее имя на сумму триста долларов, выписанный со счета Стюарта 31 января, в день, когда он заболел, и обналиченный 2 февраля, за день до его смерти. Почерк и подпись на чеке не принадлежали Стюарту.

После похорон Ронни мог только с грустью покачать головой и сказать: «Как это ни печально осознавать, но все, к кому приближается моя мать, умирают».

Еще несколько недель, прошедших после смерти Стюарта до ее ареста, Велма продолжала выписывать фальшивые чеки, и к ней наведалась полиция. Когда Ронни стал ее расспрашивать, она заверила, что собиралась погасить чеки со следующей зарплаты в доме престарелых, но к этому времени Ронни уже понимал, что за этим стоит.

До ареста Велма успела нанести еще один удар. После смерти Стюарта она вернулась жить к дочери, зятю и внучке. Они заметили, что Велма снова налегает на разные препараты, глотая таблетки горстями. Однажды вечером, когда они пришли с работы, Велма спросила, можно ли взять их автомобиль.

Ким была против: Велма разбила уже не одну машину, садясь за руль в неадекватном состоянии. К тому же Ким понимала, что машина нужна матери, скорее всего, чтобы забрать рецепты на новую порцию таблеток. Ким предложила сама ее отвезти, куда нужно. Велма разозлилась и заявила, что никуда ее возить не надо. Весь вечер она дулась.

Ночью Ким и Деннис проснулись от жуткой боли в животе и рвоты. К утру состояние настолько ухудшилось, что они обратились в отделение неотложной помощи. Им диагностировали грипп, но позже Ким вспомнила, что никогда таким гриппом не болела. У нее было ощущение, что она умирает. Они с мужем три дня не выходили на работу – настолько им было плохо. Когда они вернулись из больницы домой, Велма выглядела встревоженной. «Я думаю, это грипп», – сказала она. На следующий день, пока Ким с мужем оставались дома на больничном, Велма сообщила им, что нашла жилье и, собрав вещи, уехала.

Тот день, когда они заболели, Ким и Деннис стали вспоминать только после ареста отравительницы и выяснения некоторых деталей ее преступлений. Вечером Велма приготовила им ужин и налила чай со льдом, оставлявший странное послевкусие. Когда они заговорили об этом, Велма сказала, что добавила в чай сахарин, потому что у них закончился сахар. Значит, отраву она подмешала в чай, поняли Ким и Деннис: их дочь пила тогда молоко, и с ней все было в порядке.

Вот так незаметно и действуют серийные убийцы типа Велмы Барфилд, прикрываясь самыми обыденными и очевидными вещами, которые происходят каждый день. Никто не вспомнил бы ни о чае, приготовленном Велмой, ни о «гриппе», которым они заболели той же ночью, если бы с «доброй бабушки» Велмы не сорвали человеческую маску, показав скрывавшегося под ней монстра. Страшно даже представить, как далеко она могла зайти, если бы ее не остановили.

Велме Барфилд не повезло: в округе Робсон, где она совершала все преступления, до 1974 года отмечался один из самых высоких в США уровней убийств на душу населения. Ей не повезло вдвойне: окружной прокурор Джо Фриман Бритт был убежден, что смертная казнь – лучшее решение проблемы. Он фигурирует в Книге рекордов Гиннесса как «прокурор-смерть»: Бритт выиграл двадцать два судебных процесса – беспрецедентное число, – по которым добился смертного приговора. Включая и процесс Велмы Барфилд.

Дело бабушки-христианки, ставшей серийной убийцей, по словам прокурора, было самым сложным в его практике. Он решил предъявить Велме обвинение только по одному пункту – убийство Стюарта Тейлора. На случай, если бы что-то пошло не так, у него имелись доказательства и по другим делам.

Защита Велмы настаивала: она не планировала убивать Тейлора, а только хотела, чтобы он заболел. Если бы присяжные с этим согласились, ее признали бы виновной в убийстве второй степени и не приговорили к смертной казни. Ее адвокат посчитал, что дать слово в суде славной, набожной бабушке будет правильно. Барфилд рассказала о своей зависимости, о приеме болеутоляющих и транквилизаторов, о том, как у нее путались мысли – в ее-то возрасте. И призналась, что давала яд Тейлору, но только для того, чтобы он немного приболел.

Но когда прокурор начал перекрестный допрос, Барфилд быстро вышла из себя и показала зубы – разгневанная фурия со стальным взглядом. Велма препиралась с ним даже из-за того, каким именно ядом она отравила некоторых жертв, чьи случаи судья разрешил упоминать для доказательства ее вины. Подсудимая шокировала зал суда: милая, заботливая бабушка показала свое настоящее лицо. Это была катастрофа.

В декабре 1978 года Велму Барфилд признали виновной в убийстве первой степени и вынесли ей смертный приговор. Впереди были апелляции, попытки добиться смягчения приговора, посещения ее внуков, широко освещавшиеся в СМИ, и показное возрождение в вере, хотя благочестивая Велма, ожидавшая исполнения приговора, едва ли чем-то отличалась от Велмы-христианки, совершавшей убийства. В соавторстве с пастором Велма Барфилд написала книгу, в которой рассказала о своих преступлениях и опыте духовного возрождения в камере смертников. Она признавалась в отравлениях, но настаивала, что виноваты во всем лекарства и ее иррациональная ярость и что убивать она не собиралась – хотела лишь вызвать у жертв недомогание.

2 ноября 1984 года пробил час пятидесятидвухлетней бабушки Велмы Барфилд. Она стала первой женщиной в США, которую казнили после восстановления смертной казни. Ей ввели смертельную инъекцию, и, в отличие от своих жертв, она тихо и безболезненно погрузилась в состояние умиротворенного беспамятства, в полной уверенности, что Иисус простил ее и она попадет в рай. Она оставила письма Ронни и Ким, пообещав ждать их на небесах и напомнив: «Иисус есть ответ».

Похоронили Велму Барфилд рядом с убитым ею мужем Томасом. Могила находится буквально в нескольких метрах от дома, где когда-то царило семейное счастье, в котором выросли Ронни и Ким. Таково было их желание.

История Велмы Барфилд не поддается однозначной оценке. К тридцати годам она прошла путь от страдающего ребенка до любящей матери двух счастливых детей. На первый взгляд, все резко изменилось после гистерэктомии. Однако жестокие семена будущей неадекватности были посеяны задолго до операции, еще в тяжелые детские годы. Лекарства только усугубили отклонения в поведении, ставшем смертельно опасным.

История Барфилд хорошо иллюстрирует проблему категоризации женщин – серийных убийц. Ею двигали сложные, неоднозначные мотивы. На первый взгляд, ее можно отнести к черным вдовам: она часто решала финансовые проблемы за счет жертв, хотя суммы бывали смехотворно малы. Однако временами ею обуревала такая ярость, что ей подошла бы категория «импульсивных мстительниц» вроде Эйлин Уорнос. В навязчивой фиксации Велмы на сыне и потребности быть с ним рядом в периоды «неприятностей» мы видим признаки делегированного синдрома Мюнхгаузена, который отмечают у женщин-серийниц, убивающих своих детей или близких, чтобы вызвать сочувствие окружающих. А может, в ней просто жило самое обыкновенное банальное зло, прикрывающееся Библией. Добренькая бабушка с мышьяком в руках.

Следующий случай, который мы рассмотрим, не оставляет сомнений в мотиве: материальная выгода. Поражает, сколько времени понадобилось преступнице, чтобы начать убивать, если только она не встала на этот путь раньше и просто хорошо заметала следы.

Приближался праздник – День благодарения 1988 года. В Лос-Анджелесе стоял один из тех светлых, ясных, еще не очень прохладных дней, которые бывают в конце ноября. Чарли Уиллгес, плотник на пенсии, идя по Третьей улице, по дороге домой решил заглянуть на кружку пива в маленький затхлый местный бар «Монте-Карло», неподалеку от Хайленд-авеню. Была среда, Чарли ходил покупать стеклорез – главное событие недели в его одинокой, ничем не занятой жизни. Не то чтобы ему это не нравилось. За плечами у Чарли была трудовая жизнь, подчиненная чувству долга, неудачи, потери и сердечные драмы, и его вполне устраивало нынешнее одинокое существование. Он арендовал квартирку в двух кварталах отсюда, в депрессивном районе в глубине долины, с маленькими магазинчиками и дешевым жильем. В одном из тех серых невзрачных кварталов Лос-Анджелеса, куда никто не заглядывает специально, разве что проезжает мимо, держа путь к другой цели.

Человек преклонного возраста – ему было хорошо за шестьдесят – Чарли страдал артритом и эмфиземой, перенес два инсульта. Он получал пенсионное пособие и так сводил концы с концами. Чарли никуда не спешил, его никто не ждал; никто не скажет ни слова, если посреди дня он решит выпить пару кружек пива. Хотя он и привык коротать дни один, иногда – в свой день рождения, на Рождество, в день Благодарения и другие особенные дни, которые раньше ему всегда было с кем разделить, – его накрывало одиночество. И этот День благодарения не стал исключением.

Прошло несколько минут, прежде чем глаза Чарли после дневной улицы, залитой ярким солнечным светом, привыкли к мрачным потемкам внутри бара. Это было типичное дешевое заведение в форме подковы, где Чарли, местный завсегдатай, знал почти всех одиноких оборванцев, пенсионеров и жокеев-инвалидов, которым, как и ему, в эти часы нечем было заняться. Поэтому, когда открылась дверь и в бар вошла она, озарив потемки вспышкой яркого дневного света и окатив ливнем солнечных бликов, отраженных от снующих машин, Чарли поднял взгляд.

Дело было не только в ее внешности, хотя выглядела она и вправду хорошо – в модном ярко-красном пальто и сексуальных лиловых туфлях-лодочках, – но и в той сдержанности и женственности, которые она излучала, усаживаясь на табурет по другую сторону барной стойки от Чарли. Моложе него – под шестьдесят, может, чуть больше, с тщательно уложенными седыми волосами – это была уже давно немолодая женщина, но каким сексуальным движением она сбросила элегантное пальто! Бывает, что и самый простой жест заводит, и, когда она скрестила ноги, поболтав в воздухе одной из лиловых туфель, Чарли почувствовал, как в нем что-то шевельнулось. «А что, почему бы и нет?» – подумал он, не до конца понимая, о ком это – о себе, о женщине или о них обоих.

Одна из постоянных посетительниц, сидевшая на табурете чуть поодаль, позже вспоминала: «Она выглядела очень привлекательно. У нее была красивая укладка и хороший макияж» [176].

Женщина заказала водку с апельсиновым соком, а когда встретилась глазами с Чарли, лицо ее озарилось теплой искренней улыбкой. Одинокий мужчина, Чарли чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы деликатно заговорить с ней: «Вижу, вентилятор дует вам прямо в спину, не хотите ли пересесть сюда, чтоб вас не продуло?» [177]

Она мило улыбнулась, поблагодарила его, взяла свой стакан и сумочку и переместилась на барный стул поближе к Чарли. Какие красивые и грациозные у нее движения. Чарли оценил ее сексапильность, но было в ней что-то еще, что сразу привлекло его; у них завязался приятный разговор. Назвавшись Донной Йоханссон, она сказала, что остановилась в небезызвестном лос-анджелесском мотеле «Роял викинг», примерно в двух с половиной километрах к востоку отсюда, на пересечении Третьей улицы и Альварадо, недалеко от парка Макартура.

Чарли был в восторге от ее живого ума и утонченной внешности, но больше всего его тронуло, какой беззащитной казалась эта женщина, в чем-то, возможно, даже наивная – она была старомодно прекрасна, как ранимый ангел. И поведала ему свою грустную историю. Месяц назад в Сакраменто умер ее муж. Она только-только приехала в Лос-Анджелес, строя планы и мечтая начать новую жизнь.

Когда она рассказала, как таксист, подвозивший ее до мотеля, уехал со всем ее багажом, Чарли окончательно убедился, насколько она беззащитна. У нее осталась только небольшая сумка с самым необходимым, а из одежды – лишь то, что на ней. Донна изящно вытянула стройную ножку и показала, что стало с ее туфлей. Она чуть не порвала ее, когда обходила один за другим кварталы вокруг мотеля в поисках жилья. Чарли любезно предложил отнести туфлю в мастерскую по ремонту обуви, он знал тут одну недалеко. Она была очень признательна ему за доброту и дала три доллара на ремонт. Пока Чарли бегал с ее обувью, она спокойно сидела в баре и потягивала из стакана.

Когда мужчина вернулся, она с благодарностью надела туфли-лодочки, и двое случайных знакомых завели легкий непринужденный разговор. Чарли заказал еще пива, а Донна – еще одну «Отвертку». «Если вы на пенсии, на что вы живете?» – спросила она.

Чарли рассказал ей о том, чем болеет, и о том, что каждый месяц получает пенсионное пособие в размере пятисот семидесяти шести долларов. По словам Донны, в Сакраменто у нее был большой опыт работы в области соцобеспечения, и она заверила, что он мог бы легко получать шестьсот восемьдесят долларов. Если нужно, она поможет ему подготовить бумаги и подать заявление о повышении пенсии. Так, слово за слово, они дружески проговорили часа полтора. Она показалась ему умной, толковой, приветливой, но какой-то ранимой – и это больше всего зацепило Чарли. И когда она предложила прийти к нему завтра домой, приготовить праздничный ужин и отметить вместе День благодарения, Чарли без колебаний согласился. По ее словам, она прекрасно готовила.

Единственное, что несколько обескуражило Чарли, – под конец разговора она стала предлагать ему съехаться, мол, представляете, какая это экономия, если снимать квартиру вдвоем. Чарли эта идея не понравилась: они знакомы всего полтора часа, и, кроме того, он уже много лет живет один и давно привык к этому. Его все устраивает. Но и необычным ее предложение он не находил, потому что в его окружении многие искали способ так или иначе сократить расходы. «Может, кого-то это и удивило бы, но у нас тут это в порядке вещей», – пояснял он позднее. Донне он сказал, что ему нужно подумать, а сегодня вечером он еще перезвонит ей, чтобы договориться насчет завтрашнего ужина и празднования Дня благодарения.

Чарли уговорил Донну не возвращаться в мотель пешком, а взять такси. Туфли только починили, зачем снова их стаптывать? Ожидая такси, она дала Чарли денег, и он купил ей два готовых обеда с курицей. Она хотела взять еду с собой и вечером поужинать, не выходя из номера. С наступлением темноты ей было страшно появляться на улице, она очень нервничала. Чарли все понимал. Он открыл перед ней дверцу, посадил ее в такси и, прощаясь, пообещал позвонить и обсудить завтрашний ужин.

Провожая взглядом такси, направлявшееся на восток по Третьей улице, мимо маленьких магазинчиков, двух- и трехэтажных домиков и забегаловок, торгующих фастфудом, Чарли ощутил приятное возбуждение. Как это здорово – внезапно отыскать родственную душу в море одиноких и обездоленных нищебродов. Найти умного, порядочного, достойного человека, на голову выше тех сломленных, еле сводящих концы с концами пенсионеров, среди которых он жил. Конечно, они с ней разные, но с первой минуты у него было такое чувство, будто они сто лет знакомы.

А вот чего Чарли не мог знать, так это того, что Донна действительно, не жалея туфель, прошагала почти три километра по Третьей улице, но отнюдь не в поисках подходящего жилья. Она искала именно такого, как Чарли. Он и вправду заочно знал ее, но под другим именем – как Доротею Пуэнте. Он видел эту женщину по телевизору: на выходных ее показывали в новостях.

В Сакраменто Доротея Пуэнте содержала пансионат для алкоголиков и инвалидов, живущих на социальное пособие. Один из ее пансионеров загадочным образом исчез, однако его чеки социального обеспечения продолжали обналичиваться. По странному стечению обстоятельств, этот случай встревожил одного из сотрудников социальной службы, и он решил разобраться. Отчаявшись получить от Пуэнте какой-то вразумительный ответ, спустя несколько недель он позвонил в полицию. Когда полицейские, перекопав в саду цветочные клумбы, стали извлекать один труп за другим, в том числе и обезглавленные, Пуэнте сбежала.

В полицию обратились далеко не сразу, потому что в Сакраменто все прекрасно знали Доротею Пуэнте – и благотворительные организации, и социальные службы. Сколько доброты и великодушия проявляла она по отношению к сиротам и старикам, оказавшимся в тяжелой жизненной ситуации. Она селила у себя даже закоренелых алкоголиков, которых соцслужбы уже отчаялись куда-то пристроить, возвращала их к трезвой и здоровой жизни, причем настолько успешно, что некоторые покидали ее пансионат и начинали жить самостоятельно, – по крайней мере, так думали соцслужбы.

Она арендовала большой дом в викторианском стиле со множеством спален, по адресу Ф-стрит, 1426, в самом центре Сакраменто, в нескольких минутах ходьбы от особняка губернатора Калифорнии и разных исторических мест. Дом был в хорошем состоянии, а вокруг него Доротея разбила красивый, ухоженный цветочный сад с газонными скульптурами. На фоне множества мрачных убогих заведений, где часто заканчивали свои дни доведенные до отчаяния получатели социальных пособий, ее пансионат казался раем, больше напоминая красивую гостиницу формата «ночлег плюс завтрак», с легендарной домашней кухней – Доротея умела готовить.

В отличие от соцслужб, полиция знала о Пуэнте чуть больше. Около восьми лет назад Доротею судили за мошенничество с социальными выплатами. Подозревали ее также в причастности к убийству, и, хотя вина ее тогда не была доказана, полиции этого было достаточно, чтобы снова наведаться к Пуэнте. К тому же содержание пансионата для людей, получающих социальное пособие, нарушало условия ее испытательного срока. Инициировав расследование и опросив людей, через несколько дней полиция приступила к раскопкам в саду. Это было в пятницу, 11 ноября.

Первое тело обнаружили почти сразу, однако это оказался не пропавший мужчина, а женщина, захороненная явно задолго до того дня, когда исчез разыскиваемый пансионер. Вечером полиция допросила Пуэнте, но она настаивала, что ничего не знала о теле. При этом от сотрудничества с органами правопорядка не отказывалась и не возражала, чтобы они продолжили поиски в саду, лишь бы не пострадали ее клумбы. Полиция оказалась в сложной ситуации: неизвестно, кому принадлежал труп женщины, неизвестно, имела ли Доротея к этому какое-то отношение. Вполне возможно, что на момент ее переезда в дом тело уже находилось там. Пуэнте не арестовали. После допроса ей разрешили вернуться домой.

На следующий день, в субботу, полиция с раннего утра снова взялась перекапывать сад. Новость о найденном трупе разлетелась быстро, и вокруг дома стала собираться толпа. Пуэнте была расстроена и подавлена происходящим. Она спросила детектива Джона Кабреру, старшего следователя, руководившего работами на месте преступления, арестована ли она. Еще нет, ответили ей. И тогда, надев розовое платье, красное пальто и лиловые туфли-лодочки и прикинувшись бабушкой божьим одуванчиком, Пуэнте поинтересовалась, нельзя ли ей отлучиться на несколько минут и прогуляться до отеля «Кларион» в квартале отсюда, чтобы выпить чашечку кофе и отдохнуть от шума и суматохи. Если у Кабреры и возникли подозрения, что эта миниатюрная, хрупкая, уже немолодая дама собирается сбежать, то они тут же развеялись, едва она попросила проводить ее до отеля сквозь толпу репортеров с камерами и зевак, собравшихся на улице. Съемочные группы теленовостей поймали момент, когда Кабрера и Пуэнте пробирались сквозь толпу. Чарли увидит эти кадры в выходные, сидя перед телевизором у себя в Лос-Анджелесе, но поначалу не заметит связи между женщиной, которую встретил в среду, и героиней новостей, хотя обе были в одинаковых красных пальто.

Проводив Пуэнте до отеля «Кларион», где она встретила кого-то из друзей, Кабрера решил, что эта миниатюрная старушка – даже если захочет сбежать – далеко не уйдет. Уверенный, что она никуда не денется, Кабрера вернулся в пансионат. Откуда ему было знать, что в сумочке у Доротеи лежат три тысячи долларов наличными? Минут через двадцать после его возвращения полиция обнаружила в неглубокой могиле еще одно тело. Но к тому моменту, когда Кабрера примчался обратно в отель «Кларион», Доротеи уже и след простыл. Чем больше тел извлекала из земли полиция – всего их обнаружили семь, – тем дальше от дома была Пуэнте.

Едва следователь вышел из отеля, Пуэнте сразу взяла такси и направилась в Стоктон, город примерно в шестидесяти пяти километрах от Сакраменто. Поездка обошлась ей в семьдесят долларов. Около часа дня она уже выходила на автобусной станции Грейхаунд. Полиция еще искала ее в Сакраменто, а она уже садилась в автобус, увозивший ее из Стоктона в Лос-Анджелес. Туда она приехала поздно вечером, переночевала в отеле рядом с автовокзалом, а на следующее утро, в воскресенье, сняла номер в мотеле «Роял викинг» – немолодая женщина, которую никто не знал и на которую никто не обращал внимания. Она засела в номере, закрывшись от всех, смотрела на себя по телевизору и выходила только для того, чтобы отыскать фастфуд на Третьей улице и купить еду навынос.

Просидев три дня в мотеле и следя за новостями, она поняла, что нужно максимально быстро найти место, где можно спрятаться, и источник дохода, пока не кончились деньги. В среду днем Доротея надела свое красное пальто и лиловые туфли-лодочки и стала медленно прохаживаться по Третьей улице, заглядывая по пути в магазины и бары и стараясь не упустить свой шанс. Никому в здравом уме не пришло бы в голову, что эта неторопливо гуляющая пожилая женщина в ярко-красном пальто и лиловых туфлях – серийная убийца, вышедшая на охоту.

Когда после нескольких часов блужданий она вошла в «Монте-Карло» и увидела усталого, болезненного на вид старика, одиноко сидящего в этом дерьмовом баре и пьющего посреди рабочего дня, она сразу поняла, что он-то ей и нужен. Она села так, чтобы оказаться в поле зрения Чарли Уиллгеса, и приступила к делу.

Вернувшись вечером в мотель «Роял викинг», Доротея ощущала прилив сил и бодрости. После выпитого с Чарли алкоголя у нее разыгрался аппетит, и она быстро проглотила обед с курицей, купленный Чарли по ее просьбе. Учуяв добычу, она испытывала что-то вроде эйфории, охваченная животным возбуждением хищника. И была довольна собой. Хотя Лос-Анджелес был для нее еще не изведанной территорией, всего за пару часов на улицах она нашла потенциальный источник дохода, который наверняка сможет легко прибрать к рукам, – одинокого больного старика, получающего пенсионное пособие. Старика, которого явно никто не хватится. Вечером, когда Доротея еще была в приподнятом настроении оттого, как ловко у нее все вышло, раздался телефонный звонок. Это был Чарли – кроме него, никто больше не знал ее номера, – который подтвердил, что завтра ждет ее к себе на ужин. Должно быть, каждая клеточка ее существа ликовала, наслаждаясь такой успешной охотой. Уже завтра она возьмет все под свой контроль, и ловушка захлопнется. Доротея открыла холодное пиво и с удовольствием съела второй обед из курицы.

Урожденная Доротея Хелен Грей появилась на свет 9 января 1929 года, накануне Великой депрессии, в Редлендсе, маленьком городке в округе Сан-Бернардино, Калифорния. Ее отец, Джесси Джеймс Грей из Миссури, ветеран Первой мировой войны, после отравления ипритом получил инвалидность, страдал психическим расстройством и был склонен к суициду. Мать, Труди Мэй Гейтс из Оклахомы, беспробудная пьяница, могла уходить из дома и не возвращаться по несколько дней, а то и недель. Воспитанием Доротеи, шестого ребенка в семье (всего детей было семеро), занимались в основном старшие братья и сестры. Словно сошедшая со страниц «Гроздьев гнева», семья вела нищенское существование, перебиваясь заработками на местных фермах, куда нанималась собирать фрукты и овощи. Если мать надолго пропадала или оказывалась в тюрьме, а отец в очередной раз попадал в больницу, детей забирали к себе родственники и соседи.

Когда Доротее было семь лет, родители с младшими детьми перебрались в Лос-Анджелес, а затем в расположенный неподалеку Сан-Димас, перебиваясь временными заработками. Вскоре, 29 марта 1937 года, умер отец. Доротее уже исполнилось восемь. Через год мать потеряла право опеки над детьми из-за постоянного пьянства. Доротея попала в сиротский приют, устроенный Церковью Христа в Онтарио, штат Калифорния. Спустя несколько месяцев мать, напившись, попала в аварию, сидя на заднем сиденье мотоцикла, и погибла.

Детство Доротеи – это, безусловно, типичный случай нарушенной привязанности матери к ребенку, что, по общепринятому мнению, может приводить к развитию психопатии. Школьные учителя вспоминали, что Доротея любила сочинять о себе невероятные истории и беззастенчиво врала, а это еще один верный сигнал будущих проблем. Как проницательно заметила в 1988 году, уже после ареста Доротеи, ее старшая сестра: «У людей с тяжелым детством жизнь бывает настолько невыносимой, что они выдумывают себе другую жизнь» [178].

До шестнадцати лет Доротея нигде надолго не задерживалась, кочуя из одной приемной семьи в другую, живя то у родственников, то у старших сестер. Она была красивой, изящной девушкой и знала это. Пользуясь красотой и не гнушаясь вранья, она научилась добиваться от людей того, чего хотела. Умная и непреклонная как кремень, в шестнадцать лет Доротея решила полностью изменить свою жизнь.

В 1945 году она перебралась в Олимпию, штат Вашингтон, и, назвавшись Шери, стала работать проституткой и налегать на алкоголь. Маловероятно, что, решив торговать телом, Доротея в свои шестнадцать лет была девственницей. Ее сексуальная жизнь явно началась намного раньше, что, опять-таки, типично для женщин-психопаток. Впрочем, достоверно об этом ничего не известно.

Тому, что сама Доротея, привирая и фантазируя, рассказывала о своем прошлом, верить было нельзя. Например, в один из первых арестов она уверяла: «Уже с трехлетнего возраста мне приходилось собирать хлопок, потом – картофель, огурцы, перец чили, а позднее фрукты. Замуж я вышла в тринадцать лет, через несколько лет муж умер». Все это неправда.

В ноябре 1945 года шестнадцатилетняя Доротея вышла замуж за Фреда Макфола, двадцатидвухлетнего солдата, недавно вернувшегося с Тихого океана. Они переехали в маленький захудалый городок Гарднервиль, штат Невада. В 1946 году у них родилась дочь, через два года еще одна, однако воспитывать их Доротея не хотела, одну отправила к родственникам в Сакраменто, другую отдала на удочерение. Расставшись с Фредом, какое-то время она прожила в Лос-Анджелесе, но через несколько месяцев они помирились. Доротея снова забеременела, но у нее случился выкидыш. В конце 1948 года Макфол решил, что с него хватит, и бросил ее. Крайне униженная этим, Доротея позднее стала рассказывать всем, что ее муж умер через несколько дней после свадьбы.

Когда в 1988 году у Фреда Макфола брали интервью, он был еще вполне жив, хотя и далеко не молод. Память его уже слабела, но две вещи о Доротее он помнил точно: она была необыкновенно красива и любила рассказывать всякие сказки о своем прошлом – о том, что когда-то была кинозвездой, что у нее есть родственники королевских кровей, что она происходит из богатой семьи, разорившейся во время Великой депрессии, и так далее. У нее был настоящий талант заставлять людей делать то, что она хотела, манипулируя ими с помощью своих историй, обаяния и красоты.

После развода Доротея переехала в Сан-Бернардино, где в 1948 году ее впервые привлекли к уголовной ответственности – за попытку выписать фальшивый чек. Адвокатам удалось добиться смягчения приговора, она отсидела четыре месяца и вышла условно-досрочно. После чего сразу же пропала. Полиция получила ордер на ее арест, но правонарушение было таким незначительным, что в ее поисках никто особо не усердствовал.

В 1952 году Доротея снова вышла замуж – за Акселя Йохансона, чью фамилию она назовет, представляясь Чарли Уиллгесу в 1988 году. На протяжении 1950-х и 1960-х Доротея продолжала налегать на алкоголь, сочинять про себя разные истории и обманывать людей. Жизнь с Йохансоном напоминала жизнь ее родителей. Поссорившись с мужем, она могла молча уехать, и проходила не одна неделя, а то и не один месяц, прежде чем она возвращалась к нему. Доротея снова пыталась заниматься проституцией, но, когда поняла, что уже не так хороша собой, открыла в Сакраменто бордель. Дела у нее шли прекрасно, и в конце концов она арендовала отдельный дом для предоставления «бухгалтерских услуг» и наняла девушек по вызову. Полиция ее вычислила, и, после тщательного расследования, в апреле 1960 года, Доротее было предъявлено обвинение в содержании дома терпимости. Ей удалось добиться смягчения приговора, ссылаясь на незначительность ее проступка, так что в тюрьме она провела всего три месяца.

В 1966 году, когда Доротее было тридцать семь, Йоханссон решил, что сыт по горло, и подал на развод. Ее второй брак распался. Красота Доротеи давно поблекла, она располнела – сорокалетний рубеж был не за горами. Проблемы с алкоголем никуда не делись, а сутенерство уже не казалось ей таким уж безопасным занятием. В таком возрасте большинство серийных убийц, которых еще не удалось поймать, мало-помалу успокаиваются, пока совсем не перестают убивать. Время от времени они еще предаются фантазиям; рассматривая трофеи и сувениры с места преступления, снова мысленно переживают совершенные убийства, иногда могут взяться за старое и расправиться с одной-двумя жертвами. Но та постоянная одержимость убийством, подогреваемая фантазиями, которая всецело владела ими, начинает ослаблять хватку. Совсем другой случай – Доротея. Насколько известно, должно было пройти еще пятнадцать лет, прежде чем она решилась на первое убийство.

Больные, старики и алкоголики попали в поле зрения Доротеи около 1968 года. Может, она понимала, что их роднит похожий путь за плечами, а может, видела в них прообраз того будущего, которое ее ждет, если ничего не предпринимать. Она арендовала небольшой дом и начала обходить офисы социальных служб Сакраменто, представляясь владелицей центра по уходу за алкоголиками «Самаритяне». Инспекция ее заведения оставила у соцработников приятное впечатление: Пуэнте действовала твердо, но с любовью и заботой о проживающих у нее подопечных. Она была доброй и внимательной к алкоголикам и больным, но, если они отказывались принимать лекарства или нарушали правила проживания, без колебаний могла отругать и даже толкнуть.

Соцслужбы Сакраменто только рады были отдавать под опеку Доротее клиентов-алкоголиков, которых трудно было куда-то пристроить. Не останавливало и ее жесткое условие: их социальные пособия она должна получать лично. Она утверждала, что вычитывает стоимость проживания и питания и следит, чтобы остальные деньги резиденты тратили на поддержание здоровья, а не на выпивку. Никаких медицинских услуг или психологической помощи Доротея не предлагала, поэтому ее заведение могло работать без лицензии и проверяли его спустя рукава. Чтобы увеличить доходы, она оформила себя как домработницу и сиделку, ухаживающую за пожилыми людьми и инвалидами.

Личная жизнь Доротеи не клеилась. Она весила девяносто килограмм при росте метр семьдесят три, в течение дня то и дело прикладывалась к бутылке, а по вечерам напивалась, хотя, если видела пьяным кого-нибудь из резидентов, могла наброситься и обругать последними словами. В этот же период она начала выдавать себя за латиноамериканку, уверяя, что ее семья приехала из Мексики. Ей это было несложно, учитывая, что ее детство в тридцатые годы прошло среди мексиканских рабочих, занятых на полевых работах, она была знакома с их культурой и немного говорила по-испански.

В тридцать девять лет Доротея вышла замуж за латиноамериканца Роберто Хосе Пуэнте, которому был двадцать один год. Церемония бракосочетания проходила в Рино, штат Невада. Но уже через две недели брак распался, оставив Доротее на память только фамилию Пуэнте, под которой она и прославится как серийная убийца. В 1969 году Доротея развелась с Роберто и объявила о банкротстве «Самаритян», успев наделать долгов на десять тысяч долларов.

Вскоре она нашла новое пристанище – большой дом в викторианском стиле, с шестнадцатью спальнями, по адресу Ф-стрит, 2100, неподалеку от 21-й улицы. И снова взялась за хорошо знакомый бизнес, действуя еще более продуманно и под новым «замужним» именем Доротеи Пуэнте.

Раз в несколько недель Доротея устраивала прием для представителей социальных служб и своих подопечных-алкоголиков, демонстрируя качество ухода и питания. Обеденный стол всегда был тщательно сервирован, посуда сияла чистотой. Инспекторам предлагали на выбор кусок пирога или обед на вылизанной до блеска кухне. Это была не показуха, резиденты подтверждали, что кормили их очень хорошо даже в отсутствие проверяющих. Пуэнте наняла двух поваров и тщательно следила за всем, что делалось на кухне.

Доротея руководила заведением с третьего этажа дома, где обустроила личные апартаменты. На первом и втором этажах она селила более состоятельных клиентов, получавших выплаты из федерального бюджета. Они жили в маленьких аккуратных комнатках, у каждого был шкаф и телевизор, прямо как в гостинице. Самым бедным постояльцам, получавшим помощь из бюджета округа, приходилось ночевать в подвале в маленьких кабинках, разделенных только занавесками. Но питались все хорошо.

Единственное, по мнению социальных служб, что отличало Доротею не в лучшую сторону, – это склонность к неумеренным фантазиям, когда речь заходила о ее прошлом. Она рассказывала, что знакома со многими знаменитостями, уверяла, что не только участвовала в марше смерти на полуострове Батаан,[29] но и находилась в Хиросиме, когда на город сбросили атомную бомбу.

Социальные службы не стали заострять внимание на том, что с какого-то момента Пуэнте начала выдавать себя за врача, обвешав стены маленького кабинета в подвале фальшивыми медицинскими дипломами и покупая медицинские инструменты вроде шприцов и манжет для измерения давления. Врач, который по поручению социальной службы ежемесячно посещал ее заведение, вспоминал, как она любила сидеть рядом с ним, когда он проводил осмотр ее подопечных. Уверяя, что она тоже врач, Доротея порывалась обсуждать с ним фармакологические аспекты назначаемых им лекарств. Однако она все настолько хорошо организовала, что легко можно было закрыть глаза на некоторую ее «эксцентричность». В своем районе, населенном в основном латиноамериканцами, Доротея начала называть себя «сеньорой доктор», давать местным жителям медицинские консультации и предлагать «витаминные» инъекции.

В 1975 году жизнь Доротеи Пуэнте вышла на новый уровень – она стала играть видную роль в общественной жизни латиноамериканской общины Сакраменто. Часто выступала спонсором благотворительных мероприятий и раздавала пожертвования. Образ соблазнительницы, бывшей ночной бабочки, остался в прошлом. Теперь сорокапятилетняя Доротея культивировала образ дамы намного старше – пожилой седовласой богатой матроны, которая якобы владеет недвижимостью по всему миру. Она спонсировала латиноамериканских артистов, помогала им получать разрешение на въезд в Соединенные Штаты и добиваться ролей, для чего задействовала связи на испаноязычном радио и телевидении.

В 1976 году Доротея вышла замуж в четвертый раз, и опять в Рино. Ее муж, Педро «Анхель» Монтальво, тоже мексиканец, был моложе нее на десять лет. В ее заведении он числился подсобным рабочим. Люди, пересекавшиеся с Доротеей по работе, вспоминали, что он производил впечатление странного, психически нездорового человека, излишне суетливого и болтливого. Их брак продлился несколько недель. Пара развелась, а у Доротеи появился еще один запасной псевдоним – Монтальво.

К 1977 году Доротея Пуэнте стала одним из основных жертвователей в пользу кандидатов как от Демократической, так и от Республиканской партии. Она бронировала сразу целые столики на благотворительных банкетах, с большой помпой появляясь на этих мероприятиях. Тесно общалась с конгрессменами, высокопоставленными чиновниками штата и округа. На одном из таких мероприятий губернатор Калифорнии Джерри Браун подошел к царственной Доротее, приобнял и поцеловал ее, а потом станцевал с ней на виду у всех влиятельных и богатых жертвователей. Безупречно одетая и ухоженная, очаровательная и щедрая, светская львица Доротея была желанной гостьей в высшем эшелоне политического истеблишмента Калифорнии.

Особое внимание Пуэнте уделяла юным латиноамериканским девушкам из неблагополучных семей, беря их под опеку и оплачивая обучение, а иногда давая им приют. Она поручила своему адвокату решать все юридические проблемы, возникающие у девушек и их семей. Гостям она часто представляла их как дочерей, хотя официально никого не удочеряла. Для нее это была не игра. Возможно, в этих девушках она узнавала себя и хорошо понимала, без чего им в жизни не обойтись, а ей это не составляло труда. Когда ее арестовали по подозрению в серийных убийствах, несколько девушек заявили во всеуслышание: что бы Доротея ни совершила, она спасла им жизнь. «Мне страшно даже подумать, где бы я сегодня была, – признавалась одна из них, – если бы эта женщина не вмешалась в мою жизнь».

Если история Доротеи Пуэнте показалась вам знакомой, не удивляйтесь. Она перекликается с делом другого серийного убийцы, действовавшего в одном и том же месте, Джона Уэйна Гейси, успешного строительного подрядчика из Чикаго, уважаемого человека в своем районе. Он руководил ежегодным парадом в честь Дня конституции Польши, а в свободное время на добровольных началах развлекал больных детей в местных больницах, одеваясь клоуном Пого. Гейси возглавлял местную ячейку Демократической партии и, когда первая леди США Розалин Картер прибыла с визитом в Чикаго, входил в число ее сопровождающих. В погребе под его домом полиция обнаружила закопанные трупы двадцати восьми связанных мальчиков и молодых мужчин, которых он приглашал в свой домашний офис, а затем жестоко пытал, насиловал и убивал.

В 1977 году, решив сбросить вес, Доротея легла в клинику на тонкокишечное шунтирование (затрагивавшее тонкую и подвздошную кишку). Позднее такие операции проводить перестали из-за негативных последствий для печени и других органов. И до операции, и после нее Доротея рассказывала всем, что у нее рак и больное сердце, а накануне написала завещание, оставив миллионы долларов «приемным дочерям» и различным фондам, а также трастам, которые еще предстояло создать. Завещание, достойное богатой вдовы, какую она из себя изображала, хотя, конечно, в случае ее смерти выполнить все условия было бы невозможно – таких денег у нее не было.

Щедрость Доротеи Пуэнте и вся ее роскошная жизнь: одежда, обувь, прически, пожертвования и спонсорство, подарки, операция по шунтированию кишечника и всевозможные косметические процедуры, которые она еще проделает, – все это было оплачено деньгами, которые она присваивала, получая на руки социальные выплаты своих подопечных, а также обкрадывая людей, которых посещала на дому как «приходящая медсестра».

Этот карточный домик рухнул в 1978 году, когда один из ее бывших пансионеров оказался в тюрьме и отбывал срок, а Доротея Пуэнте тем временем продолжала обналичивать его чеки социального обеспечения. Министерство финансов инициировало расследование выплат, получаемых резидентами ее заведения. Когда было установлено, что она присвоила как минимум четыре тысячи долларов, власти посчитали, что этого достаточно, чтобы предъявить ей обвинение, и больше ее деятельность не расследовалась.

Глядя на эту хрупкую немолодую женщину, которая столько всего сделала для города, ни у одного судьи не хватило духу упечь старушку за решетку. Пуэнте получила пять лет условно и была направлена на консультацию к психиатру. Ее также обязали отказаться от дома номер 2100 по Ф-стрит.

Пережив это унижение, бывшая «светская львица» лишилась своего центра, сотрудников и всех, кому она покровительствовала. Доротея без лишнего шума покинула Сакраменто и отправилась на юг, в Стоктон, где перебивалась случайными заработками – была и поваром, и уборщицей, и посудомойкой. Ей уже перевалило за пятьдесят; большинство людей, пережив такие взлеты и падения, какие выпали на ее долю, давно отчаялись бы и махнули на все рукой. Но не Доротея. Психопатия может проявлять себя двояко: с одной стороны, притуплять страх и эмпатию по отношению к жертвам, а с другой – сводить на нет чувство стыда и вины. Любой на месте Доротеи после всего, через что она прошла, избегал бы лишний раз появляться на людях. Но тут психопатия сыграла ей на руку, обеспечив завидными механизмами выживания и дав толчок к развитию смертельно опасного дара хищника.

После консультаций у психиатра ей диагностировали шизофрению хронического недифференцированного типа [179]. Термин, лишенный всякого смысла. Такой диагноз в 1970-е часто ставили не успевшим как следует развернуться серийным убийцам. Шизофрения – органическое психическое расстройство, для которого характерны галлюцинации, дезорганизованное или кататоническое поведение, бредовые состояния, бессвязная бредовая речь. Ни галлюцинациями, ни нелогичностью действий Доротея Пуэнте не страдала, но в 1970-е, когда психологи ломали копья насчет самой природы психопатии и даже того, как ее называть, термин «хроническая недифференцированная шизофрения» стал удобной универсальной формулировкой, которая охватывала самые разные поведенческие проблемы, не находившие объяснения.

В 1979 году Доротея вернулась в Сакраменто и снова взялась за старое, хотя и в более скромных масштабах. Она решила, что ее вполне устроит, если она будет действовать сама по себе, не участвуя в светской жизни. Под именем Доротеи Монтальво она сняла второй этаж другого дома в викторианском стиле по адресу Ф-стрит, 1426, чуть дальше от того места, где жила раньше. В поисках заработка она обращалась в частные службы сестринского ухода, представляясь опытной домашней сиделкой, готовой ухаживать за больными и престарелыми людьми. И уже под новым именем ее направляли кормить и ухаживать за больными, прикованными к постели.

В начале 1980 года пациентка, за которой присматривала Доротея, попала в больницу с перебоями сердечного ритма и поверхностным дыханием. Не успели врачи стабилизировать ее состояние и отпустить домой, как у нее случился рецидив, и она снова оказалась в отделении неотложной помощи. Закрепленный за ней социальный работник обратил внимание, что каждый раз эти ухудшения наступали в присутствии Доротеи Монтальво. Уже ходили тревожные слухи, что Монтальво, возможно, под другими именами отравила нескольких мужей. Если насчет имен не поспоришь, то истории про мужей не имели под собой никаких оснований, хотя, по иронии судьбы, оказались зловещими предвестниками того, чем займется Доротея в будущем.

Все тот же социальный работник встретился с врачом заболевшей подопечной и убедил его провести токсикологическую экспертизу, которая выявила следы двух сильнодействующих препаратов – фенобарбитала и дигоксина. Ни один из них врач пациентке не прописывал. Параллельно соцработник узнал, что Доротея звонила семье пациентки и уверяла, что у той рак, настаивая на увеличении платы за ее услуги по уходу. Все это было вранье. Врач убедил пациентку уволить Доротею. Похожих приступов у нее больше не наблюдалось; позднее она умерла в доме престарелых.

Типичная история: никто не потрудился позвонить в полицию, окружное управление социальной защиты даже не думало отстранять Доротею от работы с пациентами, а службе сестринского ухода, которая ее нанимала, никто ни о чем не сообщил. Обычно все оправдывались недостаточностью улик. Да и кто поверил бы, что эта маленькая седенькая бабушка, эта славная сиделка на дому вынашивает смертельные планы? Такое и в голову не могло прийти.

А Доротея уже выходила из-под контроля. Когда еще один больной с похожими симптомами попал в руки врача, лечившего и первую пациентку, тот, по какому-то наитию, поинтересовался, кто за ним ухаживает. И снова прозвучало имя Доротеи. Вот тогда уже поставили в известность и полицию Сакраменто, и окружную прокуратуру. Однако, хотя Доротею уже нельзя было игнорировать, никто ничего не предпринимал. Разве что наслышанные о ней соцработники и врачи советовали своим клиентам и пациентам держаться от нее подальше. Но официальные власти бездействовали.

В 1982 году все зашло слишком далеко. Однажды Доротея познакомилась в баре с мужчиной лет семидесяти и уговорила поехать к нему домой. Вечером она улучила момент и подмешала ему вещество, из-за которого его словно парализовало, но при этом он оставался в сознании. Не в силах пошевелиться, он сидел на диване и смотрел, как Доротея ходит по квартире и забирает ценные вещи, наличные, чеки, дорогую коллекцию монет и сваливает все это в пустой чемодан, который нашла тут же. Под конец она взяла его за руку, сняла с пальца кольцо и ушла. Еще около часа жертва просидела в парализованном состоянии, пока наконец не смогла двигаться. Мужчина тут же вызвал полицию. Доротею арестовали довольно быстро и нашли у нее чеки пострадавшего. Однако она утверждала, что он сам их ей отдал.

Примерно в это же время, представившись окружной медсестрой, Пуэнте явилась в дом престарелых проведать восьмидесятидвухлетнюю женщину, с которой незадолго до этого познакомилась в парикмахерской. Доротея «диагностировала» у женщины проблемы с давлением и дала ей какое-то лекарство. Когда через несколько часов старушка очнулась, оказалось, что «медсестра» исчезла, а вместе с ней пропало кольцо с бриллиантом и все лекарства. Начав поиски через парикмахерскую, полиция установила личность Доротеи и предъявила ей обвинение. Украденное кольцо так и не нашли.

Еще в двух эпизодах, датированных тем же годом, фигурировали пожилые женщины, заявившие о пропаже личных вещей и обналиченных от их имен чеках. Каждый раз это происходило после того, как служба сестринского ухода направляла к ним Доротею в качестве домашней сиделки. Затем всплыл еще один случай, произошедший годом ранее: восьмидесятичетырехлетняя женщина сообщила о пропаже золотых колец и драгоценностей на сумму три тысячи пятьсот долларов, после того как Доротея оказывала ей услуги сиделки на дому.

Потерпевшие, все как один, вспоминали, какой Доротея была заботливой, внимательной и дружелюбной. Иногда они даже не хотели ее увольнять, не в силах поверить, что эта добрая, душевная женщина, которая так добросовестно выполняла обязанности сиделки, могла вынашивать преступные планы.

К весне 1982 года Пуэнте арестовывали уже четырежды, но каждый раз отпускали под залог. Хотя ей было пятьдесят четыре, она утверждала, что ей уже за семьдесят, и прикидывалась такой слабой и беспомощной старушкой, что судьям не хватало духу упрятать ее в тюрьму. Она уверяла, что потерпевшие сами охотно вручали ей чеки и подарки, но на всякий случай напоминала: «Я психически нездорова. Иногда я что-то делаю, а потом забываю».

Тем не менее к апрелю 1982 года перед Доротеей замаячила перспектива получить срок за кражу в особо крупных размерах, ограбление и подделку документов. В разгар предварительного слушания по этим обвинениям полиция снова арестовала ее – нашелся еще один пострадавший, заподозривший ее в подделке чеков. Никто не понимал, зачем на эту беспомощную щуплую старушку снова надели наручники и отправили за решетку. А ее адвокат опять упирал на то, что ей уже много лет, что у нее связи в обществе, что она никогда не пропускает заседаний суда и вносит залог, а дела против нее всегда закрываются. И Доротею снова отпустили.

Именно в этот период, когда ее проблемы с законом росли как снежный ком, а впереди замаячила перспектива реального срока – как считал Уильям П. Вуд, окружной прокурор, назначенный вести ее дело, – Доротея совершила первое запланированное убийство [180]. В апреле 1982 года она нашла бизнес-партнера в лице пенсионерки Рут Манро, у которой в это время рушилась личная жизнь: замуж она вышла не так давно, но ее супругу поставили смертельный диагноз. Ничего не зная о юридических проблемах Доротеи, Манро согласилась начать с ней ресторанный бизнес и перевела несколько тысяч долларов из своих сбережений на совместный счет. Кулинарные способности Доротеи были широко известны, она проявила себя как грамотный администратор, и, что немаловажно, женщины быстро подружились. Более того, чтобы сократить расходы, Доротея пригласила Рут жить вместе в одном доме. 11 апреля сыновья Рут помогли ей переехать в дом номер 1426 на Ф-стрит. А через семнадцать дней Рут умерла.

Вскоре после переезда у Манро случился «нервный приступ» – якобы из-за замужества, и, по словам Пуэнте, врачам пришлось вколоть ей успокоительное. 27 апреля, когда сын Рут заглянул ее проведать, Доротея сказала ему, что врач только что ушел, сделав его матери еще один укол, чтобы она успокоилась. Пуэнте настаивала, что тревожить больную не стоит, но сын ее не послушал. Позднее он вспоминал, что застал мать в постели: она лежала на боку лицом к стене, с открытыми глазами, но совершенно неподвижная, будто парализованная. Казалось, она не осознавала его присутствия. Списав это на действие лекарства, сын сказал: «Не переживай, мама, все будет хорошо. Доротея о тебе позаботится». Это были его последние слова, обращенные к матери.

Еще он вспомнил, как одинокая слеза скатилась из уголка ее глаза и больше ни один мускул не дрогнул. Она пыталась кричать о помощи, но не могла, парализованная инъекцией, которую ввела ей Пуэнте.

На следующее утро, 28 апреля, Рут Манро умерла. По словам Доротеи, это произошло во сне. Прибыли полицейские и парамедики, а затем и семья Рут. Поскольку в момент смерти врача рядом не было, провели вскрытие, которое показало наличие в организме больших доз кодеина. Когда выяснились ее трагические семейные обстоятельства, сошлись на том, что «причина смерти не установлена», хотя все склонялись к тому, что это самоубийство. Хрупкую старушку Доротею, которая выглядела такой подавленной, никто не заподозрил.

Тем временем в окружной прокуратуре, добивавшейся приговора для Пуэнте по другим обвинениям, ничего не знали ни о смерти Рут Манро, ни о ее связи с Доротеей. Родственники Рут тоже не знали, что она сняла со своего банковского счета крупную сумму и что у них с Доротеей был совместный счет, который недавно опустел.

Доротея между тем, не дожидаясь суда, решила бежать из Сакраменто. 16 мая она позвонила своей бывшей пациентке, с которой подружилась, и, предложив выпить, напросилась в гости. Когда жертва пришла в себя, выяснилось, что у нее пропали кредитные карты и несколько бланковых чеков. На украденные деньги Доротея купила билет на самолет в Мексику, но покинуть страну не успела. Полиция арестовала ее раньше. На этот раз под залог ее уже не выпустили.

Просочилась история Доротеи Пуэнте и в прессу Сакраменто, но всё сводили к шуточкам: мол, «самая обычная бабуля» соблазнила и накачала семидесятилетнего деда. Ха-ха-ха. К ней уже прирос образ безобидной, беспомощной, хрупкой, щупленькой пожилой женщины, намного старше, чем Доротея была на самом деле. Сотрудник службы пробации, проводивший в тюрьме доприговорный допрос, отметил, что, общаясь с ним, она выглядела потерянной и еле сдерживала слезы, но потом вдруг попросила объяснить ей одно из слов, которое он записал себе в блокнот. Все это время она читала его записи вверх ногами, сидя в противоположном углу допросной [181].

19 августа 1982 года Доротею приговорили к пяти годам тюремного заключения. На следующий день семья Рут Манро позвонила окружному прокурору и сообщила о подозрениях, что ее убила Доротея. Однако прокуратура, вполне удовлетворенная тем, что Пуэнте больше не разгуливает на свободе, решила не давать ход этому заявлению за недостаточностью улик. Слишком уж все было похоже на самоубийство.

Три года спустя, в августе 1985-го, Эверсон Гиллмут, овдовевший пенсионер, которому перевалило за семьдесят, паковал чемоданы в предвкушении новой жизни. Он жил в трейлере, прицепленном к его красному пикапу «форд», на территории фермы своей сестры в штате Орегон. И собирался жениться. Эверсон очень волновался, понимая, что в его возрасте это, возможно, последний шанс на семейное счастье и спасение от одиночества, навалившегося на него после смерти жены. Он еще ни разу не виделся со своей новой избранницей, они были знакомы по переписке – больше года она отвечала ему из мест заключения. Звали ее Доротея Пуэнте. Она писала, что хочет взяться за ум и наладить новую жизнь с любимым человеком.

Пуэнте вышла на свободу в августе, отсидев три года вместо пяти. Она предложила Эверсону забрать ее во Фресно, где остановилась по дороге домой, и оттуда вместе поехать в Сакраменто. Там они смогут жить в квартире, которая за ней сохранилась, в доме 1426 на Ф-стрит. (Хозяин дома был совершенно очарован Доротеей, которая стала крестной матерью его детей и покровительницей всей семьи. Пока она отбывала срок, он продолжал сдавать ей этаж, а после освобождения и весь дом целиком.)

В середине сентября, не дождавшись известий от брата, сестра Эверсона обратилась в полицию Сакраменто, которая наведалась в дом на Ф-стрит и поговорила с Эверсоном. А вечером он позвонил сестре, раздраженный тем, что она сует нос не в свое дело. Это был их последний разговор с братом. В ноябре, к ее большому удивлению, она получила телеграмму, в которой он сообщал, что с Доротеей у него не вышло и он направляется на Юг, а ее просит не мешать ему. Сестре показалось странным, что он не позвонил и не написал ей, а отправил телеграмму, но что она могла поделать?

В апреле 1986 года сестра получила открытку от женщины, которая называла себя новой любовью ее брата и сообщала, что в январе Эверсон перенес микроинсульт, но теперь с ним все в порядке, они живут вместе в безлюдном районе. Обратного адреса не было.

В последний раз Эверсона видели в доме на Ф-стрит в середине декабря. Вид у него был нездоровый, а Доротея пыталась лечить его лекарствами, которые сама готовила. Его трейлер она уже продала, утверждая, что Эверсон сам его ей подарил. После этого Гиллмута Эверсона больше никто не видел. Во второй половине декабря Доротея наняла Исмаэля Флореса, с которым познакомилась в баре, чтобы он выполнил кое-какие столярные работы у нее дома. Когда он закончил, она попросила его сделать также большой ящик для хранения, размером примерно один на два метра. В качестве оплаты она предложила ему красный пикап «форд».

В конце декабря она снова обратилась к Флоресу с просьбой помочь ей погрузить ящик в пикап и отвезти на загородный склад. Когда они выехали за черту города и подъезжали к реке Сакраменто, Доротея сказала Флоресу, что передумала – решила, что незачем хранить хлам, которым был набит ящик, и попросила выбросить его поближе к реке. Поставив ящик на тележку, Флорес и Доротея докатили его до берега и бросили там, рассчитывая, что его унесет весенним паводком.

Однако накануне Нового года на ящик наткнулся, прогуливаясь вдоль реки, местный житель, и, открыв его, обнаружил внутри труп, завернутый в полиэтилен и обложенный нафталиновыми шариками и ароматическими палочками. Тело находилось на такой стадии разложения, что установить причину смерти не удалось; вскрытие не выявило ни ран, ни телесных повреждений. По всей видимости, смерть наступила около двух недель назад. Труп не идентифицировали, и шериф возбудил дело по факту обнаружения тела неизвестного мужчины.

Тем временем пенсионные чеки Гиллмута все так же ежемесячно приходили в дом 1426 на Ф-стрит. Когда в феврале 1986 года с выплатами произошла путаница, кто-то пожаловался в пенсионный фонд, и выплаты быстро возобновили.

За следующие два года Доротея убила как минимум еще семь человек, закопав тела в саду возле своего дома, хотя ее двор хорошо просматривался с улицы и из соседних домов. Она нанимала рабочих, которые выкапывали во дворе неглубокие канавы – якобы искали канализационные трубы. А на следующий день канавы оказывались засыпанными, а на их месте могла появиться скамейка, купальня для птиц или свежепосаженные цветы.

В этот период Доротея занимала весь дом, в котором снова открыла – неофициально и без лицензии – пансион для всеми забытых больных и алкоголиков, живущих на пособие. Социальные службы, как всегда, были перегружены работой, не справлялись с текучкой кадров, сотрудников не хватало. За три года, что Пуэнте провела в тюрьме, из тех соцработников, которые ее знали, почти никого не осталось, на их место пришли новые люди. А Доротея жила под другой фамилией. И снова впечатляла проверяющих навыками сиделки, обходительностью и заботой о трудных резидентах, особенно выходцах из Латинской Америки.

Это было явным нарушением условий ее испытательного срока: ей запрещалось сдавать жилье и обналичивать чеки социального обеспечения. С момента освобождения Доротея тридцать пять раз общалась с сотрудниками федеральной службы пробации, четырнадцать раз они наведывались к ней на Ф-стрит [182]. И хотя люди в ее доме целыми днями сновали туда-сюда, а соседи прекрасно знали, чем она занимается, ни разу за эти четырнадцать визитов сотрудники службы пробации не обнаружили проживающих в доме постояльцев и не нашли подтверждений, что Доротея присваивает чужие социальные выплаты. Они имели дело с вежливой, открытой, хрупкой маленькой старушкой, которая когда-то совершила немало горьких ошибок, а теперь спокойно доживает остаток своих дней.

Разоблачить Пуэнте удалось только в ноябре 1988 года, когда дотошные сотрудники социальной службы не смогли отследить местонахождение Берта Монтойи, их умственно отсталого пятидесятилетнего подопечного, проживавшего в ее пансионате. Доротея настаивала, что Берт уехал жить в Мексику, но, хорошо зная его и его умственные способности, сотрудники ей не поверили. Тогда Доротея заплатила сообщнику, личность которого не была установлена, чтобы он позвонил в офис социальной службы, назвался братом Берта и заверил, что Берт живет вместе с ним в Колорадо. Однако о родственниках Монтойи в Колорадо никакой информации у соцслужбы не было, да и позвать Берта к телефону звонивший не смог.

Когда наконец об этом сообщили в полицию Сакраменто, из архивов извлекли досье Доротеи Пуэнте-Монтальво, и тогда стало понятно, с кем они имеют дело. 11 ноября два детектива и закрепленный за Доротеей инспектор по надзору за условиями УДО нанесли визит на Ф-стрит. Детективы уже успели наслушаться разных странных слухов, ходивших в безрадостном мире здешних пансионеров – алкоголиков и инвалидов, получавших социальные выплаты. Дом на Ф-стрит – место, где хорошо кормили, но женщина, которая там заправляла, ни с кем не церемонилась. Тут в порядке вещей были словесные оскорбления за неповиновение, а то и пощечина или пинок. А если ее кто-то не устраивал, его закапывали в саду.

Истории про сад детективы восприняли скептически. Двор хорошо просматривался с тротуара и был виден соседям как на ладони. Просто пустая болтовня престарелых алкоголиков, решили детективы. Тем не менее они спросили у Доротеи, не возражает ли она, если они немного поковыряются у нее во дворе. Доротея не возражала, только попросила не трогать клумбы, где она недавно высадила цветы. «Ничего вы там не найдете», – сказала она.

Вскоре полиция наткнулась на останки, закопанные в неглубокой могиле рядом с цветочной клумбой. Доротею увели на допрос, но, поскольку труп явно пролежал в земле намного дольше, чем отсутствовал мужчина, которого они искали, в тот же вечер ее отпустили домой.

На следующее утро, когда полицейский отряд появился на Ф-стрит, планируя перекопать весь сад, Доротея попросила одного из детективов провести ее через толпу, чтобы она могла спокойно выпить чашечку кофе вдали от этой суматохи. К тому моменту, когда обнаружили второй труп и детектив помчался назад, чтобы арестовать Пуэнте, она уже сидела в такси, направляясь в Стоктон. К концу уик-энда она затаилась в мотеле «Роял викинг» в Лос-Анджелесе. Из телерепортажей она узнала, что во дворе на Ф-стрит обнаружили семь тел.

Среди семи жертв, завернутых, словно мумии, в покрывала и полиэтилен, опознали и Берта Монтойю, пропавшего умственно отсталого мужчину, которого так настойчиво искали социальные работники. Список жертв Пуэнте включал:

Дороти Миллер, шестидесятичетырехлетнюю индианку, страдавшую алкоголизмом, чьи руки были примотаны к груди изолентой. Когда социальный работник видел ее в последний раз, она сидела на крыльце дома Пуэнте и курила сигарету;

Бенджамина Финка, пятидесятипятилетнего мужчину, склонного к алкоголизму. В последний раз его видели в апреле 1988 года, когда, по словам свидетелей, он начал спорить с Пуэнте, и она увела его наверх, чтобы «успокоить». Он был захоронен в одних семейных трусах;

Бетти Палмер, семидесятивосьмилетнюю женщину, которая была закопана без головы, рук и ног под статуей святого Франциска Ассизского, всего в нескольких шагах от пешеходного тротуара;

Джеймса Гэллопа, шестидесятидвухлетнего мужчину, который пережил инфаркт и операцию по удалению опухоли мозга, но не перенес той заботы, которую Доротея оказывала ему на Ф-стрит;

шестидесятичетырехлетнюю Веру Фэй Мартин, чьи наручные часы еще шли, когда ее раскопали, и которая, судя по положению грунта вокруг ее тела, по версии следователей, могла быть похоронена заживо и пыталась выкарабкаться из неглубокой могилы;

Леону Карпентер, женщину семидесяти восьми лет, выписанную из больницы на попечение Пуэнте и вскоре пропавшую [183].

Ежемесячно Доротея Пуэнте присваивала около пяти тысяч долларов, принадлежавших ее подопечным. Незадолго до того как полиция пришла к ней с обыском, она сделала пластическую операцию. В ее спальне обнаружили дорогие духи «Джорджо», стильную обувь и одежду, а также стопки вестернов в мягкой обложке.

Поговорив с Чарли Уиллгесом и подтвердив, что она, как и обещала, приготовит для него ужин на День благодарения, Доротея Пуэнте, должно быть, выдохнула с облегчением. Ей бы только попасть к нему в квартиру, а там она уже найдет способ убить его и будет в безопасности. Впервые с того момента, как в ее дом нагрянула полиция, Пуэнте почувствовала, что ситуация снова под контролем. Вскоре она мирно задремала.

А через час полиция Лос-Анджелеса уже барабанила в дверь ее номера в мотеле. Откуда было знать Доротее, что, когда она разговаривала с Чарли, рядом с ним сидел репортер местного телевидения. Спустя несколько часов после их знакомства в баре Чарли вспомнил, где видел эту женщину, и позвонил на лос-анджелесский телеканал KCBS-TV. Взяв у него интервью, телевизионщики решили, что правильнее всего позвонить в полицию. В тот же вечер Пуэнте арестовали, а на следующий день перевезли в Сакраменто. На свободу она больше не выйдет.

Доротее Пуэнте Монтальво было предъявлено обвинение в убийстве девяти человек: тех семерых жертв, чьи тела были закопаны у нее во дворе, а также Эверсона Гиллмута, останки которого, найденные в ящике на берегу реки, были идентифицированы, и Рут Манро, убитой еще в апреле 1982 года, в тот период, когда Пуэнте предстала перед судом за ограбление и подделку документов.

Хотя семь трупов извлекли из земли прямо под окнами спальни Доротеи и с каждой жертвой она была знакома, доказать ее вину было не так просто. Сильное разложение трупов затрудняло точное установление причин смерти, едва ли реально было отделить обнаруженные в останках препараты от тех лекарств, которые жертвам прописывали врачи. Еще одна проблема – взаимодействие лекарств и алкоголя, к которому ее бывшие подопечные питали слабость. Могли ли они умирать естественной смертью? Могла ли Пуэнте избавляться от тел, чтобы скрыть наличие пансионеров, иначе ее условно-досрочное освобождение было бы отозвано? Ее защита настаивала: если Пуэнте в чем-то и виновата, то только в сокрытии смертей.

В конечном счете Доротея Пуэнте была признана виновной в убийстве трех человек и 10 декабря 1993 года приговорена к пожизненному заключению. На тот момент ей было почти шестьдесят пять, в тюрьме ей предстояло встретить свою смерть. Но, как бывает в фильмах ужасов, в 2004 году Пуэнте снова напомнила о себе: в возрасте семидесяти шести лет она выпустила кулинарную книгу «Готовим с серийной убийцей» (Cooking With a Serial Killer). Издание включало пятьдесят рецептов вкусных блюд, которые так нахваливали ее неприкаянные жертвы, интервью с ней и несколько ее рисунков. Доротею Пуэнте так просто не остановишь – можно только покончить с ней раз и навсегда.

Mylanta (англ.) – безрецептурный препарат для лечения проблем с пищеварением, в частности несварения и изжоги.

Американский ситком о бедной провинциальной семье, живущей на задворках американского Юга, которая неожиданно обнаруживает на своем участке огромные запасы нефти и, выгодно продав землю, переезжает в Беверли-Хиллз.

Недельный форсированный марш семидесяти тысяч американских военнопленных на Филиппинах, захваченных японцами в 1942 году. Около десяти тысяч военнопленных по дороге погибли, многие были убиты японцами. (Прим. авт.)