Мы ошибочно привыкли думать, что серийные убийцы – симптом нашего времени, продукт урбанизированного социума индустриальной эпохи, с его безликим человеческим морем, таким соблазнительным для всякого рода больных и потерянных людей, маниакально мечтающих реализовать втайне от всех самые примитивные, страшные и безумные порывы – жажду убивать беззащитных и убогих. Только-только родившиеся массмедиа беззастенчиво трубят о каждом зверстве, подогревая ненасытное воображение все новых и новых серийных монстров, ищущих новых жертв.

На самом деле о существовании серийных убийств известно с момента появления письменных свидетельств, они совершались и в городах, и в сельской глуши задолго до индустриальной эпохи. В разное время и в разных слоях общества они могли затихать и почти исчезать. Оглядываясь назад в поисках самых ранних упоминаний о серийных убийцах, мы обнаружим их среди деспотов, диктаторов, императоров и аристократов глубокой старины, которые в буквальном смысле слова распоряжались жизнью и смертью подданных. Судя по всему, многие из них убивали просто потому, что могли. Это и есть та неограниченная власть, о которой сегодня грезят многие серийные убийцы.

А что же обычные люди прошлых эпох? Совершали ли они серийные убийства? Обычным людям далекого прошлого приходилось в поте лица заниматься тем, что для нас стало чем-то само собой разумеющимся: добывать еду, строить жилища, убегать от чумы и других болезней, платить сборы и налоги, вступать в схватку с врагами, захватчиками, работорговцами. Вряд ли они располагали свободным временем, чтобы предаваться сексуальным фантазиям, лелеять навязчивые мысли об убийстве. Время на это было только у аристократии.

Если среди простолюдинов и встречались серийные убийцы, то никаких упоминаний об этом не сохранилось. Еще не так давно история писалась главным образом элитой для элиты и об элите – все вертелось вокруг наследников престола, королевств, империй и состояний. О простых людях вспоминали только во время сбора урожая и налогов.

Естественно, на совести простолюдинов серийные убийства тоже были, эти истории нашли отражение в нашей коллективной памяти в образах всяких монстров: оборотней, которые рвут, уродуют и пожирают живую плоть, вампиров, которые кусают жертв и пьют их кровь. Это только малая часть всех тех бесконечно жутких вещей, на которые способны реальные серийные убийцы. Это подлинные истории ужаса. Они всегда казались людям чем-то непостижимым, но и сегодня объяснение мало изменилось: так могут поступать только чудовища. Современные серийные убийцы – ожившие древние чудовища.

Только в XVIII и XIX веках у этих монстров начинают появляться реальные имена, устанавливаются их личности, когда это возможно, а когда нет, они получают персональные прозвища. Джек-потрошитель не случайно появляется в 1880-е именно в Лондоне, мировой газетной столице. С освоением дешевой печати и появлением популярных средств массовой информации в виде романов, брошюр, плакатов, а со временем и газет, монстров начинают идентифицировать как реальных людей, они перестают быть звероподобными мистическими тварями, бродящими во мраке леса.

Джек-потрошитель – первый серийный убийца индустриальной эпохи, чья слава по-прежнему не увядает, хотя и до, и после него было много других, причем, как мы увидим дальше, преимущественно женщин [105].

Джек-потрошитель почти на столетие вперед предопределил расхожее представление о серийных убийцах, пока в 1970-е не появился Тед Банди, с которого началась новая эра серийных убийств. Это был первый серийник эпохи постмодернизма – красивый как ангел, соседский-парень-с-дипломом-колледжа, который никак не мог быть серийным убийцей. Он ведь был таким же, как мы! (А первая женщина-серийница эпохи постмодернизма – это Эйлин Уорнос, но в диаметрально противоположном смысле. В следующей главе я объясню, что имею в виду.)

Поиск самых ранних упоминаний о женщинах, совершавших по несколько убийств, неизбежно приводит нас к аристократии. Только она и сохранила какие-то исторические свидетельства.

Имена кровожадных тиранов известны всем и каждому: Калигула, Иван Грозный, Аттила, предводитель гуннов, Влад Дракула, Гитлер, Сталин, Пол Пот, Пиночет, Саддам Хусейн. Гораздо менее известны их «коллеги» женского пола, которых, как многие были уверены, вообще не существует. Откуда они могли взяться, если (помните?) считалось, что женщины способны только на импульсивное насилие в порыве эмоций.

Самые сокровенные закоулки души человека западной культуры лучше всего отражены в Библии, где мы и находим Саломею – женщину-убийцу, по велению которой Иоанну Крестителю отрубили голову, потому что он осудил «прелюбодейный» брак ее матери с царем Иродом. Образ Саломеи – типичный пример глубоко укоренившегося в нашей культуре представления о женском импульсивном насилии [106]. Иоанн лишился головы, потому что у Саломеи взыграли эмоции.

Но если внимательнее изучить исторические свидетельства, то среди разнообразных историй о женщинах-убийцах мы обнаружим немало примеров тщательно спланированных, преднамеренных насильственных действий. Женщины хладнокровно шли к тем же целям, к которым стремились и их кровожадные коллеги-мужчины: господство, власть и богатство. Королевы и императрицы – насколько они жертвы психопатологических отклонений, а насколько просто продукт своего времени?

Если в Библии мы находим душу западной цивилизации, то в Римской империи – ее позвоночник. Лучшее место для поиска первых женщин-серийниц, – конечно, Рим.

Около двух тысяч лет назад, вскоре после смерти Христа (датируемой примерно 33 годом нашей эры), Римом правили Калигула и Нерон. Они воплотили в себе все безумие Римской империи, летящей в пропасть. Кровожадные правители-психопаты, они создавали брачные союзы со своими родственницами, ради развлечения и упоения властью насиловали и убивали членов своей семьи с той же легкостью, что и чужаков.

Хотите знать, как выглядит идеальная теплица, где взращивают и культивируют серийных убийц? Загляните в императорский двор Рима. Удержание любой власти – личной, государственной или политической – традиционно было здесь делом жестоким и безжалостным. Но и, помимо этого, серийные убийства для развлечения, носившие массовый характер, были важнейшей частью римской культуры, собиравшей зрителей и гостей, готовых раскошелиться, на двух сотнях арен, похожих на наши стадионы, разбросанных по огромной империи, которая простиралась от Британии до Северной Африки. Римский Колизей, этот бесперебойный Суперкубок кровавой резни на глазах у семидесяти тысяч зрителей, пускающих слюни на пронумерованных местах, был одним из грандиознейших сооружений из всех, которые соревновались друг с другом за самое зрелищное и кровопролитное смертельное шоу для разгоряченных толп. Профессиональные воины и рабы – гладиаторы – дни напролет сражались и убивали друг друга, а в полдень, в перерыве между боями, зрителей, жующих обед, развлекали жестокими пытками и казнями несчастных осужденных [107]. Главными жертвами «обеденных» зверств становились христиане – сначала их отдавали на растерзание диким животным, а потом добивали на потеху толпе.

Роль женщин в этих развлечениях – если не считать жертв – в основном ограничивалась эпизодическими появлениями женщин-гладиаторов – гладиатрис. Источники упоминают о них крайне редко, зато не обделяют вниманием проституток, предлагавших свои услуги прямо там же, под сводами Колизея, перевозбужденным от вида крови клиентам. О зрительницах известно очень мало, кроме того, что их было предостаточно.

А вот о роли женщин в кулуарах власти Римской империи исторических свидетельств гораздо больше. Мы знаем их имена и жизнеописания. Их лица можно и сегодня увидеть на римских монетах или скульптурах, дошедших до наших дней.

Ни на одной монете римской чеканки вы, пожалуй, не найдете портрета, в котором читалось бы столько же безжалостной решимости и властолюбия, как в лице смуглой красавицы с кудрявыми волосами – Агриппины Младшей, императрицы ядов, родственницы трех римских императоров. Сестра Калигулы, она была женой Клавдия и матерью Нерона.

Агриппина, которую иногда называли волчицей, родилась в 15 или 16 году нашей эры на Рейне, где ее отец, римский военачальник, жестоко подавлял восстание варварских германских племен (события, вольно интерпретированные в фильме «Гладиатор»). Связанная родословной с римской императорской семьей, она была правнучкой Марка Антония и внучкой Цезаря Августа. Агриппина – плоть от плоти правившей Римом немногочисленной властной элиты, чьи представители, погрязшие в кровосмешении, выгрызали путь наверх как одержимые, готовые идти по трупам, предавая друг друга, увязая в подкупах и заговорах.

Агриппине было три года, когда император Тиберий убил ее отца – только потому, что боялся его авторитета в сенате и любви к нему простых граждан. Живя в разных императорских домах вместе со своими братьями и сестрами, Агриппина была свидетелем того, как мать не вылезала из заговоров, стремясь отомстить за убийство мужа. В итоге, когда Агриппине исполнилось семнадцать, ее мать и два старших брата были уже казнены – за заговор против императора Тиберия. Примечательно, что Тиберий, истребив почти всю ее семью, усыновил младшего брата Агриппины, прозванного Калигулой, очень проблемного ребенка, которого в конце концов миропомазал на престол как своего преемника.

Как и сестра, Калигула рос в Германии, где служил его отец, в атмосфере военных лагерей, и все детство свободно бегал среди римских солдат, наряжаясь в их доспехи. Тогда у него и появилось прозвище Калигула, что означает «маленькие сапоги». (Настоящее имя Калигулы – Гай.) Для римских легионеров он стал своеобразным талисманом удачи. На его глазах разворачивались жестокие римские походы в Германию против языческих племен. Калигулу брали в заложники, пока расправлялись с его семьей – сначала с отцом, а затем с мятежной матерью и двумя братьями. Позже, при дворе безжалостного Тиберия – усыновленный тем самым человеком, который отнял жизнь у его родителей и братьев, – Калигула безудержно предавался сексуальному садизму, с маниакальным упорством наблюдал за пытками и казнями осужденных и заключенных, и, спрятавшись под маской, насиловал как женщин, так и мужчин.

Закоренелый игрок, бисексуал, подверженный резким перепадам настроения, в какой-то момент Калигула направил сексуальную агрессию на трех выживших сестер – Юлию, Друзиллу и Агриппину. Так и не установлено, было ли это насилие против их воли, или они преследовали свои интересы и добровольно вступили в кровосмесительную связь со взбалмошным, но перспективным братом. Однако, когда об инцестах узнал император Тиберий, во избежание скандала сестер незамедлительно выдали замуж. Инцест оскорблял чувства даже самых развращенных римлян.

Аристократ, ставший мужем Агриппины, был на двадцать пять лет старше нее; у них родился сын, которого она сразу решила назвать Нероном, в честь убитого брата. Ему суждено было стать тем самым печально известным императором Нероном, который, если верить легенде, «играл на лире, пока горел Рим».

В 37 году умер Тиберий, и его преемником стал безрассудный Калигула, который вскоре вернул ко двору любимую сестру Друзиллу и сделал ее своей любовницей, а параллельно восстановил инцестуальные отношения с Агриппиной. Чтобы соблюсти приличия, Друзилла вышла замуж за Лепида, политического союзника Калигулы и, возможно, его любовника. Всех трех сестер – Агриппину, Юлию и Друзиллу – Калигула возвысил до богоподобного статуса, равного императорскому, поэтому их портреты – беспрецедентный случай – появились на римских монетах, отчеканенных в годы его правления.

В 38 году, после смерти Друзиллы от лихорадки, Агриппина попыталась занять место фаворитки Калигулы в надежде, что ее сын Нерон когда-нибудь станет императором. К ее ужасу, Калигула ее отверг. Именно тогда двадцатидвухлетняя Агриппина начинает вынашивать кровожадные планы. Как писал римский историк Тацит, она была движима spes dominationis – «жаждой власти [стремлением к господству]».

Отвергнутая братом, Агриппина предложила своему овдовевшему зятю Лепиду стать его женой, если он поможет ей убить Калигулу. (Первый муж Агриппины заболел и умер, возможно, не без ее помощи.) Калигула раскрыл заговор, Лепида казнили, а Агриппину выслали. У нее отняли сына, Нерона, отдав на попечение ее невестке и сопернице Домиции Лепиде. В ссылке Агриппина провела полтора года, пока в 41 году Калигулу, уже совершенно потерявшего берега, не убили его перепуганные ближайшие соратники.

Новым императором сенат выбрал пятидесятилетнего дядю Калигулы (и Агриппины) Клавдия, о котором мы знаем по знаменитым историческим романам Роберта Грейвса «Я, Клавдий» (I, Claudius) и «Клавдий, Бог» (Claudius the God) и телесериалу, снятому в 1970-х каналом «Би-би-си» совместно с «Пи-би-эс». Это был зрелый, умный и покладистый человек, но из-за дефекта речи (заикания) Клавдия считали умственно отсталым и не обращали на него внимания, благодаря чему он, по сути, и выжил при римском дворе.

Добрый дядюшка Клавдий вернул Агриппину из ссылки, но, к ее разочарованию, женился на дочери ее невестки, пятнадцатилетней Валерии Мессалине, которая через год родила ему сына Британника. Хотя судьба Агриппины складывалась удачно – она снова вернулась в Рим, – с рождением Британника шансы ее сына Нерона стать императором стремительно сокращались.

Юная Мессалина почти ни в чем не уступала Агриппине. Умная, жестокая, хороший манипулятор, она патологически ревновала мужа к Агриппине и ее сестре Юлии. Да и Агриппина подлила масла в огонь, уговорив Юлию попытаться соблазнить Клавдия. Когда Мессалина узнала, что они замышляли, она настояла, чтобы Клавдий снова отправил Юлию в ссылку, а затем велела тайком убить ее. Высказывались разные версии, зачем Агриппина толкала сестру на такой опасный гамбит. Как бы там ни было, но после смерти Юлии она осталась последним уцелевшим ребенком своего убитого отца.

Пользуясь статусом жены императора, юная Мессалина не гнушалась и террора. Однажды она позарилась на прекрасные сады, принадлежавшие видному римскому сенатору, и убедила Клавдия, что сенатор готовит против него заговор. Сенатора вынудили свести счеты с жизнью, а его сады были экспроприированы и отошли Мессалине.

Мессалина легко заводила любовников, а когда они ей надоедали, обвиняла их в предательстве или растрате казны и предавала смерти, расправляясь не только с ними, но и с их друзьями и всеми свидетелями своих опрометчивых связей. Совершенно очарованный хорошенькой молодой женой, Клавдий слепо верил обвинениям Мессалины. За семь лет, между пятнадцатью и двадцатью двумя годами, Мессалина отправила на смерть десятки императорских придворных. Многие из тех, кому удалось выжить при психопате Калигуле, погибли по прихоти Мессалины – только потому, что оказались друзьями очередного ее тайного любовника или свидетелями ее супружеской неверности.

Потерявшие голову от страха придворные замышляли убийство Мессалины и Клавдия, но она нанесла удар первой – устроила кровавую чистку в рядах римской аристократии и конфисковала большую часть их поместий и имущества. Всецело контролируя Клавдия, она не только составляла списки смертников, но и торговала услугами от лица государства – предоставлением гражданства, строительными контрактами и официальными должностями – по самым высоким ценам. Любого, кто осмеливался усомниться в ее власти, ждала смерть. Так Мессалина создала собственную прибыльную империю.

Тем временем Агриппина, снова выйдя замуж, издали наблюдала за распутством Мессалины и терпеливо ждала своего часа. Она поклялась отомстить за убийство сестры Юлии, высланной из Рима, хотя сама сыграла не последнюю роль в ее смерти. К 49 году Мессалина зашла слишком далеко. Однажды в отсутствие Клавдия двадцатидвухлетняя жена императора устроила шуточную церемонию бракосочетания с очередным любовником на глазах у многочисленных гостей. Агриппина тут же собрала советников Клавдия, надеясь убедить императора, что такое публичное унижение прощать нельзя. Пока свидетелей церемонии казнили одного за другим, Клавдий все не решался окончательно расправиться с Мессалиной. Чтобы убитый горем император не успел смягчить приговор неверной супруге, один из его советников приказал ее казнить.

И тогда Агриппина сделала свой ход. Она соблазнила овдовевшего Клавдия, а преданные ей люди, затесавшиеся среди его советников, убедили императора жениться на ней. Была одна маленькая проблема – Агриппина недавно вышла замуж, но с этим быстро разобрались: ее супруг внезапно скончался от загадочной болезни. Еще одна проблема состояла в том, что Клавдий был ее дядей, но она добилась, чтобы сенат издал указ, которым разрешал их брак, пусть и кровосмесительный по сути.

Агриппине было тридцать три года, когда она с триумфом въехала в Рим в парадной карете – дочь всеми любимого легендарного римского полководца, сестра и жена императоров, мать будущих наследников. Смертельно опасная, беспощадная Агриппина сосредоточила в своих руках власть, намного превосходившую мелкие заговоры Мессалины с целью убийства. Ее первой жертвой стала третья жена Калигулы, которая тоже претендовала на руку овдовевшего Клавдия. Агриппина обвинила ее в колдовстве и кознях против государства, убедив Клавдия, что сенат должен конфисковать ее имущество. После чего ее отправили в ссылку, где люди Агриппины тайком от всех вынудили ее совершить самоубийство.

Затем Агриппина переключилась на свою невестку Домицию Лепиду, мать Мессалины, приказав казнить ее и тем или иным способом умертвить всех ее доверенных слуг, помощников и союзников. Все, кто имел к Лепиде хоть какое-то отношение, были если не убиты, то отстранены от двора.

Юный Нерон должен стать императором – к этой цели и шла Агриппина. Чтобы укрепить положение сына при дворе, она планировала женить его на Октавии, дочери Клавдия и Мессалины. Имелась одна загвоздка: Октавия, хоть и совсем ребенок, была уже помолвлена. Но Агриппину это не остановило. Она обвинила жениха Октавии в инцесте с его же сестрой (по иронии, обвинила в том, в чем сама была замешана со своим братом Калигулой), за что он и был сослан.

Едва состоялась помолвка Октавии и Нерона, как Агриппина принялась уговаривать Клавдия усыновить его и, как старшего сына, сделать своим преемником. Но тогда возникала новая проблема: юридически это означало, что Нерон и Октавия – брат и сестра, вступающие в кровосмесительную связь. Агриппина нашла выход, отдав Октавию на удочерение в другую семью.

Обладательница несметных богатств и огромной власти, Агриппина часто сопровождала Клавдия, сидя рядом с ним в его карете или присутствуя на судебных заседаниях. Беспечного Клавдия больше интересовала практическая сторона управления Римской империей, от тонкостей налогообложения до строительства портов и акведуков. Его вполне устраивало, что вопросы придворной власти, политики и безопасности взяла на себя Агриппина, которая безжалостно устраняла любые намеки на оппозицию, угрожавшую ей или режиму.

В 54 году Британнику, родному сыну Клавдия, исполнилось двенадцать; по римским традициям он приближался к возрасту совершеннолетия. Клавдию было уже шестьдесят четыре, и его здоровье оставляло желать лучшего. Полагают, что своим преемником он хотел видеть Британника, как только тому исполнится четырнадцать. Да и слишком властная Агриппина, по всей видимости, его уже утомила. Он подумывал о том, чтобы развестись с ней и лишить наследства Нерона, у которого была репутация малолетнего оболтуса, интересующегося только пением и театральной сценой.

Именно тогда, как считают многие римские историки, Агриппина и убила Клавдия, собственноручно приготовив его любимые грибы, добавив ядовитые алкалоиды белладонны, болиголова, аконита или тиса. Римский историк Светоний писал, что у Клавдия отнялась речь, он впал в кому, но потом пришел в себя и его вырвало. Желудок исторг содержимое. Тогда Агриппина накормила его отравленной кашей, чтобы «вернуть к жизни», а может, сделала ему клизму якобы для очистки кишечника от зараженных грибов, через которую на самом деле ввела новую дозу яда. Что бы она ни предприняла, это сработало: на следующее утро Клавдий умер, а вскоре Нерона возвели на престол.

Когда ее родной сын, ее плоть и кровь, стал императором, казалось бы, власть Агриппины достигла максимума. И действительно, ее титуловали августой – императрицей, на римских монетах снова чеканили ее профиль вместе с профилем Нерона точно так же, как это было в годы правления ее брата Калигулы.

А теперь представьте себе психику человека, чье детство прошло в атмосфере кровавых придворных интриг. Нерон целиком и полностью был продуктом Агриппины, ее патологической одержимости властью. Поначалу власть его не интересовала, он мечтал стать актером или певцом, но потерпел в этом неудачу. А вскоре осознал, что императорское кресло – кратчайший путь к удовлетворению самых темных желаний. Он насиловал как мальчиков, так и девочек и проматывал огромные суммы денег. Затеваемые им массовые игры приобретали все более варварский и кровавый характер, а его главной мишенью стала новая религиозная секта, объявившаяся в Риме, – христиане. Пытая их, Нерон устраивал показательные ночные зрелища: облитые смолой и подожженные христиане пылали как факелы.

Между тем мать была возмущена романом Нерона с бывшей рабыней – какое неуважение к ней и к его браку с Октавией, который она с таким трудом устроила! А еще Нерон отправил в ссылку Палласа, наперсника Агриппины и, возможно, ее тогдашнего любовника. В этом конфликте интересов, действуя по классическому принципу «Я тебя породила, я тебя и уничтожу», Агриппина пригрозила отстранить Нерона от власти и поставить на его место Британника, родного сына Клавдия. Из уст Агриппины это была не пустая угроза, тем более что она внезапно начала осыпать несчастного четырнадцатилетнего Британника знаками внимания.

Нерон нанес удар первым. Он отравил Британника, а потом взялся за Агриппину – убил Палласа, лишил мать всех титулов и изгнал из императорского дворца. Продолжая бороться, Агриппина попыталась устроить переворот, но ее быстро разоблачили. Только умение заговаривать зубы и старания ее соратников в окружении Нерона помогли ей избежать ссылки, а то и смерти от рук сына.

Обезумевшая, вся в расстроенных чувствах, Агриппина попыталась вернуть власть старым способом – через инцест. Она решила соблазнить сына, но его ближайшие советники помешали ее планам, предупредив императора, что такое поведение оттолкнет от него армию. И тогда Нерон решил убить мать.

Насколько известно, Нерон трижды пытался отравить Агриппину, но она, сама опытная отравительница, разрушила его планы. Затем под предлогом примирения Нерон пригласил ее на остров, куда выехал на отдых, и послал за ней лодку, над которой предварительно поработали, так что, оказавшись в открытом море, она начала разваливаться. Агриппина не просто выжила, доплыв обратно до берега, но еще и стала свидетелем того, как какая-то женщина, назвавшись «матерью императора», тонула и звала на помощь, но ее вместо этого до смерти забили веслами. Агриппина решила, что лучшая стратегия – притвориться, будто она не знает о попытках сына убить ее. Она послала Нерону весточку, сообщив, что боги благоволили ей, когда лодка «случайно» пошла ко дну, и что, хотя она не сомневается в желании Нерона поскорее проведать ее, ему лучше подождать, пока она не оправится от этого тяжелого потрясения.

По легенде, Нерон отправил солдат убить мать и обставить все как самоубийство. Что произошло на самом деле, неясно, но Агриппина, эта женщина-монстр, действительно умерла в возрасте сорока четырех лет от рук монстра, которого сама породила и вырастила, устлав свой путь трупами. Говорят, Нерон тщательно ощупывал тело убитой матери, чтобы убедиться, что она и вправду мертва.

Разумеется, причины такой кровожадности Агриппины и Мессалины следует искать в их окружении и той обстановке, в которой они росли. Они убивали, потому что могли и потому что им было у кого поучиться. Убийство удовлетворяло не только их жажду власти, но и эмоциональные и материальные потребности. Они совершали как преднамеренные, так и импульсивные преступления, но если и испытывали угрызения совести, то история об этом умалчивает.

Многие правительницы позднейших эпох в каком-то смысле равнялись на Агриппину и Мессалину [108]. Российская императрица Екатерина Великая и английская королева Елизавета Первая безжалостно подавляли оппозицию, не гнушаясь пытками и убийствами. Мария Тюдор, прозванная Кровавой, отправила на костер сотни протестантов, пытаясь восстановить в Англии католицизм. Мадагаскарская королева Ранавалуна, в рамках кампании по очистке острова от христианства, с 1830 по 1860 год, отправила на казнь сотни миссионеров и тысячи своих новообращенных земляков: их сбрасывали со скал, обезглавливали, сжигали на кострах и варили заживо в котлах. По приказу Мадам Мао, в Китае были задержаны и убиты в «воспитательных лагерях» сотни высокопоставленных чиновников, потенциальных противников ее фракции.

Но мы часто отмахиваемся от этого продукта имперского мышления, от этих убийц, мотивированных политической властью, как от артефактов былых времен. Их преступления лишены сексуальной составляющей, без которой мы не можем представить современного серийника. Первой женщиной, которая соответствовала классическим параметрам современного серийного убийцы, была Елизавета Батори, женщина-Дракула.

Сегодня вряд ли найдется человек, который не слышал историю Елизаветы Батори, женщины-вампира, женщины-Дракулы, серийной убийцы XVII века, жившей в Трансильвании и прозванной Кровавой графиней.

Елизавету называли первой «настоящей» женщиной – серийной убийцей, движимой садизмом, сексуальным желанием и похотью, а не жаждой власти, личной или политической. Ее жертвами становились не конкурентки, а крестьянские девушки, нанятые прислуживать ей, или наследницы мелких обедневших дворянских родов. Елизавета Батори – фигура уникальная: вот уже четыреста лет она остается единственной из известных женщин-серийниц с садистскими наклонностями, которая убивала в одиночку, без принуждения со стороны партнера-мужчины. Других таких больше не было.

Ходили слухи, что для сохранения красоты кожи она принимала ванны, наполненные кровью юных служанок. Ее обвиняли в убийстве в общей сложности 650 девушек, многие из которых были замучены до смерти самым диким и бесчеловечным образом.

На портретах, запечатлевших молодую графиню Елизавету, мы видим красивую женщину с волосами цвета воронова крыла, зачесанными назад и открывающими высокий лоб, умными миндалевидными глазами с поволокой и пухлыми чувственными губами. Линия рта при этом хищно изогнута, а в лице читается мрачная раздражительность, которая выдает скрытую агрессию.

Елизавета, принадлежавшая к богатому и влиятельному роду Батори, появилась на свет в 1560 году на одной из восточных окраин Священной Римской империи – изменчивой конфедерации земель, примерно охватывающей территории нынешних Венгрии, Австрии, бывшей Чехословакии, Румынии и других балканских государств, а также части Германии и Польши. Входила в нее и область, граничившая с Венгрией и Румынией, под названием Трансильвания (которую прославил Дракула, и, как мы увидим, это не просто совпадение). Заправляла тут всем та ветвь знатного рода Батори, к которой и принадлежала Елизавета.

По обычаям местной аристократии, в одиннадцать лет Елизавета была помолвлена с юным венгерским графом Ференцом Надашди, который был на пять лет старше. Им предстояло обвенчаться, когда Елизавете исполнится пятнадцать. За год до замужества девушка забеременела, «играя в лошадку» с крестьянским мальчиком в поместье своей будущей свекрови. Родив ребенка в отдаленном имении и оставив его на попечение местной семьи, в 1575 году Елизавета, как и планировалось, вышла замуж за графа Надашди.

Брак оказался счастливым, хотя супруг Елизаветы не бывал дома годами, сражаясь с турками на юге и заработав репутацию выдающегося воина. Пара владела многочисленными замками, загородными усадьбами и дворцами в Праге, Вене и других городах. За заборами поместий, за стенами замков они безраздельно распоряжались жизнями и смертями крестьян и слуг. Юная Елизавета славилась тем, что наказывала прислугу с непомерной жестокостью.

Пользуясь своей властью, Елизавета зверски, с откровенным садизмом издевалась над служанками, в основном крестьянскими девушками, пока они не умирали: обжигала гениталии свечой; откусывала куски плоти, доводя до смерти; своими руками разрывала им рты; прижигала раскаленными металлическими прутьями и заклепками; избивала кнутами, дубинками и железными ломами; наносила резаные и колотые раны; бросала их обнаженными в снег и обливала ледяной водой; поливала кипятком и сдирала кожу; заталкивала в подвешенную бочку с шипами внутри и раскачивала ее из стороны в сторону, принимая под ней кровавый душ; закрывала в пыточной «железной деве», утыканной изнутри остриями, и сдавливала, как чеснок в чесночнице.

За тридцать пять лет она, возможно, убила около 650 девушек и молодых женщин, пока в 1610 году ее не арестовали. Ей было пятьдесят. За десять лет, предшествовавших аресту, она отправила на тот свет от 37 до 51 жертвы, начав убивать уже не только крестьянок, но и девушек знатного происхождения. Это и приблизило ее конец.

Рассказывали, что, когда на Рождество 1610 года на ее замок устроили облаву, двор и подвал башни были завалены изувеченными трупами девушек. Когда отряд, прибывший произвести арест, ворвался в ее покои, она сидела на табурете и, если верить легенде, поедала плоть изуродованной девушки, умиравшей у ее ног. По приказу венгерских властей Елизавету замуровали до конца ее дней в одной из комнат замка, оставив лишь небольшое окошко, чтобы передавать еду. Она умерла через четыре года, в возрасте пятидесяти четырех лет, не утратив своей легендарной жестокой красоты. Между тем настоящая история Елизаветы Батори несколько сложнее, но тоже не лишена жутких подробностей.

Таких женщин-убийц, как Елизавета Батори, не было больше никогда за всю историю. Ее можно отнести – в зависимости от того, какая точка зрения вам ближе, – либо к гедонистам, одержимым похотью, на что указывают кровавые ванны, либо к законченным садисткам-тиранам, чем объясняются издевательства над девушками. Женщины-серийницы второго типа встречались не так уж редко, особенно в последнее время, но практически все они подчинялись партнеру-мужчине. Все, но не Елизавета. Начинала она в одиночку, пока супруг участвовал в военных походах; когда он возвращался на побывку, она узнавала от него много нового о пытках, применяемых в условиях войны. После его смерти в 1604 году она обзавелась сообщниками из прислуги (ей помогали несколько крепких старух и один слуга), которые заманивали крестьянских девушек на службу к графине, где их и убивали. За долгие годы так исчезли сотни девушек.

На хронологической шкале место Елизаветы – среди серийных убийц эпохи премодерна. Ее предшественником был Жиль де Рэ, он же Синяя Борода, французский аристократ, казненный в 1440 году. Он замучивал до смерти и насиловал трупы сотен мальчиков, которых его сообщники из числа слуг заманивали на работу в его поместье [109]. Елизавета Батори занимает промежуточное положение между серийными убийцами-дворянами Средневековья и палачами индустриальной эпохи вроде Джека-потрошителя, который в 1888 году открыл новую эру серийных убийств. После кончины Жиля де Рэ в 1440 году и до появления Джека-потрошителя в 1888-м никто из серийных убийц не оставлял такого следа в общественном сознании и не будоражил воображение с такой силой, как Елизавета Батори.

Эпохи Батори и Джека-потрошителя существенно отличаются. Батори была родом из совершенно другой цивилизации – архаичного аграрного общества, когда большинство населения было неграмотным и вело уединенную жизнь в сельской местности. Джек-потрошитель – порождение индустриального общества, когда основное население сконцентрировано в городах и читает дешевую прессу, отпечатанную в типографиях. Неслучайно слава Джека-потрошителя вспыхнула в Лондоне, мировой газетной столице своего времени. О существовании серийных убийц мы знаем благодаря всеобщей грамотности, дешевой бумаге и технологии высокоскоростной печати. Этим факторам мы обязаны не меньше чем развитию криминалистики и психопатологии или социальным переменам.

На самом деле о Елизавете Батори мир узнал по чистой случайности. Суд над ней проходил в 1611 году в далеком словацком городке и был окутан тайной. Ее влиятельная семья сразу же засекретила все документы. Тогда еще не было ни газет, ни брошюр, ни плакатов, чтобы обнародовать эту информацию. Правящие семьи меньше всего хотели, чтобы подробности чудовищных обвинений против их родственницы стали всеобщим достоянием; не хотели они и возможной конфискации поместий Елизаветы в пользу короны или списания долгов короля перед ее семьей. Графине не разрешили даже присутствовать в зале суда. Вместо того чтобы устроить публичную казнь, ее замуровали заживо в комнате одного из ее отдаленных замков. На плаху вместо нее взошли ее слуги и сообщники, а сама графиня так и жила, замурованная в четырех стенах и забытая всеми, пока однажды, летом 1615 года, ее не нашли мертвой.

После смерти Елизаветы родственники разделили ее имущество между собой, а подробные описания ее преступлений и материалы заседаний суда исчезли из общедоступных источников. Обвинительные акты, протоколы слушаний в суде и приговоры перекочевали в закрытые архивы. Ее имя было предано забвению. Остались только легенды и сказки о жившей когда-то в горах Трансильвании вампирше, которая пила кровь. А спустя два столетия их подхватили авторы вроде Брэма Стокера, вдохнув в них новую жизнь и придумав графа Дракулу. Этот образ был навеян другим изувером из Трансильвании, Владом Цепешем (он же Дракула), дальним родственником Елизаветы Батори со стороны мужа.

Елизавета Батори так и осталась бы чудовищем, затерянным в глубине веков, если бы в 1720 году, примерно через сто лет после ее смерти, иезуитский священник и ученый Ласло Туроци не обнаружил протоколы суда над ней. Туроци вернул легендарной женщине-вампиру человеческий облик, а также имя, личность, биографию и подробное описание ее преступлений, изложив все это в книге, которая была издана на латыни [110].

В 1796 году Михаэль Вагенер опубликовал книгу «Статьи по философской антропологии», в которой впервые высказал гипотезу, как Елизавета пришла к этой идее – омолаживать кожу, купаясь в крови. По его версии, однажды горничная заметила, что прическа у графини немного растрепалась. За это девушка получила удар такой силы, что из носа у нее брызнула кровь, попав графине на лицо. Если верить Вагенеру, когда Елизавета вытерла кровь, она заметила, что кожа будто помолодела. С тех пор она и омывала все тело свежей кровью [111].

Однако в разных источниках детали этой истории варьируются. Согласно самой известной версии, кровь служанки брызнула на руку графини. И еще нужно добавить, что только кровь девственниц или девушек знатного происхождения, как считала Елизавета, давала нужный омолаживающий эффект. А что же было на самом деле?

Только в 1970-е профессор Бостонского колледжа и стипендиат программы Фулбрайта Раймонд Т. Макнелли вместе с коллегой Раду Флореску получил уникальную возможность ознакомиться с венгерскими и румынскими архивами (они все еще были за железным занавесом), в результате чего появилась их необыкновенно популярная книга «В поисках Дракулы» (In Search of Dracula). Это история реально существовавшего трансильванского князя Влада Цепеша по прозвищу Дракула (то есть дьявол, или дракон), который и навел Брэма Стокера на мысль назвать своего вымышленного вампира Дракулой и поселить его в трансильванском замке.

На волне успеха книги «В поисках Дракулы» Макнелли вернулся к работе в архивах Трансильвании и обнаружил множество подлинных документов о судебном процессе над Елизаветой Батори [112]. Только к 1983 году удалось получить более полное представление о том, в каких преступлениях на самом деле обвинялась Кровавая графиня, и первым не выдержал проверки миф о кровавых ваннах. Купание в крови ни разу не упоминалось в протоколах судебных заседаний. Это был всего лишь местный фольклор и слухи, подхваченные писателями уже в XVIII веке. Объяснить, откуда взялся и почему укоренился этот миф, проще всего исходя из того, чем Елизавета занималась на самом деле: после пыток она была перепачкана кровью с ног до головы, поэтому и казалось, что она купалась в ней.

Арест Елизаветы в 1610 году ускорили следующие события: лютеранскому пастору Яношу Поникенушу поручили возглавить церковь в словацкой деревне Чахтице (или Чейте на венгерском), где овдовевшая графиня жила в замке, выходившем окнами на раскинувшуюся внизу деревню. Предыдущий настоятель церкви недавно скончался, и преподобного Яноша прислали вместо него. По дороге на место службы, словно в фильме ужасов, чем ближе подходил он к Чахтице, тем чаще до него долетали невнятные рассказы крестьян про вампиров и изуродованные тела молодых женщин, которые находили в поселении, звучали зловещие намеки, что в замке творится что-то неладное.

На подходе к Чахтице Янош увидел мрачный замок, который возвышался на крутом холме, взирая на деревню у его подножия. В самой деревне напряжение витало в воздухе. Люди выглядели угрюмыми и напуганными, молодые женщины почти не попадались ни на улицах, ни в полях. Поднявшись по крутой пустынной дороге к замку, Янош велел доложить о себе графине Батори. Елизавете было уже пятьдесят, она недавно переболела, но лицо ее еще хранило следы легендарной красоты. Графиня была с ним любезна, а вот в глазах слуг Янош читал непонятный страх и тревогу, внутренний двор словно вымер – незаметно было никакого движения, часть замка выглядела заброшенной и погруженной в тишину.

Приводя в порядок церковные книги и разбирая записи, оставленные его предшественником, Янош наткнулся на загадочные упоминания о тех ужасах, что творились в замке на холме. Он нашел невероятно длинные списки с именами молодых женщин, которые погибали на службе у графини и которых предыдущий пастор хоронил только по ночам, намекая в записях, что они умирали при невыясненных обстоятельствах и что он отказывался участвовать в их погребении. В бумагах упоминалось, что не так давно за одну ночь ему пришлось провести обряд сразу над девятью женщинами, которых похоронили в подземном склепе у стен замка. Вооружившись ключами, Янош отправился исследовать склеп. Едва он отпер замок и распахнул двери, как в нос ему ударил зловонный запах разложения. Под мрачными сводами Янош обнаружил девять ящиков, кое-как сваленных в углу. Согласно показаниям, которые он давал позднее, крышки даже не приколотили гвоздями. Пастор вскрывал ящик за ящиком и ужасался тому, в каком состоянии находил трупы молодых женщин. Все они были изувечены, иногда со следами ожогов, все покрыты темной коркой запекшейся крови. На нескольких телах Янош, к своему ужасу, увидел отчетливые следы человеческих зубов и глубокие рваные раны, как будто от них отгрызали куски.

Было совершенно очевидно, что никто из них не умер своей смертью, их не убила болезнь, дикое животное или какое-нибудь чудовище: следы укусов могли принадлежать только человеку. Их зверски замучили.

Преподобный Янош немедленно послал гонца с донесением церковному начальству в главный город края, но гонец вскоре вернулся – стража графини задержала его на выезде из деревни, прочитала письмо и отобрала его. В ужасе оттого, что графиня теперь знает о его донесении, Янош попытался сбежать. Но по дороге был задержан стражей, получил приказ вернуться обратно в церковь и не покидать ее. Двести пятьдесят лет спустя Брэм Стокер введет в роман «Дракула» (Dracula) персонажа по имени Джонатан Харкер. Это английский агент по продаже недвижимости, который отправляется по делам в Трансильванию и оказывается заточенным в замке вампира. Преподобный Янош и был тем самым Джонатаном Харкером, которого женщина-монстр удерживала в церкви под стенами жуткого замка.

Осознав, насколько все серьезно, и ожидая, что будет дальше, Янош начал расспрашивать местных жителей, что же тут происходило. Его предшественник годами тайно хоронил молодых женщин, умиравших при загадочных обстоятельствах, пока смертей не стало так много, что он отказался впредь участвовать в их погребении. В окрестностях деревни нередко находили брошенные тела: четыре изувеченных трупа нашли в амбаре для зерна, несколько во рву позади замка и на кукурузных полях, а дровосеки наткнулись в лесу на свежевырытые братские могилы. Все тела были изуродованы, со следами пыток. К своему ужасу, Янош понял, что он не первый, кому открылась страшная правда про замок Елизаветы.

Королевские органы власти получали доносы и жалобы уже не первый год. Родители – и их было немало – отправлявшие своих дочерей на работу в замки Елизаветы, подавали официальные жалобы на графиню, которая не могла внятно объяснить исчезновение их дочерей. Рассказы об истязаниях и гибели молодых крестьянок, нанятых Елизаветой, циркулировали уже не одно десятилетие, но это мало кого беспокоило. Наказание слуг со смертельным исходом в начале XVII века считалось проявлением жестокости и грубых манер, и тем не менее эту привилегию у знати никто не отнимал. А вот когда и другие дворянские семьи начали жаловаться на исчезновение своих дочерей, отправленных на попечение Елизаветы Батори, этого уже нельзя было игнорировать.

За год до ареста графини около двадцати пяти молодых женщин из обедневших дворянских семей получили приглашение погостить в ее замке. Мелкие дворяне были просто счастливы отправить дочерей к Елизавете Батори: знакомство с графиней давало шанс возвыситься в глазах других аристократов. Но за время пребывания в замке несколько девушек исчезло. Обеспокоенные родители начали допытываться, что случилось с их дочерьми, на что графиня ответила, что их убила одна из гостивших у нее девушек, позарившись на чужие драгоценности, а потом покончила с собой. Когда семья «самоубийцы» потребовала вернуть тело дочери, Елизавета отказалась, аргументируя тем, что самоубийцам место в безымянных могилах на неосвященной земле и хоронить их следует как можно скорее. Частые смерти девушек она объясняла вспышками заболеваний, а тайные захоронения – стремлением не сеять панику из-за возможной эпидемии.

К тому времени, когда преподобному Яношу наконец удалось успешно переправить письмо властям, из-за постоянного стресса у него развилась паранойя. В 1970-е профессор Макнелли обнаружил в венгерских архивах письмо Яноша своему настоятелю, в котором поведал, как однажды ночью Елизавета натравила на него шесть невидимых черных кошек и собак, проникших к нему в дом. Пастор яростно отбивался, выкрикивая: «Дьяволово отродье, сгиньте в аду!» Правда, слуги не увидели ни одного животного. «Но вы же понимаете, – писал Янош, – что это происки дьявола» [113].

Если жалобы крестьянских семей чаще всего игнорировались, то случаи исчезновения девушек благородного происхождения расследовались венгерским парламентом, расквартированным в то время в Братиславе (Будапешт, столица Венгрии, находился под турецкой оккупацией). На протяжении всего 1610 года парламентские следователи собирали показания против графини, опрашивая многочисленных свидетелей – как дворян, так и простолюдинов. 27 декабря 1610 года, подстегиваемый срочными донесениями преподобного Яноша и новостью о том, что трупы четырех молодых женщин были выброшены за стену замка на глазах у всей деревни, парламент приказал вице-королю Дьёрдю Турзо, имевшему более высокий статус, чем Елизавета (и ее родственнику со стороны мужа), отправиться в Чахтице, проникнуть в господский дом и замок графини и арестовать ее.

Вечером 29 декабря, вскоре после Рождества, которое графиня праздновала в своем деревенском доме, одну из ее служанок, юную девушку Дорицу родом из хорватского города Реднека, застукали за кражей груши. Разгневанная Елизавета приказала отвести девушку в прачечную, раздеть догола и связать. Потом графиня, чередуясь со служанками, принялась наносить Дорице удары дубинкой, явно намереваясь забить ее до смерти. Елизавета, по словам очевидцев, была так забрызгана кровью, что ей пришлось переодеться. Дорица оказалась девушкой выносливой и, несмотря на побои, подавала признаки жизни. Глубокой ночью графиня наконец устала избивать ее и приказала служанке заколоть Дорицу ножницами. Труп девушки вынесли и оставили у дверей во внутреннем дворе, с тем чтобы убрать его на следующее утро. И едва ли не в ту же минуту, проделав двухдневный путь из Братиславы, в имение графини въехал отряд вице-короля Турзо, приказав слугам дать им дорогу. Ворвавшись во двор, отряд наткнулся на израненное, окровавленное, еще не остывшее тело убитой девушки. Обыск в господском доме тоже принес страшные находки – трупы еще двух зверски замученных жертв. А обыскивая замок на холме, как стало известно, отряд обнаружил множество разлагающихся тел, спрятанных в нижней части башни, тех самых тел, которые преподобный Янош отказывался предавать земле.

Елизавету Батори заточили в Чахтицком замке, а четверых ее слуг – трех старух и молодого слугу – Турзо увез в соседний словацкий город Битчу, крупнее, чем Чахтице, где должно было свершиться правосудие. Там преступников допросили и обвинили в соучастии в убийствах. И тут история суда над Елизаветой Батори обрастает конспирологией.

Жена графа Турзо состояла в родстве с влиятельным семейством Батори, которое было осведомлено обо всем, что обсуждалось в парламенте. (Сообщали всё и Елизавете, которая считала, что законы ей не писаны.) В случае, если бы Елизавету осудили за убийство или колдовство, на которое намекали слухи о кровавых ваннах, пострадала бы не только репутация семьи. Могло быть и хуже: если бы обвинения подтвердились и графиню казнили, то все ее состояние и имущество конфисковали бы в пользу короны.

А кроме того, венгерский король еще при жизни супруга Елизаветы брал у него деньги в долг, а рассчитаться – уже с его вдовой – не успел. Если бы ей вынесли смертный приговор, долг не выплачивался бы другим членам семьи, а был аннулирован. Граф Турзо занимал пост палатина[13], а значит, обладал полномочиями верховного судьи в своем крае. Судебный процесс проходил под его юрисдикцией – Турзо хотел быть уверенным, что имущество Елизаветы, равно как и еще не выплаченные ей долги, достанутся другим родственникам.

Позднее в Венгрии, особенно в двадцатом веке, в периоды бурного национального подъема, выходило немало книг, утверждавших, что Елизавета Батори сама стала невинной жертвой семейного заговора с целью завладеть ее богатствами. Однако обнаруженные в 1970-е протоколы судебных заседаний, показания свидетелей, переписка Турзо и другие архивные документы помогают трезво взглянуть на то, кем на самом деле была графиня Батори.

Мало кто знал об аресте и обвинениях, выдвинутых против Елизаветы. Дневник священника, в котором он подробно описывал многие события того периода, содержит лишь краткую констатацию факта: «1610. 29 декабря. Елизавету Батори заточили в башне, в четырех стенах, за то, что в гневе она убила нескольких служанок».

Через три дня после ареста графини, 2 января 1611 года, в городе Битча начался закрытый суд. Вице-король Турзо держал все под контролем, включая действия судебных чиновников и присяжных заседателей. Воспользовавшись тем, что парламент в отпуске, Турзо планировал быстро приговорить графиню к пожизненному заключению (in perpetuis carceribus – «бессрочное лишение свободы»), поставив всех перед фактом и гарантировав, что ее имущество не конфискуют, а ее долги вернут.

Пока графиня сидела взаперти в Чахтице, четверых ее слуг допрашивали в Битче, в том числе с применением пыток, чтобы внести в дело полную ясность. Опираясь на методы инквизиции, которая, поговаривают, первой в истории, проводя следствие, использовала реляционные базы данных, заключенным по отдельности задавали одни и те же вопросы, а затем тщательно сравнивали их ответы с помощью перекрестных ссылок. По итогам допросов, слугам предъявили обвинение как соучастникам Батори, хотя они божились, что у них просто не было выбора – они не смели ослушаться приказов графини.

Итак, через три дня, 2 января 1611 года, все четверо слуг предстают перед судом и свидетельствуют против Елизаветы Батори. По словам подсудимых, графиня истязала служанок за малейший промах. Одной из них, допустившей оплошность при шитье, она своими руками разорвала рот. Провинившихся молодых служанок каждый день собирали в подвале замка и подвергали жестоким истязаниям. Елизавета наслаждалась пытками и никогда их не пропускала. В Венгрии XVII века физическое насилие над слугами не считалось преступлением, а называлось просто «грубыми манерами». Даже во время поездок, останавливаясь погостить у других дворян, графиня первым делом просила предоставить ей отдельную изолированную комнату, где она могла бы, уединившись, разбираться со своими слугами, не создавая неудобств хозяевам. Отмечалось, что для «наказания» всегда выбирались девушки с большой грудью, а перед пытками их раздевали догола.

Четверо допрошенных показали следующее:

Графиня втыкала в девушек иголки, щипала их за лицо и другие части тела, загоняла иголки под ногти. Вытаскивала замученных девушек нагишом на снег и заставляла старух обливать их холодной водой. Помогая им в этом, она не успокаивалась до тех пор, пока жертва не покрывалась ледяной коркой и не умирала… Ее светлость била девушек смертным боем и с такой силой, что ее одежда насквозь пропитывалась кровью. Ей приходилось часто менять рубашку… она заставляла отмывать от крови каменный тротуар… Она велела девушкам раздеваться догола, бросала на землю и била с такой яростью, что они буквально истекали кровью… Бывало, что она выгрызала целые куски из тел своих жертв. Она набрасывалась на девушек с ножом, избивала и пытала их самыми разными способами… Ее светлость могла прижечь интимные места девушки горящей свечой. Однажды ее светлость заболела, и у нее не было сил участвовать в избиениях; тогда слуга подносил жертву к ее постели, и, приподнявшись с подушки, графиня кусала девушку, вырывая куски плоти из ее шеи, плеч и грудей.

Обычно девушек, не делая перерывов, били так долго, что они получали по пятьсот и больше ударов каждая, от истязаний у них трескались подошвы ног и кожа на руках. За неидеально разглаженные складки хозяйского платья, за недостаточно горячий утюг, за неотутюженную верхнюю одежду провинившиеся девушки были обречены на муки и смерть. Ее светлость могла своими руками приложить раскаленный утюг к носу или губам служанки или поручала это старухам. Еще один вид истязания – засунуть пальцы девушке в рот и разорвать его. Если служанки не успевали закончить порученное шитье к десяти часам вечера, их тут же наказывали… Ее светлость собственноручно раскаляла докрасна ключи и прижигала им руки.

Поначалу считали, что Елизавета ударилась в кровавый загул уже после смерти мужа, однако, судя по показаниям свидетелей, убийства начались еще при жизни графа, с его ведома и при его участии.

Однажды летом его светлость граф Ференц Надашди приказал юной девушке раздеться догола у него на глазах, после чего ее обмазали медом и заставили простоять так целый день и целую ночь. Ее всю искусали насекомые. Она потеряла сознание. Его светлость научил графиню, что в таком случае нужно смочить в масле несколько кусочков бумаги, вставить их между пальцами ног девушки и поджечь. Даже если она будет уже полумертвой, она тут же вскочит.

Слуги, дававшие показания, состояли на службе у графини от пяти до шестнадцати лет. Они подтвердили, что лично были свидетелями убийства не меньше тридцати шести девушек, а может, и «пятидесяти одной и даже больше».

В 1607 году Елизавета совершила большую ошибку, убив несколько девушек из привилегированных семей мелких дворян. Почему она на это пошла, до конца неясно. Возможно, причиной стало то, что среди местных крестьян о ней шла дурная слава и желающих наниматься к ней в прислуги найти было нелегко. И вправду, ее последними жертвами стали девушки, которых наняли в далекой Хорватии, где о Елизавете никто не слышал. Что касается благородных семей, тут она действовала иначе, подыскивая жертв среди отпрысков мелких или обедневших дворянских родов, обещая их дочерям, что благодаря ее высокому положению и связям они смогут повысить свой статус. Однако и с этой версией не все понятно: как показали свидетели, иногда слуги, прежде чем представлять девушек графине, отмывали их, придавали ухоженный вид и обучали благородным манерам. По какой-то причине Батори в тот период интересовали только дворянки. Отсюда и родилась гипотеза, будто она считала, что только кровь благородных девиц годилась для омолаживания кожи. Проблема, однако, в том, что история с кровавыми ваннами не нашла подтверждения ни в письменных показаниях под присягой, ни в устных свидетельствах в зале суда. Скорее всего, это был просто местный фольклор, который через сто лет перекочевал в памфлеты и книги, повествующие о графине Батори.

С годами Елизавета действовала все более дерзко и неосмотрительно. Однажды, остановившись в Вене, она пригласила Илону Харци, известную хористку из церкви Святой Марии, чтобы та спела лично для нее в ее городском доме на улице Августинцев. Больше девушку никто не видел – свидетели уверяли, что Елизавета убила ее, потому что та не смогла петь – то ли от страха, то ли от смущения.

Как было заведено в те времена, суд продлился всего один день. По итогам слушаний, двух служанок наказали так: сначала им оторвали пальцы раскаленными клещами, после чего бросили живыми в огонь. Молодого слугу, учитывая возраст, приговорили к обезглавливанию, а потом тоже предали огню. Четвертая подсудимая была оправдана, и ее имя исчезло из протоколов. А через несколько месяцев обвинение предъявили еще одной служанке Батори. Она предстала перед судом и была приговорена к смертной казни.

Дело самой Елизаветы Батори рассматривалось судом высшей инстанции спустя пять дней, 7 января. Вице-король Турзо лично давал показания перед двадцатью судьями и присяжными. В отличие от суда низшей инстанции 2 января, протоколы которого велись на венгерском языке, заседание суда высшей инстанции было задокументировано на латыни. Турзо и члены его отряда, производившие арест, рассказали, как они обнаружили еще теплый труп Дорицы со следами побоев – «ex flagris et torturis miserabiliter extinctam»[14].

Суд выслушал показания тринадцати свидетелей. Была среди них и некая «девица Зусанна», которая сообщила, что нашла в комоде у графини список всех ее жертв, насчитывавший 650 имен. По словам Зусанны, за четыре года службы у Батори она своими глазами видела убийство восьмидесяти девушек. Слушания проходили под председательством королевского судьи. Перед ним стояла задача собрать все доказательства, чтобы вынести графине смертный приговор с последующей конфискацией имущества и списанием всех долгов короны перед ней. Так что показания Зусанны могли быть выдуманы от начала до конца. В отчаянии Батори ходатайствовала, чтобы ей разрешили предстать перед судом и защитить себя, но ее семья этого не допустила. Постановление Высокого суда гласило:

У входа в усадебный дом были обнаружены улики, не оставляющие никаких сомнений: труп невинной девушки по имени Дорица, которая умерла, не выдержав жестоких пыток и боли. Тела еще двух девушек, скончавшихся в таких же муках, были найдены в самом усадебном доме в деревне Чахтице, во владениях вдовы Надашди. Его сиятельство [вице-король Турзо] застал вдову Надашди, эту богомерзкую женщину, в крови прямо на месте преступления, убедившись воочию в ее бесчеловечных зверствах, и немедленно отправил в бессрочное заточение в Чахтицком замке…

Замок и стал ее тюрьмой. Хотя королевская власть пыталась добиться пересмотра дела и вынесения Батори смертного приговора, последнее слово осталось за Турзо, который заключил соглашение с семьей Елизаветы. Графиня пыталась подорвать авторитет Турзо, на что он ответил обличительной тирадой перед лицом ее родственников: «Ты как дикое животное, Елизавета. Тебе осталось жить считаные месяцы. Ты недостойна дышать земным воздухом и видеть свет Божий. Ты должна исчезнуть из этого мира и никогда сюда больше не возвращаться. Мрак поглотит тебя, и пробьет час покаяться в своих зверствах. Я приговариваю тебя, хозяйка Чахтице, к пожизненному заточению в твоем замке».

Елизавету Батори замуровали в одной из замковых комнат. Наружные окна заложили кирпичом, связь с внешним миром поддерживалась через окошко для еды и несколько отверстий для вентиляции. 21 августа 1614 года приставленный к ней тюремщик увидел, как графиня замертво упала на пол. Целых сто лет даже упоминание ее имени в Венгрии было под запретом. Память о ней угасала, оттесняемая мрачными легендами о вампирах и чудовищах Трансильвании. И лишь в 1720 году Елизавета Батори вынырнула из забвения.

Эта история оставила после себя немало вопросов. Как ни странно, точно такие же вопросы вызывают и многие резонансные дела женщин – серийных убийц, о которых идет речь в этой книге, например, дело Эйлин Уорнос или Ильзы Кох, этого чудовища нацистских концлагерей, которую прозвали бухенвальдской сукой. Стали ли эти женщины убийцами под давлением социальных или политических обстоятельств, а может, под действием пропаганды? Венгерская корона, вне всякого сомнения, пыталась завладеть богатствами Батори. Что еще важно, Елизавета исповедовала протестантизм, тогда как приоритетной задачей венгерского парламента была Контрреформация и восстановление позиций католицизма. Семейство Батори, уличенное в вероотступничестве, подвергалось всяческим нападкам.

Более того, Европа была охвачена кровавой охотой на ведьм. Тысячи женщин, обвиненных в ереси и сатанизме, заканчивали жизнь на костре или на виселице.

Характерно, что обвинение в колдовстве против графини Батори не выдвигалось. Ни разу в протоколах суда не упоминалось о ее омовениях в крови девственниц, потому что этот факт не нашел никаких подтверждений, ни единого свидетеля.

Однако, если вычленить обвинения, предъявленные ей по некоторым эпизодам (убийство примерно пятидесяти девушек), то нельзя не заметить свою логику в том, как описывают эти преступления многочисленные свидетели. В 1970-е годы в государственных архивах Венгрии были обнаружены два ранее неизвестных архивных документа. Один из них датировался 16 сентября 1610 года – за четыре месяца до ареста Елизаветы Батори. Он содержал показания тридцати четырех свидетелей, которые под присягой описывали, как графиня пытала и убивала «многих юных и невинных девушек» [114]. Второй документ, датированный 26 июля 1611 года, касался попыток венгерского короля добиться повторного суда над Батори. Он включал целый массив показаний, взятых у 224 свидетелей, которые подтверждали, что графиня, обуреваемая «дьявольскими порывами», убила «множество невинных девиц как благородного происхождения, так и простолюдинок» [115].

Если предположить, что Елизавета Батори ощутила вкус к садистским пыткам еще в отрочестве, то, отталкиваясь от цифры 650 жертв за тридцать пять лет, получаем примерно по девятнадцать жертв в год. Вполне возможно, что это реальные цифры, учитывая, какой властью над жизнью и смертью своих слуг она обладала. Описания пыток, которым она, вероятно, подвергала жертв, подходят под патологический портрет садиста-тирана или одержимого похотью, особенно если обратить внимание на то, что она выбирала молодых женщин и девушек и любила кусать их за плечи и грудь. Злодеяния, которые Батори, предположительно, совершала одна или с сообщниками, выполнявшими ее приказы, аналогичны некоторым преступлениям, совершенным женщинами-серийницами за последние двадцать-тридцать лет. Однако, как правило, все эти преступницы были сообщницами мужчин, имевших над ними власть.

Елизавета Батори – совсем другой случай. Она среди женщин – серийных убийц стоит особняком.

Между эпохой Агриппины и Елизаветы Батори и индустриальной эпохой, когда на сцену вышел Джек-потрошитель, время от времени всплывала информация о серийных убийствах, совершенных женщинами. Рассказывали, что в Шотландии, в области Галлоуэй, примерно между 1560 и 1610 годами, семья каннибалов во главе с Соуни Бином, обитавшая в пещере, убивала и ела случайных путников – за сорок пять лет их жертвами стали несколько тысяч человек. Семья, не гнушавшаяся инцеста, включала восемь сыновей и шесть дочерей, восемнадцать внуков и четырнадцать внучек, и все они питались человеческим мясом, которое было обнаружено солдатами. Засоленное и копченое, оно хранилось там же, в пещерах. Всех людоедов казнили в Лейте без суда. Однако достоверность этой истории вызывает сомнения, в документах того периода не найдено ни одного упоминания об этом событии [116].

По некоторым сведениям, в итальянском городе Неаполе с 1670 по 1719 год женщина, известная как госпожа Тофана, была причастна к убийству, предположительно, 600 мужчин, которых она отправляла на тот свет с помощью яда под названием «Аква-тофана». Свою водичку она бесплатно раздавала замужним женщинам, захотевшим тайком убить супруга. Флаконы с ядом помечались как «манна святого Николая» – так называлось миро, которое, по легенде, сочилось из гроба святого Николая и могло исцелять от многих болезней [117]. Тофаной двигала ненависть к мужчинам; поговаривали, что она наставляла клиенток добавлять зелье маленькими порциями, чтобы продлевать мучения жертв. К тому времени, когда власти Неаполя, потрясенные такой пугающей смертностью женатых мужчин, наконец вышли на след госпожи Тофаны, ей было уже семьдесят. Предупрежденная о предстоящем аресте, Тофана попыталась укрыться в монастыре, но ее вывели оттуда силой, к вящему ужасу отцов-настоятелей. Подвергнутая пыткам, отравительница созналась в убийстве нескольких сотен человек и в 1723 году была задушена. А потом ее труп перебросили обратно через стену того монастыря, в котором она искала убежища.

Во Франции с 1664 по 1672 год аристократка Мари де Бренвилье, как сообщалось, отравила не меньше пятидесяти человек. Вызвавшись добровольно ухаживать за больными в доме милосердия, Мари начала экспериментировать с ядами, которые придумывал ее любовник, работавший в этой же лечебнице. Она тщательно отслеживала действие каждого яда на пациентов, корректируя дозы соответствующим образом. Ее жертвами стали родной отец, не одобрявший ее замужества, и два родных брата, после смерти которых она унаследовала все состояние. Мари вычислили, она пустилась в бега и скрывалась от правосудия вплоть до 1676 года, пока ее не поймали и не обезглавили в Париже.

За двести лет, прошедшие после смерти Елизаветы Батори, мир изменился радикально – таких изменений он не знал за все предыдущие столетия. Решение землевладельцев огораживать свои угодья от общинных земель и наступление индустриальной эпохи в середине XVIII столетия заставили миллионы людей покинуть сельскую местность. За несколько десятилетий они заполонили города в поисках работы.

До этого наплыв бедняков в города носил сезонный характер – люди мигрировали туда, где была работа, а лето и осень чаще всего проводили в сельской местности. Но с появлением фабрик толпы обнищавшего люда стали навсегда оседать в промышленных центрах, проживая в убогих перенаселенных доходных домах.

Раньше обездоленные могли надеяться на помощь сельского прихода – на пожертвования семей, церковных благотворителей или небольших местных общин. А вот городские церкви не справлялись с безликими толпами кочующей бедноты, загнанной словно в ловушку в переполненные городские трущобы, отрезанной от семьи, лишенной поддержки своей общины. Тогда еще не существовало государственного соцобеспечения, бесплатных столовых, страхования на случай болезни или нетрудоспособности. Травма, неправильная оценка доходов и расходов, потеря работы или болезнь – все это обрекало человека и его семью на беспросветную нищету и смерть от голода и холода. Ситуация усугублялась тем, что производство и продажа дешевого джина, налаженные в XVIII веке, породили алкогольную эпидемию сродни кокаиновой. Ломались жизни, разрушались семьи, доводя обездоленных до полной деградации.

Женщины в те времена были особенно уязвимы. Только в XIX веке у женщин появилась возможность трудиться разнорабочими на заводах и швейных фабриках, служащими в универмагах и, в конце концов, выполнять секретарские обязанности. До этого все, что им позволялось, это торговать на улице вразнос, как в Средние века, или наниматься прислугой в дома зарождающейся буржуазии, получавшей огромные прибыли от перехода к промышленному производству.

Женскую прислугу держали в ежовых рукавицах. Молодые женщины, а часто и деревенские девушки, оставлявшие семьи в поисках заработка в городе, рабски трудились семь дней в неделю, вели домашнее хозяйство в обмен на жалкий угол и кусок хлеба. Малейший промах – и девушку выбрасывали на улицу, без рекомендаций, без места, где она могла бы приклонить голову. Беременность для служанки часто была равнозначна смертному приговору – как для матери, так и для ребенка. Ее тут же увольняли за неблаговидное поведение и выставляли за дверь. Найти другую работу было невозможно, обращаться за помощью некуда. В XVIII – начале XIX века найти мертвого младенца на городских улицах, в переулках и на пустырях было делом обычным. Убийство обездоленными матерями своих новорожденных детей приобрело такие масштабы, что в Англии был принят закон, запрещающий «сокрытие рождения». В случае смерти ребенка матери грозила смертная казнь через повешение.

Публичные казни даже за самые мелкие преступления против собственности, распространенные вплоть до начала XIX века, доводили промышленное общество до звероподобного состояния. Тысячи женщин лишались последних средств к существованию, вынужденные идти воровать, рискуя кончить жизнь на виселице, или торговать собой, рискуя быть убитой или подцепить болезнь. Именно на этих простолюдинок, которых привела в проституцию крайняя нужда, и начал охоту Джек-потрошитель в 1888 году. Точно так же, как сегодня некоторые серийные убийцы преследуют уличных проституток-наркоманок.

Атмосферу Англии XVIII века, века безысходности и отчаяния, задавало новое набирающее силу явление – печатные средства массовой информации. Одним из первых популярных жанров, рассчитанных на едва овладевшего грамотой массового потребителя, стали жуткие истории о реальных преступлениях. Сенсационные новости об убийствах и недавних казнях разлетались на страницах дешевых брошюр и листовок, иллюстрированных техникой ксилографии. В 1772 году в Англии начала выходить «Полицейская газета» (The Police Gazette), в США в 1845 году была основана «Национальная полицейская газета» (National Police Gazette).

По некоторым оценкам, к 1830 году от двух третей до трех четвертей рабочего класса умели читать. Это стало одной из причин возросшего спроса на прессу, посвященную криминальным расследованиям, которая тиражировалась типографским способом [118]. В 1840-е годы появились популярные воскресные газеты, а после отмены Закона о гербовом сборе в 1855 году и налога на бумагу в 1861-м стоимость газет упала сначала до одного пенса, а к 1868 году – до полпенса.

Тогдашние писаки смаковали жуткие подробности убийств с таким же интересом, с каким сегодня это делает телевидение и литература жанра тру-крайм. Британское издание «Панч» в 1849 году разродилось такой язвительной тирадой:

Когда задерживают очередного преступника мы, как известно, из кожи вон лезем, чтобы ознакомить все население с его полной биографией; нанимаем литературно подкованных джентльменов, тонко образованных и глубоко проникших в человеческую природу, чтобы они побывали на его родине, заглянули в приходскую книгу, посетили его родителей, братьев, дядюшек и тетушек, подробно разузнали о его первых школьных годах, о болезнях, которые он перенес, о детских (и более поздних) особенностях характера и так далее. Мы приглашаем известных художников, чтобы они запечатлевали его образ, когда он предстает перед полицейским судом, виды фермерского дома или кухни с окнами на задний двор, где он совершил чудовищное преступление. Для развлечения читателей мы проникаем в тюремные застенки и выспрашиваем у надзирателей обоего пола, у тюремщиков и администрации обо всем, что поможет восстановить каждый шаг, каждое действие заключенного, знать о состоянии его здоровья, сна и пищеварения, о том, как он меняется внешне, что говорит, на чем спит и какую одежду носит, какие пишет письма и чем его кормят… [119]

Хотя «Панч» использует местоимение мужского рода, в XIX веке в репортажах о реальных преступлениях женщины фигурировали так же часто, как и мужчины. Более того, преступницы вызывали повышенный интерес публики – таким разительным был контраст между их преступлениями и женским идеалом того времени. Когда в 1849 году Мари Мэннинг и ее муж Фредерик предстали перед судом и были казнены за убийство бывшего любовника Мари, ход судебного процесса освещался в специальных репортажах, печатавшихся ежедневно, – это был «Суд-ТВ» того времени. Как сообщает Джудит Кнельман, историк британской прессы XIX века в жанре тру-крайм, издатель продавал эти репортажи невероятными тиражами – по 2,5 миллиона экземпляров. Их читало свыше десяти процентов тогдашнего населения Англии [120].

К моменту появления Джека-потрошителя в 1888 году пресса была во всеоружии, наработав опыт освещения самых жутких преступлений. Джека-потрошителя часто называют первым серийным убийцей. Во всяком случае, он стал первым знаменитым «городским хищником», который охотился на незнакомых людей. На самом деле в XIX веке ужас перед серийными убийцами зародился несколькими десятилетиями ранее, и внушали его отравительницы, которые расправлялись со своими жертвами с помощью ядов.

Пресса пестрела историями о серийных отравлениях мышьяком, за которыми стояли женщины. Это вызывало такой нездоровый ажиотаж, что ситуация становилась критической. Британскому парламенту пришлось урегулировать ее с помощью специальных законов. Ситуация была сродни прокатившейся по США в начале 1980-х «эпидемии серийных убийц», которых подозревали в причастности к исчезновению тысяч детей ежегодно [121].

Жанр тру-крайм заинтересовался женщинами-серийными убийцами еще в начале XIX века, а с 1840-х такие истории стали появляться все чаще.

Одной из первых известных женщин – серийных убийц XIX века, вероятно, была Джейн Скотт, двадцати одного года от роду. Джейн отравила свою мать, за что в 1828 году была приговорена к смертной казни. Обвинялась она также в убийстве родного отца, незаконнорожденного четырехлетнего сына и полуторагодовалой племянницы, которую отравила из мести, поссорившись с сестрой. Убийство родителей она мотивировала тем, что собиралась выйти замуж и хотела завладеть их мебелью.

Джейн Скотт – это, пожалуй, типичный пример серийной убийцы начала XIX века: она убивала ради мизерной материальной выгоды и избавления от необходимости тратиться на своего ребенка. Убийство племянницы из мести выглядело более необычно. В те времена основными мотивами женщин-убийц были алчность и безысходность. Случалось, что от безысходности родители убивали одного ребенка или нескольких, чтобы остальные дети не знали нужды. В отсутствие обязательного школьного образования исчезновение детей по вине родителей проходило, как правило, незамеченным. Общество это не волновало. В самом отчаянном положении оказывались матери-одиночки.

1840-е ознаменовались новыми процессами. При отсутствии государственного соцобеспечения, медицинского страхования и страхования жизни рабочий класс искал другие способы восполнить этот пробел, например, делать взносы в частные кассы взаимопомощи, частные ассоциации социального обеспечения и страхования на случай болезни. Существовала своя форма страховки и для похорон – такие сообщества называли похоронными клубами. Жертвователи делали небольшие еженедельные взносы, а после смерти похоронный клуб оплачивал их погребение. Выплаты, разумеется, получали ближайшие живые родственники. Смерть от болезней и несчастных случаев в XIX веке была делом обычным, и такая схема облегчала семье бремя похоронных расходов, которые не все могли себе позволить. Но тут имелась и лазейка: если смерть наступала вскоре после зачисления в клуб, то сумма, выплачиваемая на похороны, намного превышала сумму, внесенную в качестве членских взносов. Похоронные клубы взимали до семи пенсов за три месяца, а в случае смерти выплачивали до десяти фунтов, в зависимости от солидности клуба. Для рабочего класса даже лучшие похоронные услуги стоили половину этой суммы, так что в кармане оседала приличная прибыль.

Матери записывали в похоронные клубы больных детей, делая ставку на их скорую смерть и выгадывая момент, чтобы получить максимальные выплаты. Иногда их записывали одновременно в несколько похоронных клубов. Случалось, что дети выздоравливали, тем самым смешивая все карты, и тогда отчаявшиеся матери прибегали к мышьяку, чтобы гарантированно добиться желаемого. Члены семьи могли записать родственника в клуб без его ведома. А поскольку еще не были выработаны четкие требования к свидетельству о смерти (например, что его должен подписать практикующий врач, указав причину смерти), замаскировать убийство было нетрудно. И даже если смерть происходила в присутствии доктора, он вполне мог не заметить признаки отравления на фоне всех тех болезней, от которых люди чаще всего гибли в те времена.

Число женщин – серийных убийц к 1840-м заметно возросло: с 1843 по 1852 год как минимум девять женщин были обвинены в нескольких убийствах и казнены. В Великобритании эта «эпидемия» совпала с глубоким экономическим спадом, начало которому положило резкое сокращение производства шелка, хлопка и шерсти в 1839 году. К 1842 году покупательная способность населения снизилась до пятнадцатилетнего минимума, началась нехватка продовольствия. Количество преступлений против собственности выросло в разы. Хотя в 1843–1845 годы экономическая ситуация слегка выровнялась, неурожай 1846 года наряду с ростом цен на хлопок и обвалом акций железнодорожных компаний привели экономику к новой депрессии, продлившейся до конца десятилетия. Впоследствии этот период станут называть «голодными сороковыми».

Первой из череды убийц, имена которых прогремели в «голодные сороковые», стала Элизабет Экклс, которой еще не было тридцати. Осенью 1842 года она сообщила о смерти тринадцатилетнего пасынка – обычное дело по тем временам. Он работал на фабрике, получая три шиллинга в неделю, которые сразу отдавал ей. А еще платил взносы в похоронный клуб при фабрике, куда Экклс и обратилась за выплатами на его погребение, получив на руки пятьдесят шиллингов. После чего она попросила еще пятьдесят шиллингов на похороны дочери, предположительно умершей в то же время. Поскольку дочь на фабрике не работала, компания ей отказала и поставила в известность власти. Проведенное коронерами расследование выявило следы мышьяка в двух детских телах, а также в теле еще одной ее дочери, умершей в 1840 году. Элизабет Экклс призналась, что убила пасынка, потому что он угрожал рассказать своему отцу, как она пьянствовала и убила дочь «из любви к деньгам». В мае 1843 года Экклс была повешена.

В 1840-е мышьяк продавался как обычный порошок, используемый в хозяйстве, его можно было купить у любого аптекаря. Общедоступный ингредиент, он входил в состав крысиного яда, а также косметических средств, способных, как считалось, избавить от прыщей и других высыпаний на коже. Стоил он очень дешево: унция[16] мышьяка обходилась примерно в десять пенсов. Бесцветный порошок, он не имел запаха и растворялся в горячей воде. От двух до четырех гран порошка – на кончике чайной ложки – составляли уже смертельную дозу. (Один гран равен примерно 0,065 грамма.)

Симптомы отравления мышьяком ужасны, и проявляться они могут уже через час после попадания внутрь: едкий привкус во рту, приступы невыносимой тошноты, сопровождающиеся неукротимой рвотой, которая долго не прекращается даже с пустым желудком. Пострадавшего рвет беловатой жидкостью с прожилками крови. Во рту пересыхает, на языке появляется плотный налет, гортань сдавливают спазмы. Мучительная жажда ничем не утоляется, так как любое питье провоцирует новые приступы рвоты. Следующая стадия – неудержимая кровавая диарея, острые боли в животе с рвотными позывами, сопровождаемые сильным жжением всего пищеварительного тракта – от рта до ануса. Скудное мочеиспускание с кровяными примесями. Могут наблюдаться и другие симптомы: нарушение сердечного ритма и фибрилляция желудочков, из-за чего пострадавшим часто ошибочно диагностируют сердечный приступ. На ногтях появляются беловатые линии (линии Миса), напоминающие следы травмирования.

На последней стадии бледная кожа пострадавшего приобретает синюшный оттенок, покрывается зловонным потом. Дыхание затрудняется, становится учащенным и поверхностным, руки и ноги холодеют и начинают неметь, пульс ослабевает. В конце концов, начинаются конвульсии, ноги сводит болезненной судорогой. Смерть наступает в период от шести часов до нескольких дней после приема мышьяка, в зависимости от дозы и физической конституции жертвы.

Что, по сути, делает мышьяк? Нарушает функционирование клеток, препятствуя усвоению и обмену белков и химических веществ, необходимых человеку для жизни.

Симптомы отравления мышьяком схожи с симптомами холеры, широко распространенной в те времена смертельно опасной инфекции, источник которой медицинская наука установила только в 1880-е. (Возбудителем, как правило, оказывались бактерии, попадавшие в организм из воды или посуды для питья и еды.) Мышьяк не оставлял следов, которые обнаруживались бы при вскрытии. Выявлять его помогал химический анализ, иногда позволяя обнаружить следы яда даже в эксгумированных трупах через несколько лет после смерти. Однако прошел не один год, прежде чем коронеры начали раскрывать загадочные серии убийств, совершенных женщинами, и в подозрительных случаях анализ на наличие мышьяка стал нормой. В 1847 году газета «Дейли ньюз» трубила: «Смерть больше нельзя утаить в земле. Химический анализ проливает свет на то, чего не показывает вскрытие». А британский медицинский журнал «Ланцет» (The Lancet) еще в 1862 году заявлял: «Тайные отравления Средневековья… оставались тайными только потому, что искусство химического анализа было еще очень несовершенным» [122].

Раскрытие дел серийных отравительниц шло своим чередом. В марте 1843 года обвинение в убийстве власти предъявили Саре Дейзли. Хотя ей еще не было тридцати, она уже семь раз побывала замужем, причем три последних супруга скончались по необъяснимым причинам. Сара Дейзли уже собиралась выйти замуж в восьмой раз, однако ее жених, услышав, как соседи называют его избранницу Синей Бородой в юбке, решил отменить свадьбу и поделиться своими подозрениями с полицией. Трупы троих ее мужей были эксгумированы, извлекли из земли и тело ее ребенка, умершего в 1840 году. В двух трупах анализ выявил смертельные дозы мышьяка; останки еще двух тел слишком сильно разложились, и провести анализ было невозможно. Среди мотивов Сары Дейзли материальная выгода не фигурировала. Создавалось впечатление, что она убивала совершенно бескорыстно – просто устраняла препятствия, которыми становились ее мужья на пути к новому браку с другим избранником. 5 августа 1843 года она была повешена на глазах у десятитысячной беснующейся толпы.

Алкоголичка Элиза Джойс предстала перед судом в июле 1843 года, ее обвиняли в покушении на убийство пасынка, имевшее место в сентябре 1842 года. Подозрение Элиза вызывала не в первый раз. Суд уже расследовал смерть ее полуторагодовалой падчерицы в октябре 1841 года и трехнедельной дочери в январе 1842 года. Следов мышьяка экспертиза тогда не выявила, и Джойс была оправдана. Семья, однако, порвала с ней отношения, и, промыкавшись около года в работном доме еще с одним маленьким ребенком, она не выдержала и призналась, что поила своих детей большими дозами лауданума. Это широко известный препарат на основе опиума, который назначали и взрослым, и детям как болеутоляющее и успокоительное средство при многих заболеваниях, начиная от простуды и заканчивая менингитом и сердечными недомоганиями. 2 августа 1844 года Элиза Джойс была повешена на глазах у пятитысячной толпы.

Дело двадцатидевятилетней Сары Фриман, казненной в 1845 году, очень похоже на истории женщин-серийных убийц XX века, которые годами убивали своих домочадцев без всякой реакции со стороны властей. На протяжении тринадцати месяцев Фриман отправила на тот свет незаконнорожденного семилетнего сына, мужа, мать и брата.

Имея за плечами семилетнюю школу, она была по тем временам относительно неплохо образована, но, по всей видимости, страдала каким-то расстройством личности. По словам близких, она отличалась дикой вспыльчивостью, за что родители даже выставили ее из дома.

Сара зарабатывала проституцией и родила двух внебрачных детей. В 1840 году она вышла замуж за рабочего Чарльза Фримана, которого в скором времени отравила, а следом отправила на тот свет и сына, получив за них двадцать фунтов стерлингов от похоронного клуба, в который она их записала. На эти деньги она открыла маленький магазинчик и вернулась в дом к родителям и братьям. После очередной гневной вспышки они снова попросили ее съехать. Тогда она решила сжить со свету свою мать, а потом и одного из братьев. Только после четвертой смерти врач отправил на экспертизу желудок и кишечник Чарльза Фримана, где были обнаружены большие дозы мышьяка.

В прессе широко обсуждался тот факт, что коронер не проводил никакого расследования, хотя было совершенно очевидно, что члены семьи умирали один за другим при одинаковых обстоятельствах. Коронерскую службу обвиняли в том, что она экономит на проведении экспертизы ценой жизни простых рабочих. Сару Фриман судили только за последнее убийство, и, когда ее приговорили к смертной казни, она стала во всеуслышание проклинать суд и присяжных. Казнили ее 23 апреля 1845 года, зрелище собрало около десяти тысяч зрителей.

Мэри Энн Милнер обвинялась в отравлении свекрови и невестки. Она предстала перед судом в июле 1847 года и была признана виновной в убийстве невестки. В ходе суда она также призналась, что убила малолетнюю дочь своей невестки, накормив ее хлопьями, сдобренными мышьяком. Пострадал и свекор, которому Милнер приготовила и подала отравленный рисовый пудинг. Мужчина выжил, но ему диагностировали стойкое повреждение головного мозга. Подсудимая отставала в интеллектуальном и психоэмоциональном развитии, с трудом читала и писала. Было очевидно, она не ладила с родственниками. Она покончила жизнь самоубийством 29 июля, накануне исполнения смертного приговора.

В сельских районах ситуация складывалась еще более тревожная: соседи отравительниц, судя по всему, не просто знали, чем они занимаются, но и пользовались их услугами. Как сообщала в 1851 году газета «Таймс», в одном из приходов «мышьяк стал чем-то вроде семейной тайны, оружием в руках слабых и беззащитных, с помощью которого можно было легко избавиться от надоевшего мужа или назойливой семьи». Все ниточки вели к тридцатипятилетней Саре Чешем из деревни Клаверинг, которую обвинили в том, что она отравила внебрачного ребенка с подачи его биологического отца. По словам матери младенца, Чешем без видимого повода дважды приходила к ней и угощала ребенка «сахаром», после чего младенец каждый раз болел. Как установила «Таймс», все в деревне знали, что Чешем отравила ядом собственных детей, и что она

…могла расправиться с любым, кто обходился ей слишком дорого или доставлял неприятности. Казалось, в деревне Клаверинг приняли как само собой разумеющееся, что арестованная отравила своих детей, и обсуждали это не больше, чем если бы она заколола свиней. Убийца, в злодеяниях которой никто не сомневался, свободно расхаживала у всех на виду; никто не задавал ей вопросов, не выдвигал обвинений, все жители молча, без единого возражения, смотрели, как хоронили ее детей… [123]

Доказать ее причастность к смерти младенца не удалось, но полиция эксгумировала тела двух ее сыновей, которые умерли при подозрительных обстоятельствах с разницей в несколько дней. Врач, присутствовавший при смерти первого сына, вспоминал, что заказывать для него гроб Чешем не стала, пояснив это тем, что в одном гробу легко поместятся два тела. Второй сын умер через считаные дни, и обоих детей похоронили в одном гробу. Сыновья были записаны в похоронный клуб. Экспертиза их останков выявила огромные дозы мышьяка. Проблема заключалась в том, что причастность Сары Чешем к их смерти доказать было невозможно, и ее оправдали. Она вернулась к себе в деревню и раздавала советы, как приготовить «особые» сладкие пироги, которые помогут семье облегчить любое финансовое бремя.

Сходные серии убийств, обусловленных общей нищетой, были зафиксированы в венгерском сельском регионе Тисазуг в 1920-е. Полиция арестовала несколько женщин-отравительниц, вступивших в тайный сговор и готовивших зелье для тех, кто хотел избавиться от надоевших родственников. Было раскрыто около сорока убийств [124].

Тем временем в августе 1848 года привели в исполнение смертную казнь в отношении Мэри Мэй. Мэри, которой еще не было тридцати, записала в похоронный клуб своего сводного брата, о чем он не знал, а потом угостила его напитком, в котором развела мышьяк. Похоронные деньги она собиралась потратить на покупку лошади и телеги, чтобы ездить и торговать из деревни в деревню. У Мэри Мэй было шестнадцать детей, четырнадцать из них умерли. Незадолго до казни она призналась в убийстве мужа, но отрицала, что убивала детей.

А спустя год в новостях снова замелькало имя Сары Чешем, которую обвиняли уже в убийстве ее мужа Ричарда. Когда он заболел, Сара настойчиво вызывалась о нем заботиться, после чего он и скончался. Пресса с возмущением живописала, как отравительница хвасталась перед соседями и раздавала им советы, как готовить ядовитые пироги. Сару Чешем снова судили, на этот раз ее вина была доказана. Казнили ее в марте 1851 года.

Все эти газетные репортажи только раздували панику, намекая на существование тайных обществ женщин-убийц, обменивающихся рецептами отравленных блюд, которые потом будут подаваться мужьям, детям и другим родственникам – тем, от кого отравительницы хотят избавиться или получить за них выплаты от похоронного клуба.

Однако к этому времени британский парламент уже принял закон, согласно которому страховые выплаты не должны были превышать трех фунтов на одного ребенка в возрасте до десяти лет. В 1855 году нижнюю границу подняли до шести фунтов на ребенка младше пяти лет и до десяти фунтов на ребенка в возрасте от пяти до десяти лет. И, чтобы получить эту сумму, необходимо было предоставить свидетельство о смерти, заверенное врачом.

Чешем еще ожидала казни, когда палата лордов начала обсуждать закон о продаже мышьяка. Он предусматривал, что купить мышьяк можно будет, только подтвердив свою личность, а количество яда и цель приобретения должны фиксироваться продавцом в учетных документах вместе с именем покупателя. Мышьяк следовало окрашивать предупредительным цветом; покупка неокрашенного мышьяка весом меньше десяти фунтов[17] могла осуществляться только с одобрения свидетеля и при наличии письменного объяснения, зачем нужен именно неокрашенный мышьяк. Когда пресса подхватила историю Сары Чешем, выступавшей в роли деревенского «наемного киллера», палата лордов предложила внести поправку к закону – пункт, разрешающий продажу мышьяка только мужчинам, достигшим совершеннолетия. Один из лордов, ратовавших за эту поправку, утверждал, имея в виду деревенских женщин из низших слоев, что «использование яда, овеянное в глазах людей определенного типа неким таинственным ужасом, по всей видимости, притягивает и завораживает их».

Были и противники такого ограничения. Английский философ XIX века Джон Стюарт Милль, идеолог либерализма, выступал против поправки, считая, что она

…выделяет женщин, выставляя их в унизительном свете. Именно на них направлена эта поправка, именно их она ограничивает в правах. Она исходит из идеи, что женщины более склонны совершать убийства, чем мужчины! Подтверждают ли криминальные сводки или рассматриваемые в полицейских судах дела, что среди самых жестоких преступников преобладают женщины?

…Если бы последние два-три убийства совершили мужчины с рыжими волосами, неужели парламент тоже поспешил бы принять закон, запрещающий всем рыжеволосым мужчинам покупать или иметь смертоносное оружие? [125]

На самом деле палата общин владела обширной статистикой о гендерной принадлежности убийц, собранной по всем судебным округам Соединенного Королевства за период с 1840 по 1850 год. Среди осужденных убийц женщины традиционно составляли десять-одиннадцать процентов, за исключением случаев убийства детей, где доля женщин-убийц была выше, чем доля мужчин. А вот статистика отравлений в Великобритании того периода выглядела иначе. Из 235 обвиняемых в убийстве или в покушении на убийство с использованием яда в Англии, Уэльсе, Ирландии и Шотландии женщины составляли 54 процента от общего числа [126]. (Согласно более позднему исследованию, только в Англии в период с 1750 по 1914 год было предъявлено 342 обвинения в убийстве путем отравления. Женщины составили почти 62 процента – в общей сложности 210 женщин были обвинены по этим делам.[127]) Хотя статистика выглядела не в пользу женского пола, холодный рассудок возобладал, и, когда 23 мая 1851 года Закон о продаже мышьяка был окончательно принят, в нем не было пункта, запрещающего женщинам покупать мышьяк. Единственное оставленное ограничение: покупатель должен быть совершеннолетним.

К 1840-м относится еще один случай серийного убийства, и связан он с именем Мэри Эмили Кейдж. Обвиненная в отравлении мужа, Кейдж была повешена в августе 1851 года. А шестью годами ранее пятеро из четырнадцати ее детей в течение двух недель внезапно скончались при невыясненных обстоятельствах, но убедительных доказательств ее вины обнаружить не удалось.

О женщинах – серийных убийцах 1840-х известно немного, только то, что, как правило, это были неимущие женщины из низших слоев, малообразованные или вовсе без образования, чаще всего жившие в деревнях или небольших городах и использовавшие яд для убийства своих родственников как мужского, так и женского пола. Мотивом обычно выступало получение выплат от похоронного клуба либо просто желание избавиться от мужей, детей или других членов семьи. Лишь в одном случае в качестве мотива фигурировала жажда мести (дело Мэри Энн Милнер).

В 1850-е эпидемия серийных убийств, совершаемых женщинами с помощью мышьяка, судя по всему, сошла на нет. Случаи, аналогичные тем, что имели место в 1840-е, больше не фиксировались. Однако остается открытым вопрос, повлияло ли на это принятие закона о продаже мышьяка, или убийства просто не попадали в поле зрения властей, потому что убийцы начали прибегать к другим способам. Дело Кэтрин Уилсон, арестованной в 1862 году, знаменовало появление серийной убийцы совершенно нового типа.

В отличие от загнанных жизнью, необразованных женщин, которые убивали таких же нищих родственников ради похоронных денег, Кэтрин Уилсон имела доступ в высшие слои среднего класса под видом служанки или сиделки. Отличаясь умом и хитростью и нацеливаясь на получение наследства или просто присвоение чужого имущества, она убивала членов семей, в которых работала, знакомых и людей, за которыми ухаживала. Нанимаясь сиделкой, Уилсон входила в доверие к пациентам и частенько убеждала их включить ее в завещание. Она обходилась без мышьяка, прибегая к другим способам: можно было превысить дозу лекарства или подсунуть пациенту серную кислоту. Она колесила из города в город, оставляя после себя шлейф смертей, пока не обосновалась в Лондоне. Ее преступления удалось проследить вплоть до 1854 года. Уилсон признали виновной в убийстве квартирной хозяйки, и 20 октября 1862 года на виду у двадцатитысячной толпы любопытных смертный приговор был приведен в исполнение.

Не успели казнить Кэтрин Уилсон, как свой путь убийцы начала Мэри Энн Коттон. С виду самая заурядная бывшая учительница воскресной школы, без малого в сорок лет подрабатывавшая сиделкой, Коттон, по всей вероятности, была причастна к убийству от пятнадцати до двадцати человек, совершая их в период с 1864 по 1872 год. Ее жертвами становились близкие и родные: одиннадцать собственных детей, пятеро пасынков, трое мужей, невестка, жилец и родная мать. Она травила их мышьяком, легко обходя закон о продаже мышьяка: извлекала его из крысиного яда, торговля которым не контролировалась. Мэри Энн Коттон переезжала из города в город и несколько раз выходила замуж, иногда состоя одновременно в двух браках, меняла имена и статусы и усеивала свой путь трупами. Она убивала почти не задумываясь, чтобы избавить себя от бремени материнства или получить наследство. Однотипные смерти, происходящие вокруг нее и в большинстве своем списанные на «лихорадку и желудочное расстройство», долго ускользали от внимания властей – слишком уж часто менялось место ее проживания.

Поймали Мэри Энн Коттон только потому, что она попыталась спровадить одну из жертв, еле живую, в работный дом. Когда та умерла, заподозривший неладное врач установил факт отравления мышьяком, и 18 июля 1872 года Коттон арестовали. Суд над ней пришлось отложить, так как она была беременна. Находясь в тюрьме, Коттон родила дочь и наконец, 5 марта 1873 года, предстала перед судом. Ее судили за убийство одного человека и уже 24 марта казнили.

История Коттон была широко известна, о ее злодеяниях ходили даже детские стишки:

Мэри Энн Коттон

Умерла и сгнила.

Лежит она в могиле,

Широко открыв глаза. [sic]

Правила страхования похорон, более совершенные способы выявления ядов и контроль над продажами мышьяка даже в розничной торговле – после суда над Мэри Энн Коттон было сделано немало, чтобы резко сократить число, так сказать, отчаявшихся отравителей-дилетантов. Но все это не могло остановить женщин, полных холодной решимости убивать.

В 1884 году в Ливерпуле двум сестрам, пятидесятипятилетней Кэтрин Фланнэген и сорокаоднолетней Маргарет Хиггинс, вынесли приговор по одному делу – их признали виновными в убийстве Томаса Хиггинса, мужа Маргарет. Сестры исхитрились застраховать его в пяти разных похоронных клубах на общую сумму 108 фунтов стерлингов. Потом они придумали, как вымачивать пропитанные мышьяком липучие ленты от мух, которые можно было свободно купить, и извлекать из них достаточно мышьяка для смертельной дозы. Брат Хиггинса, по всей видимости, был в курсе, что его невестки наживаются за счет оформления страховок своим соседям по трущобам, у которых то и дело кто-то умирал – совершенно внезапно, но как нельзя более кстати для двух сестер. После смерти брата он обратился в полицию, и сестры пустились в бега. Перед побегом Кэтрин Фланнэген велела дочери убрать и уничтожить ее фотографию, стоявшую в рамке у той дома. Беглянок поймали, и в процессе расследования выяснилась их причастность к убийству, помимо Томаса Хиггинса, еще восьми человек, включая Мэри Хиггинс, падчерицу Маргарет, Джона Фланнэгена, мужа Кэтрин, а также квартировавшую у Фланнэгенов женщину с отцом. Но судили и казнили их только за отравление Томаса.

Существовали и другие формы серийного убийства, отсылающие к таким явлениям, как «детские фермы» и «детская потливость». Если мать по какой-либо причине не могла оставить у себя новорожденного, его можно было неофициально отдать на «детскую ферму» – женщинам, которые за небольшую плату принимали младенцев и обещали о них заботиться. Нередко случалось, что детей там попросту убивали или морили голодом и не ухаживали за ними, продолжая при этом брать плату. Под «детской потливостью» понимали убийство младенца с ведома матери, о котором порой договаривались еще в период беременности. У новорожденного просто якобы начиналось сильное потоотделение[18], и больше его никто никогда не видел.

После «голодных сороковых» пришло новое поколение отравительниц, не похожее на своих старших «сестер». Водораздел между 1840 и 1850 годами проложила профессиональная медсестра Флоренс Найтингейл, самая известная женщина Великобритании в Викторианскую эпоху после королевы Виктории. Ее стараниями бессистемная медсестринская помощь, оказываемая женщинами, превратилась в уважаемую профессию, требующую специальной подготовки. Она блестяще организовала героическую работу медсестер во время Крымской войны 1854–1857 годов, усилиями тридцати восьми медсестер-добровольцев значительно сократив потери британской армии.

Идя в медсестры, независимые женщины викторианского общества обретали новый социальный статус и профессию, пусть и подчиненную строгим правилам и предписаниям. Окружавший медсестер ореол уважения и восхищения взяли на заметку женщины-серийные убийцы второй половины XIX века. Многие из них прошли соответствующую подготовку или умело изображали из себя медсестер. Преступницы нового поколения уже не принадлежали к необразованным слоям деревенской бедноты, жертвам индустриализации, одной ногой застрявшим в средневековье. Это были современные женщины, обученные навыкам профессионального ухода за больными. Комментируя арест Кэтрин Уилсон, британский медицинский журнал «Ланцет» отмечал, что ее преступления вызывают особое беспокойство, потому что, совершая убийства, она выдавала себя за медсестру – всех шокировало то, как она вывернула наизнанку этические принципы медицинской помощи. Прозванные ангелами смерти, эти серийные убийцы вошли в нашу жизнь, ступая след в след за Флоренс Найтингейл, и продолжали орудовать вплоть до начала XXI века.

Вскоре Англия переключится на Джека-потрошителя. А вот в США в центре внимания так и останутся женщины-серийницы. Хотя, чисто по-американски, их преступления приобретут совершенно особый характер.

Как отметил один социальный критик, американский вестерн – это, по сути, сплошная хроника серийных убийств [128]. Первые женщины-серийницы в США и в самом деле появляются в малонаселенных приграничных районах – на Диком Западе. Пожалуй, самой известной из них была Кейт Бендер, орудовавшая в Канзасе вместе со всей своей семьей. Семейство Бендеров состояло из четырех человек: шестидесятилетний Джон, его пятидесятипятилетняя жена, их двадцатипятилетний сын Джон-младший и двадцатичетырехлетняя дочь Кейт. Откуда они приехали, никто не знал, но говорили они с немецким акцентом. В 1871 году Бендеры поселились в маленьком канзасском городке Черривейл, через который проходила железная дорога, соорудив себе незамысловатое жилище размером примерно пять на шесть метров. В одной половине дома они жили, а другая половина, отделенная полотняной занавеской, выполняла роль сельской лавки, таверны и дешевой гостиницы.

Несмотря на молодой возраст, верховодила в семье Кейт Бендер. Внешне весьма привлекательная, она выдавала себя за медиума и целительницу, объезжала города в округе, читала публичные лекции и давала лечебные сеансы, представляясь профессором мисс Кэти Бендер. Из сохранившихся рекламных листовок известно, что она якобы «исцеляла от всех болезней, могла излечить слепоту, припадки, тугоухость и подобные недуги, а также глухоту и немоту». Отец и мать держались, как правило, в тени, а Джона-младшего подозревали в слабоумии. Жертвами Бендеров с 1871 по 1873 год стали многие проезжие, останавливавшиеся у них пообедать или переночевать. Кейт норовила усадить их спиной к занавеске и отвлекала женскими чарами, а тем временем кто-то из домочадцев подходил из-за спины, скрытый занавеской, и оглушал жертву ударом кувалды по голове. Пока человек был без сознания, Кейт быстро и ловко перерезала ему горло ножом. Специально вырытая яма и желоб в задней части дома позволяли быстро избавиться от тела, пока к ним не наведался новый посетитель.

Началом конца промысла Бендеров стало убийство Уильяма Йорка, совершенное ими 9 марта 1873 года. Погостив у брата, жившего неподалеку, Уильям отправился домой, перед отъездом предупредив брата, что планирует остановиться и пообедать у Бендеров. Однако домой он не вернулся, и через несколько недель брат вместе с полицейским отрядом выехал на его поиски. Они выяснили, что в таверне Бендеров его след обрывается. После визита шерифа и расспросов о пропавшем Бендеры собрали вещи, вынесли все из дома и 5 мая 1873 года исчезли.

О Бендерах уже какое-то время ходили подозрительные слухи. Люди рассказывали истории о мужчинах, которые, зайдя в их таверну перекусить, словно растворялись за полотняной занавеской. Нашлись и такие, с кем Кейт обходилась весьма грубо, если они отказывались садиться спиной к занавеске, предпочитая есть за стойкой. Кто-то вспомнил, как однажды порыв ветра приподнял фартук Кейт, и оказалось, что под ним она сжимала нож.

Узнав о бегстве Бендеров, полицейские во главе с шерифом вернулись и обыскали их опустевшее жилище. Яму отыскали сразу – по исходившему от нее резкому запаху крови. Перекопав землю вокруг, обнаружили останки десяти или двенадцати человек (в зависимости от того, как считать). Большинство тел принадлежали мужчинам, была также одна женщина и ребенок. По примерным подсчетам, Бендеры украли у своих жертв от пяти до десяти тысяч долларов.

Что случилось с Бендерами дальше, точно неизвестно. По одной из версий, отправленный в погоню отряд благополучно догнал и убил их, разделив награбленное между собой. Позже был найден изрешеченный пулями фургон, в котором преступники пустились в бега. А два члена отряда, один в 1909-м, а другой в 1910-м году, уже на смертном одре якобы признались, что это они убили семью Бендеров и скинули их тела в шестиметровую шахту высохшего колодца, хотя, несмотря на все старания, найти колодец так и не удалось.

В эпоху освоения Дикого Запада действовала еще одна, менее известная серийная убийца по имени Патти Кэннон. Между 1802 и 1829 годами, проживая в Делавэре, она убила как минимум двадцать пять человек, многие из которых были работорговцами. Их рабов она потом перепродавала, а деньги присваивала.

Если в Великобритании после принятия закона о продаже мышьяка число женщин – серийных убийц резко сократилось, то по США, где до такого закона руки еще не дошли, в 1860-е прокатилась своя эпидемия отравлений, очень похожая на британскую. Одной из первых широко известных отравительниц стала Лидия Шерман, начинавшая как раз в 1860-е. Ее прозвали Американской Борджиа – в честь Лукреции Борджиа, итальянской аристократки эпохи Возрождения, внебрачной дочери папы римского, которая, по слухам, в борьбе за власть отравила несколько человек. (Хотя степень ее участия в отравлениях так и не была достоверно установлена.)

Лидия родилась в 1824 году в Берлингтоне, штат Вермонт, и в девятилетнем возрасте осиротела. Вместе с братом она воспитывалась в набожной семье своего дяди, исповедавшего методизм[19]. Когда Лидии было шестнадцать, семья переехала в Нью-Брансуик, штат Нью-Джерси, где она поступила на работу швеей и добросовестно посещала местную методистскую церковь. Там она и познакомилась с тридцативосьмилетним Эдвардом Страком, вдовцом с шестью детьми на руках, который работал в кузнечном цехе. В 1843 году девятнадцатилетняя Лидия вышла за Страка замуж.

Несмотря на разницу в возрасте брак оказался удачным. У Лидии с супругом родилось семеро детей – в дополнение к тем шести, которые остались у Эдварда от предыдущего брака. Вынужденные заботиться о тринадцати детях, Лидия и Эдвард поступили так, как поступают многие в поисках счастья: переехали в Нью-Йорк и в конце концов обосновались на 125-й улице в Гарлеме, где в то время селился белый средний класс.

В 1857 году Эдвард Страк, которому было уже пятьдесят три, поступил на службу в полицейское управление Нью-Йорка. Непыльная работа, открывавшая возможности дополнительного заработка для тех, кто был не очень чист на руку. По всей видимости, Эдвард – к ужасу офицеров-взяточников, его коллег по участку, – за шесть лет службы в полиции брать взяток так и не научился. Это вполне могло послужить поводом для его увольнения (якобы за трусость), которое произошло внезапно, осенью 1863 года. Эдварда обвинили в том, что он не разнял драку, завязавшуюся в баре на его участке. Он же утверждал, что, когда прибыл на место, драка уже закончилась, но оспорить увольнение ему не удалось [129].

Эдвард и Лидия тихо-мирно прожили вместе двадцать лет. Семеро их детей – один общий и шестеро от первого брака Эдварда – уже выросли и жили отдельно. Но еще шестерых сыновей и дочерей им только предстояло поднять на ноги; самый младший, крошка Уильям, родился всего несколько месяцев назад.

Обвиненный в трусости, Эдвард чувствовал себя униженным и подавленным. Он всю жизнь боролся за выживание, трудясь в кузнечном цехе, и теперь, в свои пятьдесят девять, надеялся спокойно встретить старость, получив стабильную работу. В конце концов, ему могли назначить муниципальную пенсию. А теперь, когда у него снова ничего нет, придется начинать все сначала. Эдварду страшно было даже подумать об этом. Он впал в глубокую депрессию и, не в силах искать новую работу, всю зиму почти не выходил из их квартиры на первом этаже. Дошло до того, что однажды, вынув пистолет, он пригрозил покончить с собой. К весне 1864 года он перестал вставать с кровати, умываться, одеваться и отказывался есть.

Преданная Лидия, двадцать лет поддерживавшая Эдварда, всеми силами старалась ему помочь. Чтобы сводить концы с концами и прокормить мужа и детей, она шила на дому. Она решилась даже обратиться к его бывшему шефу, капитану полиции Харту, который был против увольнения Страка, в надежде, что тот каким-то образом поможет восстановить Эдварда в полиции. Харт мало что мог сделать, а когда Лидия описала тяжелое душевное состояние мужа, ставшего для нее настоящей обузой, Харт предложил отправить его в больницу. Как утверждала Лидия позднее, он посоветовал «избавиться» от Эдварда.

Согласно ее показаниям, муж «в то время доставлял ей много хлопот». Несмотря на двадцать лет брака (а может, в этом и состояла причина), Лидия отправилась в ближайшую аптеку и за десять центов купила унцию белого мышьяка. Зачем он ей, аптекарь не спрашивал. Мышьяк широко использовался в быту – его покупали и как отраву для крыс, и как средство от прыщей. На следующее утро, 23 мая 1864 года, она сварила Эдварду овсянку, подмешала в нее щепотку мышьяка и, осторожно оперев мужа на подушку, с ложечки накормила его отравленной кашей. К обеду налицо были все признаки отравления: Эдварда мучили рвота и страшные боли в животе. К вечеру он уже покрывался зловонным потом, а Лидия все кормила его отравленной овсянкой, сидела у постели и промокала ему лоб, глядя, как он катается, свернувшись от боли. Как она объясняла позднее, это было самое милосердное, что она могла сделать, понимая, что «от него уже нет никакого толку ни для нее, ни для него самого».

Эдвард скончался на следующее утро. Врач констатировал естественную смерть – от чахотки, как тогда называли туберкулез. Это было в 1864 году; только через два десятилетия, в 1880-х, медицинская наука начнет изучать связь между болезнью и болезнетворными бактериями. Лидия, которой было уже за сорок, внезапно осталась вдовой с шестью детьми, самыми младшими из которых были девятимесячный Уильям, четырехлетний Эдвард-младший и шестилетняя Марта. Прошло чуть больше месяца, и отчаявшаяся Лидия осознала, что малыши «не могут ни позаботиться о себе, ни помочь ей». Обдумав все в течение дня, в июле 1864 года она одного за другим отправила на тот свет троих младших детей. Позднее она вспоминала, что четырехлетний Эдвард «был красивым мальчиком и не жаловался, когда заболел. Он вообще был терпеливым».

Дети умирали в муках, но сама их смерть ни у кого не вызывала подозрений. В качестве причин были названы перемежающиеся лихорадка и бронхит. В 1860-е дети умирали даже чаще, чем взрослые; болезней было множество, и ни в одной из них медицина того времени достоверно не разбиралась.

Когда в семье стало на три рта меньше, Лидия поняла, что оставшихся детей прокормить сумеет – Джорджа, которому уже исполнилось четырнадцать, и двух старших девочек, двенадцатилетнюю Энн и свою тезку, восемнадцатилетнюю Лидию. Любопытно, что, увидев, как нежно Лидия заботилась о своих умирающих детях, живший по соседству врач нанял ее сиделкой на полный рабочий день. (Доказательств того, что в этот период Лидия убила хотя бы одного пациента, обнаружено не было.)

Итак, она служила сиделкой, Джордж подрабатывал помощником художника, получая два с половиной доллара в неделю, а старшая дочь Лидия устроилась продавцом в галантерейный магазин в Гарлеме. Казалось, финансовые дела пошли на лад. А потом у Джорджа начались проблемы. Отравление свинцом, часто сопутствующее работе с красками, спровоцировало развитие сатурнизма[20] и грозило инвалидностью. Поухаживав за сыном неделю и поняв, что он еще не скоро восстановится и вернется к работе, Лидия, по ее словам, почувствовала, что у нее «опустились руки».

«Я боялась, что он станет обузой, – признавалась она впоследствии, – поэтому подмешала ему в чай немного мышьяка. Кажется, он умер на следующее утро».

Зимой маленькая Энн часто подхватывала простуду и температурила, и старшей сестре Лидии приходилось отпрашиваться в галантерее и оставаться дома, чтобы ухаживать за ней. Работала только мать. В конце концов сестра вынуждена была отказаться от места продавца и взяться шить на дому женские и мужские шляпы, за что платили гораздо меньше. «Я думала, что, если я избавлюсь от нее, – объясняла потом мать, – вдвоем с Лидией мы сможем зарабатывать на жизнь».

Купив в аптеке лекарство от простуды, она подмешала в него мышьяк. У Энн началась рвота и невыносимые боли в желудке, а мать продолжала «ухаживать» за ней. Доктор, который нанял Лидию, диагностировал у девочки брюшной тиф и отпустил Лидию с работы, чтобы она сидела дома и «заботилась» о маленькой дочурке. Энн умирала очень тяжело, промучившись еще четыре дня.

В итоге остались только две Лидии. Мать с дочерью переехали в квартиру на верхнем Бродвее, поменьше и подешевле, но в мае Лидия-младшая внезапно слегла с лихорадкой. Несмотря на все старания матери, она скончалась и была погребена в семейном захоронении на нью-йоркском кладбище Святой Троицы, рядом с отцом и пятью братьями и сестрами. Став свидетелем ее смерти, местный пастор с болью наблюдал, в каких конвульсиях она умирала, однако все тот же доктор поставил уже знакомый диагноз: брюшной тиф. Сама же Лидия, признавшись в остальных убийствах, настаивала, что к смерти старшей дочери она не причастна.

У одного из пасынков Лидии смерть отца, равно как и скоропостижная кончина сводных братьев и сестер, вызвала большие подозрения. Он обратился к окружному прокурору штата, настаивая на необходимости эксгумировать тела всех семи родственников и провести анализ на наличие мышьяка. Но было уже поздно. Лидия, впервые за двадцать два года почувствовав себя полностью свободной от семейных обязательств, просто исчезла.

В исследовании, посвященном американским отравительницам, Гарольд Шехтер пишет, что «эта сорокадвухлетняя бывшая жена и мать, как бы абсурдно это ни выглядело, была истинной американкой: она искренне верила в бесконечное самообновление, в то, что можно оставлять прошлое позади и радикально менять свою жизнь» [130]. Лидия бросила работу сиделки и переехала в центр Нью-Йорка, где нашла место служащей в магазине по продаже швейных машинок на Канал-стрит. Там она и познакомилась с клиентом из Стратфорда, штат Коннектикут, которого очаровала своим живым темпераментом. Впечатленный ее опытом работы сиделкой, он нанял Лидию ухаживать за матерью-инвалидом в обмен на проживание, питание и зарплату восемь долларов в неделю. Приехав в Стратфорд, через несколько недель Лидия познакомилась с немолодым богатым фермером Деннисом Херлбертом, который недавно похоронил жену. Херлберт искал домработницу, и Лидия не могла упустить такой шанс. Согласно ее позднейшим показаниям, уже через несколько дней старик заявил, что хочет на ней жениться.

Лидия была довольно привлекательной дамой. На фотографии, сделанной в тот период, мы видим худощавую женщину с тонкими чертами лица, пухлыми губами и слегка меланхоличным взглядом, которая выглядит моложе своих сорока лет. И дело не только в приятной внешности. Как психопатка, она, скорее всего, была весьма харизматичной личностью, что типично для психопатов, и это объясняет, как она очаровала врача, который взял ее на работу, джентльмена, нанявшего ее ухаживать за больной матерью, а затем овдовевшего фермера, готового на ней жениться.

Позднее Лидия признается, что согласилась выйти замуж за Херлберта в обмен на обещание, что она «унаследует все его состояние». Старик составил завещание, по которому все его имущество переходило ей. По словам свидетелей, больше года они наблюдали, как Лидия встречала мужа в дверях обязательным поцелуем, готовила, чинила одежду и даже брила его, когда у него слишком сильно дрожали руки.

Однажды воскресным утром, это было в 1868 году, собираясь в церковь, Херлберт внезапно почувствовал слабость и головокружение. Под вечер состояние ухудшилось. Заметив его отсутствие, на следующий день к ним заглянули соседи и принесли только что собранных моллюсков, из которых Лидия прилежно приготовила густую похлебку, сдобрив ее мышьяком. Весь понедельник Херлберт мучился болями в животе и рвотой. Во вторник по его настоянию вызвали врача, который позже скажет, что ему сразу стало понятно: Херлберт не жилец. Врач был тронут тем, как заботливо Лидия ухаживала за умирающим мужем, промокала пот со лба и пыталась поддерживать его силы бульоном и лекарствами, которые старательно готовила сама. После долгих часов агонии на следующий день Херлберт умер. Причиной смерти врач назвал европейскую холеру.

Сорокашестилетняя вдова унаследовала имущество стоимостью двадцать тысяч долларов и десять тысяч долларов наличными – солидная сумма по тем временам. Теперь она могла забыть о финансовых проблемах, у нее не было ни мужа, ни детей, с которыми приходилось бы делить жилье или тратить на них силы и время. Так же было после смерти ее последнего ребенка – Лидия вспоминала, что ей тогда «стало очень хорошо… Ничто больше не раздражало и не беспокоило».

Не прошло и года, как Лидия познакомилась с заводским механиком Горацио Н. Шерманом, тоже вдовцом, человеком живым и открытым, но сильно пьющим. Горацио недавно похоронил жену, оставшись с четырьмя детьми, в том числе довольно болезненным грудным младенцем, и свекровью, жившей с ним под одной крышей. Чем руководствовалась Лидия, объяснить трудно. У Горацио было полно долгов, ей даже пришлось отдать триста долларов его кредиторам – денежным мешком он никак не был. Возможно, Лидия просто уже испытывала зависимость от того ощущения власти, которое давало ей каждое новое убийство.

Лидия и Горацио Шерман поженились в Нью-Хейвене в сентябре 1870 года. Через два месяца Лидия подсыпала мышьяк в молоко, напоив им младшего пасынка. После ужасного приступа болей в животе и без того хилый младенец той же ночью умер. Прошел месяц, и на рождественских каникулах слегла четырнадцатилетняя дочь Горацио, Ада, которую знали в городе как славную, симпатичную девушку. Лидия делала все возможное, чтобы вылечить Аду, тщательно следя, чтобы та пила чай, который она ежедневно для нее готовила. Сильный и здоровый ребенок, Ада промучилась пять дней, страдая от непрекращающейся рвоты, кровавого поноса и невыносимых спазмов в животе, и в канун Нового года ее не стало.

Судя по всему, к апрелю 1871 года у Лидии с супругом уже были отдельные спальни. Подавленный смертью сынишки и дочери, Горацио ушел в запой. Лидия отправила семнадцатилетнего пасынка найти и вернуть отца, что тот и сделал. Когда на следующий день Горацио, отработав смену на заводе, пришел домой, Лидия ждала его с чашечкой вкусного горячего шоколада. Организм Горацио сопротивлялся четыре дня, но 12 мая он умер в страшной агонии, несмотря на все усилия доктора Бердсли, своего терапевта.

Опытному врачу, Бердсли уже приходилось спасать пациентов, случайно отравившихся мышьяком. Симптомы он распознал сразу. Пытаясь помочь Горацио, Бердсли спросил, принимал ли тот еще какие-то лекарства, кроме прописанных им. Горацио ответил: «Только те, что давала мне жена». Это были его последние слова.

Бердсли получил разрешение на вскрытие тела Горацио и отправил образцы тканей эксперту по токсикологии в Йельский университет. В печени Горацио мышьяк был обнаружен в количествах, достаточных для убийства нескольких человек. Ордер на арест Лидии Шерман был выдан незамедлительно, но она уже покинула Нью-Хейвен и вернулась в Нью-Брансуик. Тем временем тела двух детей Горацио и второго мужа Лидии, Херлберта, были эксгумированы, мышьяк обнаружили и в их останках. Вскоре полиции стало известно еще о семи жертвах Лидии в Нью-Йорке.

7 июня 1871 года агенты сыскной полиции проследили за Лидией, когда та отправилась на шопинг из Нью-Брансуика в Нью-Йорк. В тот же вечер, едва она ступила на перрон, выйдя из пригородного поезда на станции Нью-Брансуик, ее арестовали. Судили отравительницу в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, в апреле 1872 года. Широко освещавшийся судебный процесс длился восемь дней. Прозванная Американской Борджиа и Королевой отравителей, Лидия буквально заворожила американскую публику. О серийной убийце писали книги, сочиняли песни и слагали стихи.

Преступления, совершенные Лидией Шерман, были настолько абсурдны и лишены логики, что суд не сумел обвинить ее в убийстве, за которое полагалась смертная казнь. Отравление Горацио Шермана классифицировали как убийство второй степени. Ее желание избавиться от супругов и детей, обременявших ее жизнь, напоминало историю двадцатитрехлетней Сьюзен Смит из Южной Каролины, которая в 1994 году столкнула в озеро машину с двумя своими детьми, привязанными на заднем сиденье. Защита настаивала: Лидия «случайно» убила Горацио, а возможно, он и сам покончил с собой, не выдержав смерти детей; кроме того, никто не предоставил убедительных доказательств, что Лидия на самом деле кого-то отравила.

Однако присяжные в конечном итоге признали Лидию виновной на основании косвенных улик. Ее приговорили к пожизненному заключению. Отсидела она всего пять лет, затем заболела и в мае 1878 года умерла в тюрьме в возрасте пятидесяти четырех лет.

Прошло не так много времени с момента смерти Лидии Шерман, как у нее появилась последовательница – Сара Джейн Робинсон. Если мотивы, которыми руководствовалась Шерман, были лишены всякой логики, то у Сары Робинсон, убивавшей ради материальной выгоды, цели были вполне гедонистические.

Сара родилась в Ирландии около 1837 года. В 1850 году с разницей в несколько месяцев умерли ее отец и мать, и четырнадцатилетняя Сара вместе с младшей девятилетней сестрой Энни отправились в Америку – к старшему брату, жившему в окрестностях Бостона. Обосновавшись в США, сестры сохранили близкие отношения, но у каждой была своя жизнь. Энни вышла замуж, стала Маккормик, но, к сожалению, ее муж погиб в результате несчастного случая на производстве. Через несколько лет, в 1879 году, она вышла замуж во второй раз за чернорабочего по имени Принс Артур Фриман. Семья еле-еле сводила концы с концами: Принс зарабатывал несколько долларов в неделю на литейном заводе, а Энни работала швеей. Вскоре после рождения второго ребенка, в феврале 1885 года, Энни заболела пневмонией и нуждалась в особом уходе.

Сара сама предложила помощь и переехала к Фриманам, уволив сиделку, которую наняла для Энни мать Принса. Как и ее сестра, Сара была швеей, однако уверяла, что ей приходилось работать сиделкой. Она производила впечатление человека заботливого, покладистого, энергичного, дружелюбного и старательного, прилежно посещала церковь, однако на самом деле все было далеко не так гладко. В браке с Мозесом Робинсоном, простым рабочим, у Сары родилось восемь детей, трое из них умерли. Она была хорошей швеей, обслуживала частных клиентов и целые организации, но при этом оплату аренды и счетов всегда задерживала. Однажды она попыталась заработать, арендовав мебель и несколько раз заложив ее в разных компаниях, однако в итоге ее поймали.

Есть основания полагать, что первое убийство Сара совершила в 1881 году. Когда заболел семидесятилетний Оливер Слипер, домовладелец, у которого ее семья арендовала жилье, Сара вызвалась ухаживать за ним. Слипер умер, потому что у него было «больное сердце», хотя Сара не отходила от его постели. Свои услуги сиделки она оценила в пятьдесят долларов, но вместо денег получила льготные условия арендной платы, которые она перепродала со скидкой другим квартиросъемщикам за наличные. Было известно, что у Слипера дома хранились три тысячи долларов, но их так и не нашли. Присвоила ли их Сара, установить не удалось.

Спустя год внезапно скончался Мозес, муж Сары. Он был застрахован на две тысячи долларов в страховой ассоциации «Орден отцов-пилигримов». Но когда Сара попыталась получить страховку, выяснилось, что премиальные платежи, сделанные Мозесом, присвоил страховой агент. Компания отказалась платить, и Сара подала в суд. Процесс растянулся на несколько лет, и, даже когда Сару уже арестовали за убийство, вопрос так и не был решен.

К тому моменту, как Сара поселилась в арендованной квартире Фриманов, ее сестра уже шла на поправку. Однако Сара, уверявшая, что обладает паранормальными способностями, напугала всех своим сном, в котором якобы видела, что Энни становится хуже и она умирает. И действительно, в тот же вечер, когда она осталась ухаживать за сестрой, у Энни внезапно начались режущие боли в животе и рвота. Как ни старалась сиделка, следя, чтобы Энни принимала все целебные отвары, которые она сама для нее готовила, 27 февраля 1885 года больная скончалась.

Заботливая и великодушная Сара поведала семье: последним желанием Энни было, чтобы ее муж и двое детей – годовалая Элизабет и шестилетний Томас – жили вместе со старшей сестрой. Ошарашенный внезапной смертью жены и потрясенный душевной теплотой свояченицы, Принс согласился и в апреле переехал с детьми к Саре.

Через три недели случилась новая трагедия. Элизабет заболела расстройством кишечника, и, несмотря на заботу Сары, которая изо всех сил старалась помочь малышке, умерла в муках. Сара усадила Принса и завела с ним разговор по душам. Смерть и болезни повсюду преследуют таких бедняков, как они, пояснила свояченица. И Принс правильно сделал, что приобрел полис страхования жизни на две тысячи долларов у тех же «Отцов-пилигримов», но договор заключен на Энни, а ее уже нет. Разве не логичнее было бы переоформить полис на нее, Сару? Ведь кто, если не она, позаботится о его маленьком сынишке Томасе, если с Принсом что-нибудь случится? В итоге 31 мая зять переоформил на Сару страховой полис на две тысячи долларов.

И тут же, как показывали потом свидетели, от доброго и заботливого отношения Сары к Принсу не осталось и следа. Она его только ругала и критиковала. Жаловалась на него друзьям, называла бестолочью и сокрушалась, что лучше бы умер он, а не ее несчастная сестра. Ее снова стали посещать паранормальные видения и предчувствия, что кто-то из близких умрет.

17 июня 1885 года она посоветовала Принсу навестить мать. Кто знает, может, он больше с ней не увидится? Зять, веривший в необычные способности Сары, поспешил к матери, но, к своему облегчению, нашел ее в добром здравии.

Утром 22 июня 1885 года Сара приготовила Принсу на завтрак овсяную кашу с патокой и проводила на работу. По дороге его начало тошнить. Добравшись до завода, он почувствовал жгучую боль в животе, и его отправили домой. Два разных врача, изучив симптомы, диагностировали отравление, но предположили, что он мог случайно отравиться чем-то на заводе. Заботливая и всегда готовая помочь Сара Джейн Робинсон была вне подозрений. Поухаживать за братом приехала сестра Принса, и, казалось, он еще может поправиться. Но когда ему настолько полегчало, что сестра смогла вернуться домой, он остался под присмотром Сары. Той же ночью, 27 июня, Принс умер.

«Орден отцов-пилигримов» выплатил Саре страховое пособие в размере двух тысяч долларов. Она смогла рассчитаться с долгами, переехать в квартиру побольше, обновить гардероб, купить новую мебель и съездить в Висконсин. На последние деньги она застраховала жизнь своей двадцатипятилетней дочери Лиззи. И как нельзя более кстати, потому что через полгода, в феврале 1886-го, Лиззи стала жаловаться на боли в желудке и, несмотря на все старания Сары, умерла мучительной смертью.

За год, прошедший после смерти зятя, своим семилетним племянником Томасом Сара почти не занималась и обращалась с ним довольно жестоко. Когда соседи стали замечать, что мальчик явно недоедает, Сара отвечала, что он всегда был таким хилым. 19 июля 1886 года маленький Томми подхватил какую-то желудочную инфекцию и 23 июля умер, свернувшись калачиком от боли.

Между тем один из уже взрослых сыновей Сары, Уильям, вскоре после смерти сестры тоже застраховал свою жизнь в «Ордене отцов-пилигримов», оформив страховку на мать. Прошел месяц, и однажды после завтрака, приготовленного для него Сарой, он почувствовал тошноту. Вечером мать напоила сына чаем, после чего у него начались желудочные спазмы.

На следующее утро послали за врачом. Связанный с «Орденом отцов-пилигримов», доктор был в курсе, что семью преследует странная череда смертей, причем все умершие были застрахованы. Врач тайком взял образец рвотных масс Уильяма и отправил токсикологам в Гарвардский университет. Анализ выявил мышьяк в значительных количествах, но было поздно: когда пришли результаты, Уильям уже умер. Как показали свидетели, последние его слова были: «Мать мне что-то подмешала» [131].

Сару Джейн Робинсон арестовали по подозрению в убийстве сына. Тем временем была проведена эксгумация тел еще шести ее жертв: зятя Принса, дочери Лиззи, сестры Энни, племянника Томми, мужа Мозеса и пожилого домовладельца. Во всех трупах выявили значительные дозы мышьяка.

Саре предъявили обвинение в убийстве первой степени, поскольку мотивы были очевидны – материальная выгода. Однако ее адвокат настаивал: не может быть, чтобы столько людей были убиты просто ради денег, ясно же, что Сара страдает от «неконтролируемых отклонений поведения». Он считал ее монстром. «Не знал, что по нашим законам можно вешать монстров», – заявлял он. Присяжные думали иначе и признали Сару виновной в убийстве. Ее приговорили к смертной казни, которую позже заменили на пожизненное заключение. Сара Джейн Робинсон умерла в тюрьме в 1906 году в возрасте семидесяти лет. До последнего дня она настаивала на своей невиновности.

Если восемь убийств, в которых подозревали Сару Робинсон, она совершила явно ради финансовой выгоды, то тридцать одно (а может, и больше) убийство, приписываемое Джейн Топпан в период с 1880 по 1901 год, не поддается никакому объяснению. В отличие от женщин из социальных низов, прозябавших в нищете и убивавших из материального интереса, Джейн Топпан была профессиональной медсестрой, вхожей в дома среднего класса, в том числе и самые богатые. О жизни женщин – серийных убийц более ранних эпох, ставших героинями этой книги, известно довольно мало, а вот о Джейн Топпан мы знаем гораздо больше.

Урожденная Онора А. Келли появилась на свет примерно между 1854 и 1857 годами (данные в разных источниках отличаются) в Массачусетсе, в семье ирландских иммигрантов, живших в крайней бедности. Младшая из четырех дочерей, она рано осиротела: ей был всего год, когда их мать умерла. Отец, Питер Келли, работал портным и растил дочерей, как мог. Но, к несчастью, он был психически нездоров, и через несколько лет его поместили в психиатрическую лечебницу, где он провел остаток своих дней. Сестер взяла на воспитание бабушка, но и у нее они прожили недолго – прокормить их она не могла. Детей отправили в Бостонский приют для бедных девочек, откуда они попали в разные семьи.

В пятилетнем возрасте Онору взяла на воспитание семья английских протестантов по фамилии Топпан. У них уже были две взрослые дочери, и третью девочку они взяли на основе договорного усыновления: пока ей не исполнилось восемнадцать, они могли в любой момент отправить ее обратно в приют, если их что-то не устроит. Ей дали новое имя – Джейн Топпан. Девочку с густыми черными волосами, оливковой кожей, мясистым носом и большими карими глазами выдавали за итальянскую сироту, чьи родители погибли в море во время крушения. Быть ирландцем в те времена считалось унизительным, и Энн Топпан, мачеха Джейн, «стопроцентная американка»[21], которую девочка называла тетушкой, не уставала напоминать ей, что, хоть она и родилась ирландкой, вести себя как все ирландцы она не обязана. Джейн возненавидела свое происхождение.

Энн Топпан держала Джейн в ежовых рукавицах и относилась к ней как к домашней прислуге. Хотя девочка носила фамилию Топпан, она так и не стала полноправным членом семьи. Когда ей исполнилось восемнадцать, срок действия договора истек, и Топпаны выплатили ей пятьдесят долларов. Но и, получив свободу, Джейн осталась жить в доме Топпанов, занимаясь домашним хозяйством в обмен на еду и крышу над головой.

Через несколько лет мачеха умерла, оставив все имущество двум дочерям. Джейн в завещании не упоминалась. Одна из сестер, Элизабет, унаследовала дом, и Джейн осталась жить с ней на правах все той же домашней прислуги, как это было при ее матери, с той только разницей, что сводная сестра относилась к Джейн с теплом и уважением.

Свидетели школьных лет Джейн вспоминали, что она была славной, общительной девочкой, но, рассказывая о себе, любила присочинить: мол, отец ее плавал вокруг света и жил в Китае, ее брата в Геттисберге лично награждал Линкольн, а ее сестра была записной красавицей и вышла замуж за английского лорда. (На самом деле одна из ее сестер в двадцать с небольшим лет окажется в сумасшедшем доме.) Тем не менее среди сверстников Джейн считалась душой компании, ее приглашали на пикники, катания на коньках и прогулки на лодках.

Из того, что известно о детстве Джейн, понятно, что для развития психопатии условий было достаточно: нарушение связи с матерью в раннем возрасте, целый ряд травмирующих, судя по всему, событий, психические заболевания в семье, отсутствие искренней привязанности и заботы со стороны приемных родителей, склонность фантазировать и лгать, бесправное положение и чувство стыда. На людях она носила маску открытости и дружелюбия, но это была просто защитная реакция, хотя и нельзя утверждать, что в приемной семье с ней жестоко обращались. Зазор между тем, какой она казалась и какой была на самом деле, заполнялся фантазиями, дававшими ей, вероятно, ощущение собственной значимости и самоуважения, которых ей очень не хватало. Судя по грандиозности лжи, она остро ощущала пропасть между своими желаниями и реальностью.

Ее сводная сестра Элизабет вышла замуж за церковного дьякона Орамела Бригэма, который переехал жить к жене. Осталась в одном доме с молодоженами и Джейн, продолжая служить у них горничной. Ей неоткуда было ждать наследства, у нее не было ни социального статуса, ни профессии, ни образования (кроме школьного), ни мужа, ни своей семьи. Хотя Бригэмы, по всей видимости, относились к ней хорошо, какая-то кошка между ними все-таки пробежала. Отношения становились все более натянутыми, и в конце концов Джейн покинула дом, в котором прожила почти двадцать лет. Это было в 1885 году. Элизабет заверила Джейн, что она может приходить в гости в любое время и что «для нее здесь всегда найдется комната».

Чем Джейн занималась следующие два года, достоверно неизвестно. В те времена у «приличной» незамужней женщины возможностей для заработка было немного: школьная учительница, швея, горничная или работница текстильной фабрики. Джейн такие варианты не устраивали, воображение рисовало ей гораздо более грандиозные картины будущего. И вот в 1887 году психопатка Джейн в возрасте тридцати трех лет решила стать медсестрой. Она поступила в школу медсестер при Кембриджской больнице в Бостоне.

В девятнадцатом веке поступить в школу медсестер было равносильно тому, чтобы стать монахиней – почти такой же образ жизни, такая же самоотверженность и дисциплина. Этому есть объяснение: начиная со Средневековья первые обустроенные больницы традиционно открывались именно при монастырях, где функции медсестер выполняли монахини, а врачей – монахи. Флоренс Найтингейл в 1850-е годы начала вводить новые жесткие стандарты профессионального ухода за больными, предусматривавшие строгое подчинение, полное послушание и самопожертвование ради долга.

В Америке 1880-х обучение медсестер, как правило, длилось два года. Условия были довольно суровыми: они работали по семь дней в неделю, пятьдесят недель в году – без каникул на Рождество, Пасху или День благодарения. Медсестры-ученицы жили в комнатках по несколько человек, спали на узких койках. Будили их в полшестого утра, времени хватало только заправить кровати, одеться и приготовить завтрак. Работали сестры посменно, смена длилась двенадцать-четырнадцать часов с двумя перерывами – на обед и ужин, по час пятнадцать минут каждый. Кормили настолько плохо, что им часто приходилось самим покупать себе еду. Одна медсестра должна была ухаживать примерно за пятьюдесятью больными: готовить им еду и кормить их, купать, одевать, промывать раны, делать перевязки, стирать одежду и постельное белье. Хватало обязанностей и у медсестер-учениц: они убирали в палатах, вытирали пыль, мыли полы и окна, топили печи.

Старшие медсестры строго следили за дисциплиной. За малейшее нарушение – опоздала, плохо убрала, ушла из палаты без разрешения, пожаловалась на еду – ученицу могли выгнать или записать дисциплинарное взыскание в документ об образовании. Поступая в школу, будущие медсестры подписывали контракт, обязуясь отработать два года. Им предоставляли комнату и питание, выдавали фартук и шапочку медсестры и платили семь долларов в неделю, из которых им приходилось оплачивать себе одежду, учебники и прочие расходы [132]. Раз в неделю по вечерам полагалось посещать лекции по теории медицины. По итогам двухлетнего обучения совет врачей проверял медицинские познания и сестринские навыки. Сдав экзамен, ученица получала диплом квалифицированной медсестры.

Сокурсницы вспоминали Джейн Топпан как общительную и жизнерадостную девушку, которую, однако, втайне побаивались. За ней водилась привычка распускать слухи и сплетни о сокурсницах, которые ей не нравились; некоторых она незаслуженно обвиняла в проступках, за что их отчисляли. Ее знакомые того периода подтверждали, что Джейн буквально ликовала, узнавая об отчислении из школы ни в чем не повинных учениц. Вспомним предположение антропологов, что сплетни и клевета – первые ласточки женской агрессии. Джейн Топпан – это именно такой случай.

Помимо сплетен, за Джейн водился и другой грешок: она любила приврать, рассказывая о себе всякие небылицы, например, что, когда семье русского царя потребовалась медсестра, царь предложил это место ей.

Хотя за руку ее никогда не ловили, – скорее всего, она могла по мелочи воровать у сокурсниц или присваивать больничное имущество, однако каждый раз ей удавалось выкрутиться. У многих соучениц и школьных инспекторов она вызывала едва ли не ненависть, зато старший медперсонал и пациенты были совершенно очарованы ею, всегда такой радостной, в хорошем настроении. Ее даже прозвали Веселушкой Джейн.

Джейн Топпан купалась в том восхищении, которым порой одаривали ее пациенты. К таким подопечным она настолько привязывалась, что, когда дела у них шли на поправку и их готовили к выписке, Джейн могла подделать записи в истории болезни, указывавшие на ухудшение состояния, или намеренно повысить дозировку лекарства. Появлялись тревожные симптомы, и пациента оставляли в больнице. А вот если больные ей НЕ нравились, их ждала другая участь.

После ареста Джейн следователи нашли у нее немало учебников с изрядно потрепанными страницами, с описаниями ядов и опасных наркотиков, в том числе морфина, опиата с болеутоляющими свойствами, большие дозы которого смертельно опасны. Позже Топпан признавалась, что вид пациента, умирающего от передозировки, вызывал у нее невероятное возбуждение, и она подсела на эти ощущения. Она любила стоять у кровати, смотреть в глаза умирающего, следить, как сужаются его зрачки, слышать, как учащается, а потом затихает дыхание. По ее словам, эти убийства «вошли у нее в привычку» и доставляли ей «безумное наслаждение».

В какой-то момент она начала экспериментировать, комбинируя лекарства, дававшие совершенно противоположный эффект, например, морфин с атропином. Передозировка атропина вызывает расширение зрачков, учащение пульса и судороги по всему телу, которые часто сопровождаются спутанностью сознания, галлюцинациями и снижением мышечного тонуса. Топпан сначала вводила морфин, а когда пациент впадал в кому, она оживляла его дозой атропина, после чего жертва умирала. От этого зрелища ее словно пронзало садистским восторгом. Она вводила по очереди дозы морфина и атропина только для того, чтобы наблюдать, как меняются под их воздействием зрачки пациента. Словно безумный ученый, утративший связь с реальностью, Топпан развлекалась, сочетая в разных пропорциях смертельные дозы двух лекарств и ставя в тупик врачей: клиническая картина не соответствовала никаким известным симптомам. По ее словам, это доставляло ей «чувственное наслаждение» – викторианский эвфемизм для сексуального удовольствия.

Известно о единственной выжившей жертве Топпан, которая смогла описать, как все происходило. Тридцатишестилетнюю Амелию Финни госпитализировали с эрозией шейки матки; измученная болью, она ворочалась в постели, не в силах заснуть. В палату вошла Джейн Топпан, приподняла ей голову и, поднеся к губам стакан, велела пить, чтобы «ей стало легче». Финни вспоминала свои ощущения: в горле и во рту у нее резко пересохло, тело онемело, веки отяжелели, постепенно меркло сознание. А потом начали происходить странные вещи: она почувствовала, как откинулось одеяло, заскрипела кровать и прогнулся матрас – Топпан юркнула к ней в постель. Медсестра обнимала ее, гладила по волосам и целовала в лицо. Затем Финни показалось, что та встала рядом с ней на колени и заглядывала ей в глаза, явно следя за состоянием зрачков. Финни была уверена, что все это сон, но, когда Топпан снова поднесла к ее губам стакан и велела отпить еще, она собралась с силами и отвернулась. Последнее, что она помнила: медсестра внезапно спрыгнула с кровати и выскочила из палаты, видимо заслышав приближающиеся шаги.

Когда Финни проснулась на следующее утро, она не могла встать от слабости, а странные воспоминания о прошлой ночи больше походили на галлюцинацию. К тому же очень ее смущали. Финни никому об этом не рассказывала – вплоть до того дня, когда много лет спустя узнала об аресте Топпан.

Как уже отмечалось, старший персонал и особенно врачи были очарованы Веселушкой Джейн – они слишком редко с ней контактировали, а вот сокурсницы и инспектора испытывали к ней резкую неприязнь. Окружающих отталкивала ее привычка сочинять про себя всякие небылицы, а о других распускать сплетни. Подозревали ее и в кражах больничного имущества и вещей пациентов, но поймать ее за руку не удалось. Не вызывала вопросов и необычайно высокая смертность среди пациентов, за которыми ухаживала Джейн. Никому и в голову не приходило, что ученица школы медсестер причастна к умышленным убийствам!

Несмотря на все это (а может, именно в этом и была причина), в 1888 году Топпан перевелась в школу медсестер при Массачусетской больнице общего профиля. Хоть она и привезла стопку блестящих рекомендаций от врачей Кембриджской больницы, очень скоро отношение к ней ее непосредственного начальства в Массачусетсе резко изменилось. Летом 1890 года, только-только успешно сдав экзамены, Топпан позволила себе без разрешения покинуть больничную палату, за что была немедленно уволена. И осталась без диплома.

В Кембридже, уже в другой больнице, Джейн поступила на должность старшей медсестры, для чего подделала диплом. Прошло несколько месяцев, и ее снова уволили – всплыл обман с дипломом, а кроме того, у ее пациентов стали пропадать вещи, а в историях болезней выявили подделанные ею записи.

И тогда Джейн Топпан решила предлагать услуги медсестры частным клиентам. Все хвалебные рекомендации от врачей оставались при ней, а за следующие десять лет количество отзывов и рекомендаций выросло в разы, и она считалась уже самой успешной частной медсестрой Кембриджа. Среди ее клиентов были весьма влиятельные семьи Новой Англии, и многие врачи настоятельно рекомендовали ее услуги богатым пациентам. Частная практика позволяла ей зарабатывать двадцать пять долларов в неделю – целое состояние по сравнению с пятью долларами, которые тогда обычно получали за неделю женщины в США. Успехи успехами, но не обходилось и без жалоб, преследовавших Джейн: она одалживала деньги и не возвращала их, любила приврать, после ее посещений в домах пациентов пропадали мелкие вещи. Но на все эти недостатки долгое время закрывали глаза – пациенты были ослеплены жизнерадостной кипучей энергией, с которой Джейн Топпан бралась за дело.

Фактически у нее развилось раздвоение личности. С клиентами Джейн Топпан была сама скромность, никогда не пила, вела себя воспитанно и любезно. А вот друзья, с которыми она тесно общалась, видели ее с другой стороны: скабрезные шуточки, бокал пива, неуемная жажда мести по отношению к тем, кто, как она считала, мог перейти ей дорогу. Ей доставляло огромное удовольствие просто так причинять людям боль, обманывая их, распуская сплетни и настраивая друг против друга.

Сколько пациентов Топпан отправила на тот свет, работая медсестрой в годы учебы и занимаясь частной практикой, достоверно неизвестно. По итогам следствия, удалось восстановить в деталях картину убийства тридцати одного человека за период с 1880 по 1901 год. С годами Джейн все чаще переключалась со своих пациентов на других знакомых. Подружившись со своими домовладельцами, пожилыми супругами Исраэлем Данэмом, семидесяти семи лет, и Лави Данэм, Джейн убила их обоих. В 1895 году она расправилась с Исраэлем, а спустя два года – с его вдовой. По словам Джейн, «раздражительные старики» стали слишком «немощными и капризными». Свидетели подтверждали, что и в годы учебы, и уже работая с частными клиентами, Топпан не раз говорила, что «старикам незачем сохранять жизнь».

В декабре 1889 года семидесятилетняя Мэри Маклир, приехав в Кембридж на рождественские каникулы навестить внучку, заболела. Приглашенный врач послал за «одной из своих лучших медсестер», Джейн Топпан, доверив ей уход за пожилой женщиной. На попечении Веселушки Джейн старушка прожила четыре дня и 29 декабря скончалась. После похорон родственники заметили пропажу нескольких добротных вещей из гардероба покойной и высказали подозрения доктору, на что тот возразил, что медсестра Топпан – одна из «приятнейших женщин и лучших медсестер, которых он знает». Вопрос был закрыт.

На услуги Джейн Топпан был хороший спрос, и оплачивались они тоже прилично. Улучшение финансового положения едва ли можно считать серьезным мотивом ее преступлений. Кража вещей, возможно, была своего рода финальной точкой, подытоживающей ее власть над жертвой, а может быть, ей хотелось иметь трофеи – это характерно для некоторых серийных убийц.

В конце концов Джейн Топпан обратила смертоносное внимание на сводную сестру Элизабет и ее мужа, дьякона Орамела Бригэма. Веселушка Джейн время от времени принимала предложение сестры, навещала ее и оставалась погостить в доме, в котором выросла. О натянутых отношениях в прошлом никто не вспоминал, добродушный нрав Джейн сглаживал все углы. В доме ей были искренне рады.

Но летом 1899 года Элизабет вдруг обнаружила, что никак не может стряхнуть с себя затянувшуюся зимнюю хандру. На помощь пришла Джейн. Она пригласила сестру подышать свежим воздухом и устроить пикник на берегу залива Баззардс в Массачусетсе, где она снимала коттедж. 25 августа Орамел проводил жену, дав ей пятьдесят долларов на расходы и доверив заботам Топпан. Через два дня он получил от Джейн срочную телеграмму: Элизабет серьезно заболела. Когда Орамел примчался на поезде, Элизабет была в глубокой коме. Врач сообщил, что у нее инсульт. Она умерла на следующий день, 28 августа.

С тяжелым сердцем собирал Орамел вещи Элизабет; осматривая ее сумочку, он обнаружил там всего пять долларов. Еще сорок пять куда-то исчезли, но Джейн на все его вопросы отвечала, что ничего об этом не знает. Перед отъездом зятя Джейн поведала ему предсмертную волю Элизабет, которая якобы хотела подарить Джейн свои золотые часы и цепочку на память о ней. Тронутый нежной заботой жены о младшей сводной сестре, Орамел тут же вручил Джейн часы. А затем еще много лет был растроган тем, что Джейн не носила с собой эти часы – слишком много значила для нее эта ценная вещь, напоминающая про Элизабет. Откуда ему было знать, что Джейн сразу же отнесла их в ломбард. Через несколько лет после ее ареста полиция обнаружила квитанцию из ломбарда, выписанную вскоре после смерти сводной сестры.

Пройдут годы, и Джейн Топпан признается, что специально пригласила Элизабет в коттедж на озере, чтобы «отомстить ей». По ее словам, она ненавидела сводную сестру не один десяток лет – Элизабет стала первой из ее жертв, которых она «по-настоящему ненавидела и отравила с целью мести». Она потратила много лет, чтобы усыпить бдительность сестры и заманить ее в ловушку. Джейн не скрывала, что специально оттягивала смерть Элизабет, продлевая ее муки, а в минуты предсмертной агонии забралась к ней в постель и, прижимаясь, ощупывала сестру: «Я обнимала ее и наслаждалась тем, как из нее уходит жизнь».

Каждое лето в течение пяти лет арендуя для отдыха коттедж, к июню 1901 года Джейн задолжала его хозяевам в общей сложности пятьсот долларов. С хозяевами – семейством Дэвисов, состоявшим из родителей и двух взрослых дочерей, – Веселушка Джейн тесно подружилась и не спешила им платить. С июня по август она методично одного за другим убила всех четверых, изведя целую семью.

После этого она собрала вещи и отправилась в дом детства, где проживал шестидесятилетний Орамел Бригэм. У Джейн был план – выйти за него замуж. Впоследствии она признается: «Казалось, все складывалось удачно, и я выйду замуж за мистера Бригэма. Я убила трех женщин, стоявших у меня на пути».

Первой она устранила, конечно же, сводную сестру Элизабет. Второй стала экономка, вдова средних лет, давно работавшая на Орамела. Джейн убила ее в 1900 году, приехав навестить зятя, который тогда еще был рад ее визитам. Позже Топпан объяснит: «Я ревновала ее… Я знала, что она хочет стать женой мистера Бригэма».

Когда 24 августа, расправившись с семьей Дэвисов, Джейн отправилась к Орамелу, то, к своему изумлению, она застала там приехавшую в гости Эдну Баннистер, его старшую семидесятисемилетнюю сестру. Хотя Эдна собиралась через несколько дней уезжать и не могла быть соперницей в любовных делах, после приезда Джейн она прожила всего три дня. Осматривал ее тот же врач, который год назад констатировал смерть экономки; причиной смерти Эдны он назвал больное сердце. А Джейн начала готовиться к браку с Орамелом Бригэмом. Наконец-то она станет хозяйкой дома, в котором выросла и где ее использовали как рабыню.

Тем временем в полиции Массачусетса внезапная смерть всех членов семьи Дэвисов вызвала понятные подозрения, равно как и присутствие при этом Джейн Топпан. В конце августа было решено эксгумировать тела умерших, а образцы тканей отправить на экспертизу в Гарвардскую медицинскую школу.

Джейн между тем столкнулась с проблемой. Как ни старалась она произвести впечатление на Орамела тем, какая она прекрасная хозяйка, он ясно дал ей понять, что не нуждается в ней ни как в экономке, ни как в супруге. Тогда Джейн, по ее словам, изменила тактику, «чтобы завоевать его любовь». Она вызвала у него отравление, четко рассчитав дозу, а потом выходила его. Когда и после этого Орамел не передумал, она пригрозила уничтожить его репутацию, растрезвонив, что беременна от него.

29 сентября Бригэм велел ей убираться из дома, и тогда Джейн приняла дозу морфия больше положенной. Несколько дней ее приводили в чувство, а потом перевезли из дома в местную больницу. Все это время за Джейн Топпан следил детектив штата Массачусетс, получивший приказ не выпускать ее из виду, пока не придут результаты аутопсии. Выписавшись из больницы, Джейн поехала в Амхерст, штат Нью-Гэмпшир, где остановилась у своей подруги Сары Николс, дамы средних лет, и ее брата Джорджа. Детектив последовал за ней.

Полный отчет о результатах экспертизы был готов к концу октября. В эксгумированных телах были обнаружены следы смертельных доз мышьяка. 29 октября 1901 года полицейские во главе с заместителем начальника полиции арестовали Джейн Топпан прямо в доме Николсов. Ей было предъявлено обвинение по одному пункту – убийство замужней дочери Дэвисов Минни Гиббс.

Арест Топпан произвел сенсацию. Никто не мог в это поверить. Со всех сторон хлынули письма от ее влиятельных бывших пациентов, которых она осчастливила и которые расхваливали Джейн Топпан как прекрасную, отзывчивую, веселую, всеми уважаемую, первоклассную, компетентную медсестру. Доктора давали высокую оценку ее самоотверженности и профессионализму и выражали полное доверие ее методам ухода за пациентами. На защиту Джейн Топпан встало даже похоронное бюро, отметив, что при бальзамировании тела Минни было использовано большое количество мышьяка. Казалось, Джейн может избежать наказания. Но новое заявление стороны обвинения произвело эффект разорвавшейся бомбы: Джейн не использовала мышьяк. Она убивала чередуя дозы морфина и атропина, следы которых и были обнаружены в теле жертвы.

Мотивы Джейн Топпан абсолютно сбивали с толку. Поначалу думали, что она жертва разлагающего действия морфия, но доказано это не было. Затем склонялись к версии, что она устраняла людей ради материальной выгоды, но по мере выявления новых жертв приходилось признать, что корыстные мотивы присутствовали далеко не всегда. Была ли она душевнобольной? Зимой 1902 года защита и обвинение сошлись на том, что Джейн должна быть освидетельствована независимой комиссией «алиенистов» – так называли в те времена психиатров, – которая и определит степень ее вменяемости. Именно из этих материалов стало известно о количестве жертв Топпан и о ее мотивах (или их отсутствии).

Членам комиссии Джейн признавалась: «Пытаясь осознать, что я сделала, я говорю себе: „Я отравила Минни Гиббс, мою близкую подругу. Я отравила миссис Гордон. Я отравила мистера и миссис Дэвис“. Но для меня это пустой звук. Когда я пытаюсь представить состояние их детей и все последствия, я не вижу в этом ничего ужасного. Почему мне не стыдно, почему я не оплакиваю их? Потому что не вижу в этом смысла».

То, что описывает Джейн – отсутствие у нее сочувствия к жертвам и сожаления о той боли, которую она им причинила, – напоминает прямые цитаты из современного руководства по диагностике психопатии и антисоциального расстройства личности. Сама Топпан объясняла свои поступки сексуальным желанием. По ее словам, ее тянуло «убивать людей, чтобы испытывать сексуальное возбуждение».

Закосневшие пуритане, бостонские психиатры были настроены скептически. Ее признание, «этот неприличный рассказ о том, как в присутствии умирающего она испытывает сексуальное возбуждение», они сопроводили в отчете таким комментарием: «То, как [Джейн] описывала природу этих желаний и условия, при которых они возникают, настолько расходилось со всеми известными формами сексуальных извращений, что комиссия посчитала ее симулянткой».

Сама же Джейн пришла к такому выводу: «По всей видимости, у меня нечто вроде бессилия мысли, паралича рассудка. Я испытываю неудержимое желание дать яд, не думая о последствиях. Я не против поведать о своих чувствах, но я сама не понимаю, что со мной происходит. Я не понимаю, зачем я все это делаю». Бостонская газета процитировала ее слова: «Я не виновата, я такая от природы. Как я могла изменить то, что от меня не зависит?»

Высшая после короля государственная должность в Венгерском королевстве: наместник короля, совмещавший функции премьер-министра и верховного судьи. Иногда его называли вице-королем.

В переводе с латыни: умершая от издевательств и пыток.

True crime (англ., буквально – настоящее преступление) – документальный жанр литературы и кино, который рассказывает о реальных преступлениях, подробно излагая ход событий и описывая действия всех участников.

Одна унция равна примерно 28,35 грамма.

1 фунт равен примерно 454 граммам.

Повышенная детская потливость, по мнению педиатров, может быть вызвана как инфекционными заболеваниями, так и врожденным пороком сердца или детским апноэ, увеличивающим риск синдрома внезапной детской смертности. Связь между потливостью и внезапной смертностью новорожденных была известна давно.

Методизм – протестантская конфессия, которая придерживается последовательного и методичного соблюдения евангельских предписаний.

Сатурнизм (от латинского Saturnus, так как свинец в алхимии ассоциировался с Сатурном) – отравление свинцом, вызывающее психотропное, нейротоксическое и гемолитическое действие, поражающее все отделы головного мозга.

Истинными американцами принято было считать белых протестантов англосаксонского происхождения – white anglo-saxon protestants, сокращенно WASP.