Агриппина Младшая

Валерия Мессалина

Елизавета Батори

Тофания Ди Адамо

Мария Де Бренвилье

Джейн Скотт

Элизабет Экклс

Сара Дейзли

Элиза Джойс

Сара Фриман

Мэри Энн Милнер

Сара Чешем

Мэри Мэй

Мэри Эмили Кейдж

Кэтрин Уилсон

Мэри Энн

Коттон Кэтрин Фланнэген

Маргарет Хиггинс

Кейт Бендер

Патти Кэннон

Лидия Шерман

Сара Джейн

Робинсон Джейн Топпан

Как и почему? Как женщины становятся серийными убийцами и почему они убивают? Почему, сказать проще. Причины могут быть те же, что и у убийц-мужчин: жажда власти или контроля, сексуальное влечение, материальная выгода, поиск острых ощущений, самоутверждение, месть и психические расстройства.

Но есть и серьезные отличия. Мужчины-серийные убийцы часто похищают жертв, насильственно удерживают, наносят увечья и насилуют, давая выход агрессии и потребности в контроле. Женщины-серийные убийцы обычно идут напролом, не отвлекаясь на нанесение ран или увечий. Ни полароидных фотографий, ни мастурбации на месте преступления, ни половых актов с трупом.[9] Женщина ставит перед собой конкретную задачу – убить. В этом смысле она представляет несравнимо большую опасность, чем мужчины-хищники, движимые своими фантазиями.

Мужчины-серийники могут и не добивать жертву, в их фантазиях убийство не обязательно занимает центральное место. Они могут фантазировать о том, как доминируют над жертвой, совершая физическое и сексуальное насилие, и в этом сценарии не всегда есть место убийству. Но едва только агрессивный запал исчерпывается, жертва их больше не интересует – ни живая, ни мертвая. Если жертва подвергалась физическому насилию, преступник может оборвать ее жизнь, чтобы избавиться от свидетеля нападения или изнасилования. А может убить и из чувства стыда. Или не убивать вовсе. Некоторые могут даже проявить милосердие, отказавшись от своих планов.

К примеру, Ричард Коттингем в конце 1970-х оставлял в номерах гостиниц и мотелей жутко изувеченные расчлененные трупы уличных проституток. Накачав наркотиками, он часами издевался над ними, некоторым жертвам отрубал руки и обезглавливал [54]. Можно ли выжить, побывав в руках у такого маньяка? Но выжившие были – они приходили в себя на обочине дороги или на полу в номере отеля, избитые и израненные, но живые. Почему? Он не убивал их просто потому, что они выжили после всех издевательств. Только и всего. Он вообще не собирался их убивать – лишь унижать и мучить. Но как только он совершал то, что хотел, ему становилось все равно, живы они или нет, для него они были просто мусором. И он бросал их – кого мертвым, а кого живым. Многие погибали в процессе издевательств. Слабые физически, они не выдерживали пыток – тощие уличные девчонки, перебивающиеся чипсами и кока-колой. Увечил он их не ради удовольствия, а чтобы уничтожить их как личность, отрубал головы и руки не для сувениров, а чтобы помешать расследованию. Если он и решал кого-то убить, то только для хладнокровного устранения свидетеля. Это была необходимость, а не удовольствие.

Случается, что некоторым жертвам удается выжить, вызвав в посткатартическом сознании серийного убийцы некоторый интерес или внезапное смутное раскаяние. Иногда жертва говорит или делает что-то такое, что заставляет злоумышленника передумать и не убивать ее. Книгу о мужчинах – серийных убийцах я заканчивал главой о том, что можно сделать, чтобы сохранить себе жизнь, оказавшись в роли жертвы. Основывался я на рассказах выживших и на объяснениях самих убийц, почему они иногда оставляли кого-то в живых. В книге о женщинах – серийных убийцах такой заключительной главы не будет.

Кроме жертв, выживших чудом, благодаря не иначе как ангелу-хранителю, информации о тех, кого женщины-серийницы оставляли в живых, практически нет. Приняв решение убить, женщины его уже не меняют, и на пути к цели крайне редко уступают своим фантазиям и прибегают к ритуальным пыткам. Они сразу берутся за дело. (Хотя серийные отравительницы, как известно, могут продлевать мучения своих жертв, манипулируя дозами яда, но почему они это делают, установить до сих пор не удалось.)

Женщины-серийницы редко похищают и насилуют жертв, разве что за компанию с партнером-мужчиной. Они редко (а правильнее сказать – никогда) убивают, чтобы забрать себе труп или какую-то часть тела жертвы для гедонистического удовлетворения похоти. Не в их правилах хватать, связывать, держать взаперти и пытать жертв, а только потом убивать. Смерть жертвы приносит женщине-серийнице настоящее удовлетворение, и она живет с этим ощущением еще несколько дней, недель или даже месяцев. Если для мужчины убить – значит воплотить свою фантазию или освободиться от нее, то женщина убивает, просто чтобы убить. Это ее способ выражения.

Объясняя, почему они оставили кого-то в живых, мужчины – серийные убийцы часто называют одну и ту же причину: они что-то узнали о нем как о человеке. В восприятии преступника жертва обрела индивидуальность, и решимость убить пошатнулась. Этот феномен напрямую связан со склонностью мужчин-серийников выбирать незнакомых людей, которых можно объективировать, приписывая им собственные смертельно опасные фантазии. Но если вдруг они по какой-то причине увидят жертву такой, какая она есть на самом деле, это может нарушить ход их фантазий.

По мнению отдела бихевиоризма ФБР, чтобы остаться в живых при нападении серийного убийцы, лучше всего попытаться поговорить с ним, чтобы он узнал вас как личность. Это разрушит выдуманную им картинку, в которой вам отведена роль жертвы.

Все это едва ли поможет в случае с типичной женщиной-серийницей. Во-первых, вероятнее всего, она близко знакома с жертвой, с которой работает, живет или делит постель. Она и так прекрасно знает, кто это. Фантазиям тут места нет.

Во-вторых, жертвы вряд ли осознают, что им угрожает опасность, потому что женщина, как правило, совершает убийство под прикрытием тех отношений, которые сложились у нее с жертвой: медсестры убивают пациентов, матери убивают своих детей, жены – мужей, а домовладелицы – жильцов. То есть жертву она выбирает в рамках обычных социальных и профессиональных отношений, но действует исподтишка, отдавая предпочтение яду, передозировке наркотиков или внезапному удушью. Свидетелей не будет, а тело обнаружат там, где ему и положено быть, а не на обочине дороги или слегка прикопанным в земле.

И, наконец, ввиду того, что женщины не заморачиваются с пытками или ритуалами, а сразу приступают к делу, у ничего не подозревающей жертвы редко бывает время что-то предпринять, даже если она подозревает, что находится в опасности.

Разве кто-то ждет, что жена, любовница, мать или дочь попытается их убить? Вот почему Эйлин Уорнос так разительно отличалась от всех: ее целью были только незнакомые мужчины, которых она убивала почти сразу же, как только встречала.

В случае с женщинами-серийницами вы можете умереть, так и не узнав, что вас убивают. Просто какое-то недомогание, слабость не по возрасту, а на следующий вечер у вас вдруг отнимается речь, вы не можете пошевелиться и с наступлением ночи умираете в кромешной тьме, давясь соплями, за закрытыми дверями. И ваши частые всхлипы – единственные звуки, которыми придется утешиться. Для посторонних это смерть по естественным причинам, и никто даже не заподозрит, что вас убили. Пара телефонных звонков, и спустя три часа вечерняя смена, констатировав смерть, вынесет и увезет ваше тело, а к утру его уже подготовят к бальзамированию. Более одинокую смерть трудно даже представить.

Не следует путать почерк убийцы с методом, или modus operandi, который он использует. Профилировщики[10], изучая место преступления, проводят четкую грань между почерком и методом.

Метод – это то, что должен сделать серийный убийца, чтобы совершить преступление: выдать себя за ремонтника, вскрыть окно, предложить автостопщику подбросить его, подчинить, угрожая оружием, носить маску, смыть следы преступления, возможно, расчленить труп, чтобы проще было от него избавиться, устроить поджог, уничтожая улики. Метод, как правило, меняется – со временем он становится только лучше, ведь, совершая убийство за убийством, преступник постоянно учится. Серийному убийце приходится все время оттачивать тактику: с каждым следующим убийством растет риск, что его задержат. Не будем забывать, что движет им страстное желание сократить разрыв между вымыслом и реальностью – между острым наслаждением своими фантазиями и неудовлетворенностью тем, что он испытывает на самом деле. Он никогда не будет доволен тем, как реализуются его желания. Он вынужден пробовать снова и снова, улучшая методы. Так что можно сказать, что серийные убийцы – это машины для убийства, движимые игрой воображения и подпитываемые как потребностью, так и желанием – как прагматизмом, так и психическим расстройством.

Серийное убийство требует определенной дисциплины. Возможны, конечно, исключения, но обычно мужчина-серийник действует около четырех лет. За такой срок можно успешно создать семью, развить бизнес – свой или партнерский. Все эти начинания требуют не меньших усилий, чем серийные убийства. Логично, что метод должен меняться, улучшаться с каждым убийством, повышая шансы выжить хотя бы на протяжении этих четырех лет.

Методу противостоит почерк – действия, которые преступнику совершать необязательно. Например, связывать жертву, которая не сопротивляется, истязать жертву, готовую подчиниться, придавать телу определенное положение, расчленять труп, если нет цели от него избавиться, забирать трофеи или сувениры, намеренно оставлять какие-то сообщения или улики. Если метод определяет, как произошло убийство, то почерк дает ключ к тому, почему оно произошло, и редко меняется с годами.

Что касается женщин-серийниц, то у них убийство и почерк неразделимы. Иногда убийство трактуют неправильно, анализируя его сквозь призму метода, что и порождает такие определения, как черная вдова или ангел смерти. Убийство рассматривается как способ достижения цели, а мотивом чаще всего становится материальная выгода. При ближайшем рассмотрении, однако, выясняется, что отнимать у кого-то жизнь было совершенно необязательно. Есть более простые и безопасные способы украсть, чем убийство. Зачем тогда убивать?

Такие вопросы мало чем нам помогут. Потому что, рассуждая о более простых способах украсть, не прибегая к убийству, мы взываем к ценности человеческой жизни. А женщины-серийницы ценят жизнь человека не дороже старой тряпки. Им проще убить. Для гедонисток материальная выгода означает тот комфорт, который однозначно перевешивает ценность человеческой жизни.

А еще многие убивают потому, что именно этого и хотят больше всего на свете.

Тут можно говорить об удовольствии от убийства, ощущении власти, которое оно дает, об эйфории. Завладение имуществом – всего лишь горячая закуска на этом пиршестве упоения властью, еще одно маленькое наслаждение, приятное покалывание в животе.

Поэтому и убивают за пачку сигарет или пару копеек.

У многих черных вдов на самом деле гораздо более сложная мотивация, чем банальная материальная выгода. Корыстные побуждения как таковые часто меркнут на фоне агрессии и потребности держать все под контролем.

Все это, однако, мало что дает для составления профиля женщины-серийницы на основании анализа места преступления, поскольку очень часто нет никакого места преступления и анализировать нечего. Часто никто просто не знает, что преступление произошло. Женщина-убийца редко фигурирует в качестве «неизвестного субъекта», говоря языком профилировщиков ФБР, потому что она, как правило, и не скрывается, а ее связь с жертвой очевидна. Конечно, лишь в том случае, если кто-то начнет догадываться, что есть жертва. Но велика вероятность, что очень долго никто ни о чем знать не будет.

С 1979 по 1983 год агенты ФБР из Отдела поведенческого анализа (ОПА) весьма основательно и подробно опросили тридцать шесть осужденных за убийство на сексуальной почве, отбывающих наказание, среди которых было двадцать девять серийников [55]. Опрашивали очень обстоятельно – начиная с первых детских воспоминаний и заканчивая мотивами и самыми жуткими подробностями их преступлений.

Скрупулезные беседы проводились также с семьями, друзьями и знакомыми убийц, равно как и с выжившими жертвами. Отдел поведенческого анализа детально изучил и данные о 118 жертвах, которые не выжили: их занятия, образ жизни, физические параметры, место встречи с убийцей, результаты вскрытия и то, в каком виде были обнаружены тела.

Аналогичных исследований, касающихся женщин – серийных убийц, до сих пор не проводилось. Нечто похожее проделала доктор Дебора Шурман-Кауфлин, которая побеседовала в стенах тюрьмы с двадцатью шестью женщинами, убивавшими неоднократно, и добилась расположения еще семи [56]. Не все из этих семи были серийными убийцами – по крайней мере, одна (а может, и больше) осуждена за массовое убийство: за одну ночь она замучила и убила пять человек. Сразу отметим важное отличие убийц женского и мужского пола: если первые неохотно рассказывают о своей жизни и совершенных преступлениях, то вторые очень словоохотливы и любят поболтать.

Семь преступниц из тех, с кем беседовала Шурман-Кауфлин, забрали жизни у тридцати шести человек – в среднем по 5,14 жертвы на убийцу. Это намного выше, чем аналогичный показатель для мужчин – в среднем 3,8 жертвы – согласно анализу дел двадцати девяти серийников, проведенному ФБР. (Будем считать, что остальные семь преступников, которых изучало ФБР, убили каждый по одной жертве.)

Пожалуй, наиболее исчерпывающую статистику по этому вопросу дает исследование Эрика Хики, проведенное в филиале Университета штата Калифорния в городе Фресно. Проанализировав данные о серийных убийцах в США в период с 1800 по 1995 год, Хики идентифицировал 337 мужчин – серийных убийц, общее число жертв которых оценивается в диапазоне от 2613 до 3807 человек. Соответственно, на одного убийцу приходится в среднем от 7,8 до 11,3 жертвы [57]. В этом же исследовании приводятся данные по 62 женщинам – серийным убийцам, которым приписывают смерти от 417 до 584 человек, так что на одну преступницу в среднем приходится от 6,7 до 9,4 жертвы [58]. Верхний показатель среднего числа жертв женщин-серийниц выше, чем нижний показатель среднего числа жертв, убитых мужчинами.

Для понимания того, как мало мы знаем о женщинах – серийных убийцах, обратимся к другому исследованию, которое, изучив дела 14 осужденных женщин, насчитало 62 потенциальные жертвы, в среднем по 4,4 на одну преступницу [59]. (Однако по факту эти женщины были осуждены за убийство 27 человек. При расследовании серийных убийств, особенно совершенных в нескольких юрисдикциях, преступников часто судят не за все убийства, в которых обвиняют. Это еще больше затрудняет статистический анализ.)

Средний возраст мужчины-серийника на момент первого убийства 27,5 года [60]. Это согласуется с тем фактом, что психопатия впервые проявляется в раннем отрочестве, выражаясь в замкнутости и развитии агрессивных сексуальных фантазий в годы отрочества, в подростковом возрасте и после двадцати лет.

Изучая истории женщин-серийниц, Б. Т. Кини и К. Хайд установили, что в среднем они начинали убивать в 32,9 года, при этом самой младшей преступнице было 19 лет, а самой старшей – 53 года [61]. Почти такие же цифры получила и Шурман-Кауфлин: средний возраст преступниц – 32,5 года, а возрастной диапазон – от 17 до 58 лет [62]. Из чего следует, что женщины, как правило, решаются на убийство в более позднем возрасте и не останавливаются даже в пожилом, а некоторые продолжают убивать и в шестьдесят, и в семьдесят лет. Мужчины-серийники редко убивают после сорока, вероятно, по той причине, что в зрелом возрасте проявления психопатии ослабевают. То есть, в то время как мужчина-убийца по достижении зрелого возраста начинает успокаиваться, женщину-убийцу менопауза делает только еще кровожаднее.

Но как только мы начинаем думать, что для убийц женского пола существуют возрастные границы, на память приходит Мэри Белл, одиннадцатилетняя аномалия родом из Англии. В мае 1968 года маленькая Мэри задушила четырехлетнего мальчика, заманив его в заброшенное здание. Тело ребенка было обнаружено в тот же день, но полиция решила, что это несчастный случай. На следующий день Мэри попыталась задушить одиннадцатилетнюю девочку, но ей помешал отец девочки, тут же выставив Мэри за дверь. Отцу и в голову не пришло, что она всерьез пыталась убить его дочь. Как можно подозревать в этом маленькую девочку?

Мэри пришла домой к убитому ею малышу и спросила у его родителей, нельзя ли на него взглянуть. Ей сказали, что мальчик умер, на что Мэри ответила: «О, я знаю, что он умер, я хотела увидеть его в гробу».

Через девять недель, прихватив с собой другую девочку, Мэри задушила трехлетнего малыша, исколола его живот сломанными ножницами, которыми затем попыталась его кастрировать. Потерпев неудачу, она вырезала у него на животе свой инициал «М». Тело обнаружили на пустыре среди бетонных блоков. Подозрение пало на Мэри только после того, как она стала обвинять в этом убийстве других детей. Когда ее разбудили среди ночи и увезли в полицию на допрос, одиннадцатилетняя девочка отказалась отвечать и дерзко потребовала у изумленных следователей вызвать ей адвоката, иначе она не произнесет ни слова.

Английский суд присяжных, рассматривавший ее дело, признал Мэри Белл виновной в непредумышленном убийстве на основании «ограниченной ответственности». В 1969 году ее приговорили к содержанию в психиатрическом учреждении на неопределенный срок.

Мать Мэри Белл наблюдалась у психиатра. Когда родилась Мэри, ей было семнадцать лет. Зарабатывала она проституцией, часто бросала дочь на родственников и даже пыталась однажды отдать ее на удочерение. В 1998 году уже взрослая Мэри Белл в интервью писательнице Гитте Серени призналась, что в детстве мать заставляла ее заниматься оральным сексом со своими клиентами.

Очень умная и хороший манипулятор – так отзывались о Мэри. Охранявшей ее сотруднице полиции она призналась, что хочет стать медсестрой, чтобы колоть людей иголками. «Мне нравится делать людям больно». Во время суда Мэри заявила: «Если бы я была судьей и передо мной стояла бы одиннадцатилетняя девочка, которая сделала то же самое, я дала бы ей восемнадцать месяцев. Убийство – это не так уж плохо. Все равно мы все когда-нибудь умрем» [63].

В 1980 году двадцатитрехлетняя Мэри Белл вышла на свободу, а в 1984-м у нее родилась дочь. Она судилась с властями, которые хотели отнять у нее ребенка, и, по всей видимости, оказалась любящей матерью. Сегодня она живет под другим именем; в 2003 году Верховный суд Великобритании запретил прессе раскрывать как местонахождение, так и настоящие имена Белл и ее дочери. Она остается самой юной из всех известных серийных убийц в истории.

К выбору жертвы мужчины и женщины подходят по-разному. По статистике, как минимум 70 процентов мужчин-серийников убивают только незнакомых людей, жертвами еще 16 процентов становятся как незнакомые, так и знакомые, наряду с родственниками. Около 8 процентов мужчин убивают только знакомых и 3 процента – только членов своей семьи [64].

Какой контраст с женщинами-серийницами! 34 процента из них убивают только родственников, 19 процентов – только знакомых. 32 процента женщин убили как минимум по одному незнакомому человеку, и только у 24 процентов все жертвы были им незнакомы. Половина всех женщин-серийниц виновны в смерти как минимум одного члена своей семьи, а 35 процентов отправили на тот свет не менее одного знакомого [65]. Это подтверждает многолетние наблюдения, согласно которым женщины чаще выбирают жертв из числа своих близких или знакомых.

Однако процент жертв, которые не были знакомы с убийцей, с 1975 года постоянно растет. Сегодня можно говорить о том, что женщины-серийницы отдают предпочтение именно незнакомцам, которые составляют от 24 до 30 процентов от общего числа жертв. Для сравнения, 22–25 процентов жертв – это родственники, а 11–15 процентов – люди, с которыми женщины-убийцы знакомы [66].

Если говорить о выборе конкретных жертв, то мужчины, выходя на охоту впервые, как правило, нападают на молодых женщин без сопровождения, как знакомых, так и незнакомых. За ними следуют, в порядке убывания, дети – мальчики и девочки, случайные путешественники и одинокие молодые парни. А вот женщины-серийницы традиционно начинают с собственных мужей и детей. Их следующими жертвами могут стать друзья, женихи, родственники мужа, их собственные матери, пациенты в больницах или домах престарелых и квартиросъемщики.

ТАБЛИЦА 1. Убийцы, выбиравшие жертв только одного типа в период с 1800 по 1995 год (в процентах)

ТАБЛИЦА 2. Убийцы, выбиравшие жертв, как правило, одного типа в период с 1800 по 1995 год (в процентах)

Резюмируя, мы видим, что жертвами мужчин-серийников чаще всего становятся взрослые молодые женщины, тогда как среди жертв женщин преобладают и взрослые женщины, и взрослые мужчины, с небольшим перевесом в сторону мужчин и детей. Кроме того, женщины-убийцы часто выбирают жертв среди пожилых людей, чего не скажешь о мужчинах, планирующих убийство.

К конкретному месту привязаны около 10 процентов мужчин – серийных убийц: 16–19 процентов своих жертв они убивают в одном и том же месте, где находят их или куда заманивают. Тогда как среди женщин-серийниц к определенному месту привязаны 32 процента, убивающих, например, у себя дома или в медицинском учреждении. В выбранном ими месте погибают 42 процента их жертв, попавших сюда случайно либо заманенных хитростью. Среднее количество жертв одной женщины-убийцы в конкретном месте достигает максимума, колеблясь от 9 до 13 [67].

Значительную долю – 45 процентов – составляют женщины-убийцы, орудовавшие хоть и в разных местах, но в пределах одного города или штата, при этом жертв на их долю приходится меньше – 33–35 процентов. У них же и более низкий средний показатель жертв – 6–8 жертв на убийцу. (Тогда как мужчины-серийники, орудующие в определенной местности, составляют 55 процентов от общего числа; на их долю приходится 45–48 процентов жертв.)

23 процента серийных убийц женского пола путешествуют или часто меняют место жительства, убивая 23–24 процента жертв, причем на каждую приходится по 7—10 жертв, что выше среднего уровня. (Часто переезжающие мужчины составляют 35 процентов от общего числа серийников, на их долю приходится 36–37 процентов всех жертв.)

Традиционно отвечая за приготовление еды и напитков, женщины, планируя убийство, чаще всего выбирают яд. Не менее 45 процентов женщин использовали яд периодически, а 35 процентов – постоянно. К огнестрельному оружию прибегали 20 процентов женщин-серийниц, забивали до смерти 16 процентов, душили жертв 16 процентов, наносили резаные раны 11 процентов, топили в воде 5 процентов.

11 процентов женщин-убийц всегда душили своих жертв, 8 процентов – всегда стреляли из оружия, 2 процента – всегда ранили острыми предметами. 33 процента женщин-серийниц пользовались перечисленными способами убийства в разных сочетаниях.

В чем мужчины и женщины похожи меньше всего, так это в отношении к жертве. Если первые применяют силу, используют оружие, веревки, цепи, скотч и другие способы, чтобы обездвижить жертву, обезвредить ее и сделать беспомощной, то вторые изначально выбирают беззащитных или ничего не подозревающих жертв (детей, стариков, больных) либо убивают тайком, например, с помощью яда, наркотиков или удушения, когда жертва спит или находится без сознания.

Между женщинами, совершившими серию преступлений, и «обычными» женщинами, убившими только один раз, есть существенные отличия.

Если говорить обо всех женщинах-убийцах, отбывающих наказание, то на момент совершения преступления примерно 77 процентов из них были безработными, 76 процентов имели детей. Их средний возраст – 27 лет [68], 65 процентов из них – афроамериканки. То есть типичная убийца – это молодая малообеспеченная женщина, часто идущая на преступление под влиянием социально-экономической среды, где межличностное насилие – привычное явление, где правила диктует улица со своими авторитетами и способами запугивания.

Что касается конкретно серийных убийц, то тут статистика сильно отличается: 95 процентов женщин-серийниц – белые, их средний возраст тридцать лет. Безработными на момент убийства были только 8 процентов, в то время как 10 процентов имели специальность, 5 процентов выполняли квалифицированную работу, 15 процентов – работу, требующую средней квалификации, 10 процентов занимались неквалифицированным трудом. 11 процентов составили другие категории – самозанятые или владельцы бизнеса (занятия остальных 41 процента неизвестны) [69]. Более благополучная социально-экономическая среда, где межличностное насилие – явление нечастое, позволяет предположить, что за их преступлениями, возможно, стоит психопатология. Нередко принадлежа к среднему классу, эти серийницы тщательно обдумывали и планировали каждое убийство, и законы улицы на них никак не влияли.

Очевидные мотивы у женщин-серийниц и убивших один раз тоже имеют мало общего. Порядка 74 процентов женщин, отправивших на тот свет несколько человек, шли на преступление в той или иной степени ради финансовой выгоды – прискорбное влияние как чаяний среднего класса, так и поведенческой модели тех, кто стремится контролировать жертву даже после смерти, присваивая ее имущество [70].

По данным ФБР, многие мужчины – серийные убийцы и сексуальные маньяки росли в неблагополучных семьях с ослабленной привязанностью родителей к новорожденным. Только 57 процентов родились в полных семьях, у 47 процентов отец ушел из семьи, когда им не было еще двенадцати. У 44 процентов были плохие отношения с матерью, а у 66 процентов мать занимала доминирующее положение в семье. О плохих отношениях с отцом или мужчиной, который занимался их воспитанием, сообщили 72 процента осужденных за убийство на сексуальной почве.

В исследовании Кини-Хайда приводятся данные о детстве десяти женщин, убивавших больше одного раза. 40 процентов из них были удочерены чужими людьми, 40 процентов воспитывались в нетипичных семьях, состоящих из нескольких родственников и не родственников, и только 20 процентов воспитывались до восемнадцати лет в традиционных семьях, имея обоих биологических родителей [71].

Будущее ребенка во многом предопределяется и судьбами его родителей. Согласно исследованию медицинского факультета Вашингтонского университета, дети, чьи биологические родители нарушали закон, став взрослыми, совершают преступления в четыре раза чаще – даже в случае их усыновления законопослушными родителями! По данным ФБР, у 50 процентов мужчин, имевших проблемы с законом, родители тоже нарушали закон, а 53 процента росли в семьях со своей историей психиатрических диагнозов [72].

Изучив досье женщин, совершивших несколько убийств, Шурман-Кауфлин дает такие цифры: 71 процент из них воспитывались в семьях, где отмечались проблемы с наркотиками и алкоголем. Однако родители с криминальным прошлым или психиатрическими проблемами были только у 14 процентов преступниц, то есть это коснулось одной из семи опрошенных женщин. Следовательно, вывести точный процентильный показатель невозможно.

Психологические травмы, полученные в детстве, – реалии многих мужчин-серийников: 42 процента из них испытывали физическое насилие, 74 процента – психологическое, 35 процентов признавались, что в детстве были свидетелями сексуального насилия, а 43 процента – что сами подвергались сексуальному насилию. О «травмирующих ситуациях, связанных с сексом» сообщили 73 процента преступников, убивавших на сексуальной почве, а 50 процентов признались, что первые фантазии об изнасиловании появились у них в возрасте двенадцати-четырнадцати лет.

Все без исключения женщины-серийницы (семь из семи опрошенных) в исследовании Кини-Хайда признавались, что переживали физическое, психологическое и сексуальное насилие в детстве, а 71 процент – в подростковом возрасте. Четыре женщины (57 процентов) указали, что их обидчиками были не родственники, а две женщины (29 процентов) подвергались насилию со стороны родственников.

В исследовании содержатся данные о группе из восьми женщин – серийных убийц, пять из которых подвергались сексуальному насилию (63 процента), причем четверо пережили насилие, когда им еще не было восемнадцати. Четыре из восьми признавались, что к ним применялось физическое насилие (50 процентов), а две – что стали свидетелями сексуального насилия или жестокого обращения в семье (25 процентов).

Жестокое обращение с животными, тяга к поджогам и ночное недержание мочи – набор поведенческих характеристик (называемый триадой Макдональда), который чаще всего фигурирует в рассказах о детстве серийных убийц. Наличие у ребенка всех трех признаков – серьезный звоночек, указывающий, что с большой долей вероятности он может вырасти садистом. Один из самых распространенных детских маркеров будущих серийных убийц – издевательство над животными и их убийство. Исследование, проведенное ФБР, это подтверждает: 36 процентов преступников мужского пола жестоко обращались с животными в детстве, а 46 процентов – в подростковом возрасте.

Судя по всему, вопросом о проявлениях триады Макдональда в детском возрасте у женщин-серийниц никто не занимался, но в исследовании Шурман-Кауфлин упоминаются случаи жестокого обращения с животными со стороны женщин, которых она опрашивала. Две из них признались, что вешали кошек, две – что душили, одна топила их, одна выпотрошила кошку ножом. Еще одна рассказала, что забила камнями крошечного терьера своей матери.

Одна из причин, почему мы не наблюдаем классической поведенческой триады у девочек и девушек-подростков, состоит в том, что женская агрессия в юности, а затем и во взрослой жизни принимает другую форму. Женщины часто проявляют агрессию опосредованно – манипулируя людьми и вынуждая их прибегать к насилию или подстраивая все так, чтобы намеченная жертва пострадала тем или иным образом.

Недавно обнародованные исследования женской агрессии в обществах разного типа, как примитивных, так и современных, показывают, что девочки дошкольного возраста не уступают мальчикам в жестокости. Чтобы добиться своего, они точно так же готовы толкаться, драться и применять физическую силу. Но по достижении десяти-одиннадцати лет, как показывает практика, уровень их физической агрессии понижается.

Это не значит, что агрессия в этом возрасте сходит на нет, просто она начинает проявляться иначе, чем у мальчиков. Мальчишеская среда поощряет публичные агрессивные выходки, в то время как девочки уже начинают пользоваться недавно освоенными языковыми и социальными навыками, проявляя агрессию завуалированно. Они отдают предпочтение косвенной, или «замаскированной», агрессии, настраивая людей друг против друга или используя социальные связи, чтобы навредить предполагаемой жертве [73]. Распространение сплетен, взаимные оскорбления, изгнание из компании, клубы хейтеров, недавно возникшие веб-сайты хейтеров – обычные способы выражения агрессии у девочек-подростков, которые могут приводить к серьезным физическим последствиям.

Антрополог Ильза Глейзер отмечала, что в Израиле и Замбии женщины, занимающие высокое положение, склонны сплетничать и обвинять во всех грехах других амбициозных женщин из числа своих подчиненных, тем самым оттесняя их от власти. В соседней Палестине нередки случаи, когда отцы или братья убивают женщину, «защищая честь семьи». Эти убийства, как удалось выяснить Глейзер, часто провоцируют сами женщины, распуская грязные слухи и тем самым заставляя мужчин действовать [74]. Девушки порой становятся подстрекательницами и в молодежных бандах Северной Америки: они целенаправленно злоупотребляют сплетнями, вынуждая бойфрендов прибегать к насилию. Все это приводит нас к давно известному понятию женской «замаскированной преступности», когда женщин, нарушивших закон, считают подстрекательницами или вдохновительницами насилия, а не непосредственными участницами [75].

Шурман-Кауфлин также отмечает, что все без исключения преступницы, с которыми она разговаривала, упоминали, что в детстве страдали от лишнего веса, а 43 процента – от подросткового акне. Сегодня лишний вес – явление широко распространенное, но, когда эти женщины были детьми, этот фактор, наряду с акне, мог усугубить их социальную изоляцию.

Пережитая в детстве социальная изоляция – одиночество – пожалуй, самая типичная черта серийных убийц – как мужчин, так и женщин. Будущих убийц, оторванных от сверстников и товарищей по играм, одолевают навязчивые фантазии, напрямую связанные с их низкой самооценкой, в которых они мстят и верховодят. И ключевое звено тут – фантазии. Изучая досье мужчин, убивавших на сексуальной почве, ФБР не нашло подтверждения гипотезе, что причинение смерти другим – это защитная реакция на пережитый ранее опыт насилия. Проблема тут в том, по мнению аналитиков ФБР, что не все серийные убийцы, с которыми они беседовали, подвергались в детстве жестокому обращению. ФБР пришло к заключению, что в детские годы серийные убийцы, зацикленные на своих прогрессирующих фантазиях, привыкали видеть себя убийцами и сами себя «запрограммировали».

Погруженность в мечты в паре с навязчивой мастурбацией – одна из характерных особенностей серийных убийц в детские годы, которая распространяется и на подростковый возраст, и на годы зрелости. Под погруженностью в мечты в исследовании понимают «любую когнитивную деятельность, которая отвлекает внимание от реальных дел». Под фантазией понимают детализированное размышление, основанное на способности мечтать, полностью поглощающее сознание, которое может выражаться как в образах, так и в одних ощущениях [76]. Согласно исследованию, 82 процента преступников много мечтали в детстве. И те же 82 процента признавались в навязчивой мастурбации (которая, возможно, была связана с их мечтами) [77]. В подростковом возрасте, а затем в молодости и зрелости количество мечтающих и мастурбирующих уменьшилось всего на один процент.

Фантазии помогают снизить чувство тревоги и страха, и в той или иной форме мечтам подвержены все. У ребенка, пережившего насилие, срабатывает понятный механизм – появляются агрессивные фантазии, в которых он видит себя сильным и способным уничтожить обидчика. Но далеко не всегда такие фантазии возникают как реакция на жестокое обращение или насилие: даже относительно рядовые события, вроде развода родителей, болезни родственника или неприязни друзей, могут вызывать у ребенка чувство тревоги, страха и утраты контроля и, как следствие, будить у него агрессивные фантазии как способ справляться со стрессом.

И вот тогда начинают проявляться другие факторы, характерные для детства серийных убийц. Ребенок, не испытывающий привязанности и лишенный общения с окружающими, уходит в свои мечты, не всегда понимая разницу между воображаемым и реальным. Живя в своем мире, он возвращается к одним и тем же фантазиям, детализируя их, находя в них утешение и постепенно сужая зазор между фантазией и реальностью. Опрашивая убийц, ФБР установило, что 71 процент из них в детстве чувствовали себя одинокими. По мере взросления чувство одиночества лишь усиливалось и в подростковом возрасте было характерно уже для 77 процентов [78]. Повышенная социальная изоляция только обостряет желание спрятаться в мечтах, ища в них замену живому общению. По данным Шурман-Кауфлин, 100 процентов опрошенных ею женщин упоминали, что в детстве, юности и зрелом возрасте жили очень обособленно и что, оставаясь в одиночестве, давали волю воображению.

Развитие такой личности начинает больше зависеть от вымышленной реальности, чем от социальных контактов. Ребенок сбегает в мир мечты, который полностью контролирует. Постепенно развивается привыкание, особенно если его реальная жизнь – сплошной стресс.

Иногда в фантазии вклиниваются насилие, месть или убийство, становясь неотъемлемым компонентом привыкания, и на этой почве в сочетании с мастурбацией развивается сексуальный элемент фантазии. Причина этого процесса кроется во взаимосвязи между повторяющимися выдуманными образами и оргазмом, в результате чего фантазирование приобретает эротический оттенок. Насилие и сексуальное влечение, сливаясь, перерастают в одержимость смертью, и эту одержимость, как правило, держат в строгом секрете. Как признался агентам ФБР один убийца, чье имя не называется: «Никому не было дела до моих проблем, никто не знал, что творится у меня в голове».

О чем фантазируют женщины – серийные убийцы, известно очень мало, еще меньше данных о взаимосвязи между фантазированием и мастурбацией у девочек-подростков. Но что точно известно: семь женщин, фигурирующих в исследовании Шурман-Кауфлин, признавались, что в детские годы в их фантазиях присутствовало убийство. По мнению исследовательницы, фантазии занимают очень важное место в детстве женщин-убийц, и они не столько результат одиночества, сколько его причина. Как отметила Шурман-Кауфлин, по крайней мере одна из опрошенных ею женщин отдавала себе отчет, что ее фантазии о смерти других людей носят неадекватный характер, и поэтому еще больше ограничивала социальные контакты [79]. Это подтверждает, что у женщин-серийниц нет никаких иллюзий, они прекрасно понимают характер своих фантазий.

По сведениям Шурман-Кауфлин, у многих женщин все начиналось с простых абстрактных фантазий, в которых они видели убийство человека вообще. Правда, способ убийства фигурировал конкретный. По словам пятерых женщин, они воображали, как душат жертву, одна – как стреляет из оружия, а еще одна отказалась рассказывать что-либо конкретное о своих видениях. На первых порах знакомые люди в таких фантазиях не фигурировали. Жертвы представали в самых общих чертах: просто дети, мужчины, старики, женщины и так далее. Но по истечении нескольких месяцев, как признавались преступницы, на смену анонимным персонажам все чаще приходили конкретные люди, обычно хорошо им знакомые [80].

Чем больше женщина погружалась в мысли об убийстве, тем более детализированные и замысловатые видения ее посещали. В конце концов воображение подсовывало и реальный метод, который должен был гарантировать, что убийство не будет раскрыто, а все улики уничтожены. Фантазии повторялись, приобретая все более жестокий, детальный, навязчивый характер, и постепенно превращались в план. Когда выдумывать и дорабатывать было больше нечего, преступница переходила к следующему этапу – реализации своих фантазий.

Некоторые из женщин, ставших объектом исследования, сообщали, что глубоко интересовались судебной патологоанатомией, процедурой расследования и криминальной психологией. По их словам, после нескольких успешных убийств у них повышалась самооценка: они делали то, что не удавалось никому другому.

Но, как это обычно происходит со всеми серийными убийцами, та эйфория, которую они испытывали после успешного убийства, в конечном итоге сходила на нет под натиском ежедневных забот. Снова депрессия и одиночество, снова – поиски утешения в фантазиях. И новый цикл, ведущий к убийству.

Исследование Шурман-Кауфлин не дает исчерпывающей картины: она располагала данными только о семи женщинах, то есть речь идет о вероятности всего 14 процентов, что не дает точного процентильного показателя. Кроме того, не все эти женщины были серийными убийцами – как минимум одна (а может, и больше) осуждена за массовое убийство, за которым стоят совершенно иные психологические процессы, имеющие больше общего с суицидом, чем с серийным убийством.

Вызывает вопросы и исследование Кини-Хайда, так как они оперировали информацией о преступницах из официальных протоколов и репортажей в СМИ. Но в любом случае эти два труда, посвященные женщинам-серийницам, – лучшее, чем мы располагаем. На сегодня нет ни одного исследования о женской природе убийства, сопоставимого с тем, которое провели агенты ФБР, подробно опросив двадцать девять мужчин – серийных убийц.

Хотя женский и мужской вариант серийного убийства изучены неодинаково, гендерные особенности не должны помешать нам разобраться с женщинами-серийницами. Несмотря на ряд серьезных отличий, психопатология женщин-убийц имеет много общего с психопатологией мужчин, поэтому все, что мы знаем о мужчинах, часто помогает понять и женщин-серийниц.

Мы знаем, что подавляющее большинство серийных убийц пережило в детстве травматический опыт, чаще всего – физическое и сексуальное насилие. Это относится как к мужчинам, так и к женщинам (за исключением партнерш мужчин-серийников). Этот факт не оправдывает серийного убийцу – множество детей сталкивается с жестоким обращением, не становясь впоследствии убийцами. Однако важно понимать, что у детей, подвергавшихся насилию, могут развиваться психологические состояния, играющие ключевую роль в формировании серийного убийцы, – например, психопатия, на которой я подробнее остановлюсь ниже.

Неупорядоченная, непредсказуемая жизнь в родительской семье – обычная история многих серийных убийц. Большинство из них выросло в неблагополучных семьях, и их родители чаще всего злоупотребляли алкоголем или наркотиками, имели проблемы с законом.

Помимо жестокого обращения, к хроническим поведенческим расстройствам может привести нарушение физической и эмоциональной связи малыша с матерью и даже с отцом в первые годы жизни. Известны случаи, когда усыновленные дети, выросшие в крепких любящих семьях, все равно становились серийными убийцами. Непоправимый вред был причинен им еще до усыновления, в младенческом возрасте. Но, опять же, ни один из этих факторов сам по себе не дает исчерпывающего объяснения, что происходит в голове у серийного убийцы. Есть сотни тысяч усыновленных детей, которые не начинают убивать.

Агрессивные поведенческие модели могут развиваться вследствие черепно-мозговых травм; многие серийные убийцы в детстве получали травмы головы, некоторые были травмированы незадолго до первого убийства. И опять-таки, жажду убивать травма сама по себе не объясняет, часто имеют место и другие поведенческие проблемы. Большинство людей, перенесших травму головы, убийцами не становятся.

У серийных убийц в организме часто наблюдается аномальный уровень химических веществ, служащих маркером депрессии или компульсивного поведения, таких как моноаминоксидаза (МАО) и серотонин. Среди биохимических или физиологических факторов, отмечаемых у серийников, можно назвать замедление активности коры головного мозга, аномалии ЭЭГ [81], наличие дополнительной Y-хромосомы[11] и повышенный криптопиррол – «масло для огненного тепла» (или желчь) – редкий биохимический маркер, признак тяжелых психических расстройств. Это естественный органический продукт метаболизма, химическое строение которого напоминает искусственные вещества типа ЛСД [82].

Имеются также данные о врожденных генетических аномалиях, от которых страдает головной мозг. Они зафиксированы у многих серийных убийц. Исследователи выявили двадцать три физических изъяна, характерных для серийных убийц, в том числе: выпуклые ногти, тонкие или очень жесткие и непослушные волосы, специфическая макушка, окружность головы, не соответствующая норме, деформация ушной раковины, искривление мизинца, высокое арочное нёбо, единая поперечная ладонная складка, третий палец на ноге такой же длины, как второй, или длиннее, а также аномалии зубов и кожных покровов [83].

Наконец, одиночество, неспособность наладить отношения со сверстниками, неприятие социумом и обособленность в сочетании с агрессивными фантазиями – так выглядит детство большинства серийных убийц. И снова возникает дилемма, как в истории про курицу и яйцо: что первично – отторжение сверстниками, которое приводит к поведенческим нарушениям, или нарушения поведения, из-за которых становятся изгоями? Или это круговой процесс? И повторюсь: не все одинокие дети становятся серийными убийцами, некоторые заканчивают тем, что пишут про них книги.

Сегодня многие придерживаются следующей теории: существует шаткий баланс между неупорядоченной семьей, жестоким обращением, нарушением привязанности к родителям и связей со сверстниками – и биохимическими факторами, которые могут спровоцировать агрессивное поведение. Здоровая социальная среда способна повлиять на нарушенные биохимические процессы, снижая предрасположенность к преступному поведению; и, наоборот, нормализация биохимических процессов может уберечь человека с проблемным детством от перспективы стать убийцей.

Когда баланс между элементами полностью или существенно нарушен, тогда и появляется жестокий преступник. Эта теория в значительной степени объясняет, почему не все, у кого было трудное детство, становятся серийными убийцами, и не все, кто перенес травму головы, встают на путь преступления. Помогает теория разобраться и с классификацией и профилированием новых серийных убийц: это напоминает настройку низких и высоких частот в аудиосистеме. Одни убийцы уверены в себе и очень дисциплинированны, другие болезненно застенчивы и неорганизованны. Разные сочетания перечисленных факторов в зависимости от степени их проявления не только формируют серийного убийцу, но и влияют на то, каким именно убийцей он или она станет.

Подавляющее большинство серийных убийц обоих полов – психопаты. В современной медицине психопатию принято называть антисоциальным расстройством личности (АРЛ), хотя некоторые считают, что это два разных диагноза. Психопат – это просторечное определение, которым пользуется также полиция, а не официальный психиатрический диагноз, фигурирующий в DSM-IV[12].

Психопата следует отличать от психотика, страдающего бредовыми расстройствами, паранойей и органическими заболеваниями ЦНС, например, шизофренией. Серийные убийцы с психотическими расстройствами встречаются крайне редко, потому что совершать убийства в течение длительного времени в состоянии психоза малореально. Психотики – больные с клиническим диагнозом, невменяемые с юридической точки зрения; если они и представляют опасность, то скорее для себя, чем для других. Психотик не отдает себе отчета в происходящем, не осознает своих поступков, к действию его побуждают галлюцинации или голоса в голове. Некоторые симптомы можно контролировать с помощью лекарственных препаратов. Психотик едва ли способен долго носить так называемую «маску здравомыслия» – создавать видимость нормальности, без которой серийному убийце не обойтись в перерывах между убийствами.

Психопат – это нечто совершенно другое. Психопаты четко осознают реальность. Они прекрасно понимают, какие тяжелые последствия могут иметь их поступки, но им все равно. Если что-то и роднит психопата с сумасшедшим, то это его фантазии и неспособность устоять перед желанием их реализовать. Но это не бредовые видения. Серийные убийцы отдают себе отчет, что то, о чем они мечтают, – это преступление, причем несущее смертельную угрозу.

Психопаты, в сущности, не способны испытывать обычный диапазон эмоций, но проблема не только в этом: когда им нужно, они могут симулировать эти эмоции. Он умеют убедительно проявлять сочувствие, любовь, привязанность и заботу. Это и есть так называемая «маска здравомыслия». Психопаты овладевают целым репертуаром фальшивых эмоций, которых от них ждут, сами при этом ничего не чувствуя или испытывая совершенно противоположные чувства. Это крайне важно для понимания женщин – серийных убийц, так как их жертвами часто становятся люди, с которыми у них номинально близкие отношения. Женщина может полностью симулировать эту близость.

Психопатию как специфическое расстройство идентифицировали без малого три столетия назад. В конце 1700-х во Франции Филипп Пинель, которого часто называют отцом современной психиатрии, обратил внимание на то, что некоторые пациенты вели себя импульсивно и деструктивно, хотя и осознавали, что их поступки иррациональны и будут иметь пагубные последствия. Мыслительные способности у таких пациентов, судя по всему, не были нарушены, и Пинель назвал это расстройство manie sans delire (мания без бреда).

В уголовном судопроизводстве попытки строить линию защиты, апеллируя к невменяемости, восходят еще к Средним векам. Современное право пользуется определением, сформулированным в Англии в 1843 году. Речь идет о Правиле Макнотена, названном по имени психически больного Дэниела Макнотена, которого обвинили в убийстве, но признали невиновным – по причине невменяемости – и поместили в психиатрическую лечебницу. Сегодня для установления невменяемости этим правилом пользуются суды многих западных стран, в том числе и США. Правило гласит: чтобы защита могла строиться на невменяемости,

«должно быть ясно доказано, что во время совершения деяния обвиняемое лицо находилось под таким влиянием умственной болезни, что не могло сознавать природу и качество деяния, то есть отличать добро от зла» [84].

Правило Макнотена описывает явно не психопатов – те полностью осознают «природу и качество деяний», которые совершают. Тем не менее был период, когда суды защищали психопатов, апеллируя к их невменяемости, причем главный аргумент состоял в том, что они страдают от «патологического аффекта», толкающего их на убийство. В XIX веке психопатию рассматривали как «нравственное помешательство», или «моральную идиотию», которые исключали вменяемость.

К началу 1970-х суд присяжных в США, столкнувшись с участившимися случаями серийных убийств, все реже брал во внимание состояние аффекта, опасаясь, что со временем таких убийц начнут выпускать из психиатрических лечебниц. После оправдания в 1984 году «невменяемого» Джона Хинкли, который стрелял и ранил президента Рональда Рейгана, конгресс принял закон о реформе защиты со ссылкой на невменяемость. Состояние аффекта окончательно перестало считаться достаточным основанием для признания невиновным.

Последний громкий процесс над серийным убийцей, которого пытались оправдать, состоялся в 1992 году. Джеффри Дамер, обвинявшийся в убийстве пятнадцати мужчин и мальчиков, хранил у себя в холодильнике отдельные части тел и время от времени ел их. Из черепов убитых он сооружал алтари, а останки трупов растворял в бочках с кислотой, которые держал у себя в спальне. Некоторых из жертв, пока они были еще живы, он пытался превратить в секс-зомби, просверливая им черепа и вводя в мозг аккумуляторную кислоту. Казалось бы, если это не помешательство, то что тогда считать помешательством? Именно такую тактику защиты выбрал его адвокат. Это не сработало.

Насколько нам известно, ни одна современная женщина-серийница даже близко не пыталась так же жестоко расправляться с жертвами, как Джеффри Дамер. Состояние аффекта сегодня очень редко упоминается в судах над серийными убийцами, как мужчинами, так и женщинами, какими бы ужасными или «безумными» ни казались их действия. Тем не менее женщины, убившие несколько человек, иногда пытались смягчить приговор, ссылаясь на синдром избиваемой женщины, который приводил к «временному помешательству».

Принятое сегодня определение психопата восходит к исследованиям Херви Клекли, профессора психиатрии Университета штата Джорджия. В 1941 году он опубликовал книгу «Маска здравомыслия», которая до сих пор не утратила актуальности. Психопат по своей сути, как считает Клекли, человек заносчивый, достаточно черствый и поверхностный, который любит производить впечатление и манипулировать другими. Психопаты часто несдержанны, быстро начинают скучать, не способны формировать прочные эмоциональные связи с другими людьми; они не испытывают эмпатии, чувства вины и раскаяния, их поступки часто импульсивны, безответственны и нарушают социальные и правовые нормы.

В первых изданиях книги Клекли утверждает, что психопатия – это, по сути, форма психоза, юридически не доказуемая, хорошо скрываемая под сохранившимися внешними функциями – «маской здравомыслия» – и проявляющаяся только в поведении. Тезис был поставлен под сомнение в 1950-е. Как писал один из его критиков Ричард Дженкинс:

Психоз – это тяжелое психическое расстройство. У психопата же мы видим не расстройство личности, а скорее, некий изъян, вокруг которого развивается целая система защиты. Изъян касается самой основы человеческой личности – ее социальной природы. Психопат – это по своей сути асоциальный, или антисоциальный, индивид с недоразвитой функцией homo domesticus (человека домашнего) [85].

В диагностическом руководстве, изданном Американской психиатрической ассоциацией в 1952 году, термин «психопат» был заменен на «социопатическую личность», и психопат стал неофициально называться социопатом. На тот момент одна из основных проблем дифференциации между психопатом и социопатом заключалась в том, что за рамками рассмотрения остались преступное поведение и использование термина в правовой системе. Под эти понятия подпадали не только серийные убийцы и сексуальные маньяки, но и действующие главы бизнес-компаний, врачи, судьи, политики, кинозвезды и множество других внешне вполне «успешных» членов общества. Клекли признал эту проблему:

Не следует забывать, что даже на самой тяжелой стадии, граничащей с нетрудоспособностью, психопаты демонстрируют все формальные признаки здравомыслия, часто совмещая их с высоким интеллектом, и какое-то время, иногда и довольно продолжительное, преуспевают в бизнесе или в профессии. При поверхностном взгляде они могут показаться вполне успешными членами общества, компетентными юристами, врачами или руководителями, и тем не менее это не то преуспевание, которое приносит удовольствие или удовлетворение от собственных достижений. Да и сами они не находят его в обычных делах, как показывают их истории. Под обычными делами мы понимаем отнюдь не только то, что среднестатистическому человеку представляется нравственным или приличным, но и любые формы асоциальной и даже преступной деятельности… [86]

Поскольку единое определение этого расстройства так и не удалось выработать, в 1990-е годы был введен еще один термин: антисоциальное расстройство личности (АРЛ). На данный момент это официально принятое в психиатрии определение диагноза, который мы привыкли называть психопатией, описанного в стандартном «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам, издание IV» (DSM-IV), и включающем следующие симптомы:

A. Преобладающая модель поведения – игнорирование и нарушение прав других людей, формирующееся с пятнадцатилетнего возраста, о чем могут свидетельствовать как минимум три из указанных признаков:

1. Неподчинение социальным нормам и противоправное поведение.

2. Лживость, подтверждаемая неоднократными случаями вранья, использования вымышленных имен, мошенничества из корыстных соображений или для развлечения.

3. Импульсивность или неспособность планировать наперед.

4. Раздражительность и агрессивность.

5. Бездумное пренебрежение безопасностью, как своей, так и других лиц.

6. Хроническая безответственность, которая проявляется в неоднократных нарушениях рабочей дисциплины или финансовых обязательств.

7. Отсутствие угрызений совести – полное безразличие или выдумывание рациональных оправданий причинению боли, жестокому обращению или кражам у других лиц.

B. Возраст не меньше восемнадцати лет.

C. Такое поведение наблюдается не только при шизофреническом или маниакальном эпизоде.

D. Доказанное начало поведенческих нарушений в возрасте до пятнадцати лет [87].

Ряд психиатров считает, что диагноз АРЛ слишком ориентирован на поведение и игнорирует устойчивые черты характера. В психиатрии есть направление, рассматривающее AРЛ как расстройство, которым страдают отдельные психопаты, другими словами, видящее в нем один из симптомов психопатии, а не само расстройство. Канадский психолог Роберт Хаэр в 1970—1980-е годы вернулся к дефинициям Херви Клекли, изложенным в «Маске здравомыслия», и обнаружил, что всем психопатам можно поставить диагноз АРЛ, однако не все, кому диагностировали АРЛ, действительно психопаты.

Хаэр разработал собственный диагностический тест, позволяющий отличить психопатию от АРЛ, который нашел широкое применение в психиатрическом тестировании. Известный как оценочный лист психопатии исправленный (PCL-R), он опирается не столько на ответы, основанные на самооценке симптомов, – по мнению Хаэра, психопаты могут выучить правильные ответы и подтасовывать их, – сколько на оценочную шкалу, фиксирующую наблюдения терапевта, которые он проводит и анализирует, не нуждаясь во взаимодействии с объектом наблюдения.

Тест Хаэра оценивает вероятность психопатии на основе следующих критериев: словоохотливость, поверхностное обаяние, гипертрофированная уверенность в собственном величии, патологическая лживость, склонность к мошенничеству и манипуляциям, отсутствие раскаяния или чувства вины, поверхностность эмоциональных реакций, черствость или отсутствие эмпатии, неспособность отвечать за свои поступки, потребность в постоянном психическом возбуждении, склонность к скуке, паразитический образ жизни, слабый поведенческий контроль, проблемы поведения в очень юном возрасте, неспособность к реалистическому долгосрочному планированию, импульсивность, безответственность, правонарушения в подростковом возрасте, нарушения условий испытательного срока, беспорядочные половые связи, частая смена партнеров, разнообразие уголовных правонарушений.

Каждый из перечисленных признаков оценивают по шкале от 0 до 2 баллов (0 = признак не наблюдается, 1 = наблюдается частично, 2 = наблюдается в полной мере). Если в сумме набирается от 30 баллов и выше, значит, есть основания диагностировать психопатию.

Как установил Хаэр, опираясь на «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», диагноз АРЛ можно поставить 50–80 процентам преступников. Тогда как тестирование по оценочному листу психопатии позволяет выявить психопатию лишь у 15–30 процентов из них [88]. Главное отличие AРЛ от психопатии не в самом определении, а в диагностике симптомов. При постановке диагноза АРЛ по критериям «Диагностического и статистического руководства», как считает Хаэр, внимание слишком акцентируется на преступном поведении или неприемлемых формах коммуникации. Оценочный лист психопатии, с другой стороны, расширяет список критериев, включая в него также устойчивые черты характера и не ставя во главу угла межличностные отношения и криминальное прошлое. Будущее покажет, насколько это правильно, но на данном этапе именно оценочный лист психопатии стал тем диагностическим инструментом, который применяется в судебно-медицинской практике для выявления психопатии у преступников.

Считается, что базовую животную реакцию «бей или беги» могут запустить либо прерывание физического контакта младенца с матерью, либо детские травмы, чаще всего физическое или сексуальное насилие. Очевидно, что ребенок, не имея возможности «бить», накапливает, перенаправляет или подавляет гнев, который нужен для сопротивления, и переходит в режим «беги», эмоционально отстраняясь от боли, вызванной разлукой и/или травмой, либо пытаясь притупить ее.

Наше сознание не может выборочно включать или выключать эту эмоциональную отстраненность – она становится неотъемлемой частью психики наряду с другими защитными механизмами, начиная от фантазий и заканчивая описанными выше чертами характера. Сознание психопата постоянно перенастраивается – часть эмоций словно ампутируется, как конечности, которые уже никогда не вырастут, оставляя незаживающие раны. «Лекарства» от психопатии пока не существует. Отметим только один момент: по достижении среднего возраста у психопатов – по крайней мере, у мужчин – внешние проявления их поведенческих особенностей становятся более спокойными.

Что касается женщин, которые по достижении среднего и пожилого возраста чаще решаются на убийство, то после сорока четырех лет они, как ни странно, редко набирают высокие баллы в тестах на выявление АРЛ. Что же в таком случае толкает их на убийство, если не психопатическое состояние? Вопрос остается без ответа.

На развитие психопатии проливает свет теория привязанности, предложенная в 1950-е Джоном Боулби, специалистом по психологии развития. Во время Второй мировой войны Боулби наблюдал в Англии за детьми, которых резко разлучали с теми, кто о них заботился. Это навело его на мысль, что, работая с эмоционально нестабильными детьми, психиатрия слишком много внимания уделяет их фантазиям, вместо того чтобы сосредоточиться на их реальных переживаниях. По мнению Боулби, «материнская любовь нужна маленькому ребенку не меньше, чем еда, когда он голоден» [89]. Здоровое развитие ребенка, уверен Боулби, напрямую зависит от непрерывного тесного контакта с человеком, который о нем заботится. Если этот контакт нарушен, у ребенка включаются защитные механизмы, которые помогают ему эмоционально пережить разлуку, но могут непоправимо навредить его способности налаживать связи с другими людьми и помешать нормальному развитию эмоционального диапазона по мере взросления.

В 1970-е проводилась серия экспериментов, известных как «Незнакомая ситуация»: младенцев разлучали с теми, кто о них заботится (опекунами), заменяя их незнакомыми людьми. Отслеживая реакцию малышей, выделили три радикально разных типа привязанности.

1. Надежная (63 процента): в разлуке младенцы вели себя беспокойно, радовались встрече с опекуном и быстро успокаивались после его возвращения.

2. Тревожно-избегающая (21 процент): младенцы проявляли минимум беспокойства или вообще не реагировали на разлуку, не нуждались в контакте после возвращения опекуна; были сосредоточены на игрушках или других предметах, не обращая на опекуна внимания.

3. Тревожно-устойчивая/амбивалентная (16 процентов): младенцы проявляли беспокойство еще до разлуки и плакали чаще других [90].

Обращает на себя внимание второй тип привязанности – тревожно-избегающая. Встречаясь после разлуки с теми, кто о них заботится, такие дети не проявляют привязанности к ним, не привязываются они и к другим людям. Их занимают окружающие предметы или они сами, общение с другими носит у них поверхностный характер. Есть мнение, что в восприятии таких детей привязанность предшествует враждебности, поэтому в качестве защиты они вырабатывают «упреждающую агрессию» по отношению к тем, с кем сближаются эмоционально.

Такие дети, становясь подростками, а потом и взрослыми, лишены эмпатии, привязанности и угрызений совести; их не волнует, как их поступки воспринимаются семьей, сверстниками, соседями, школой, работодателями или обществом в целом. Само по себе это не связано напрямую с психологией серийного убийцы и даже не служит подтверждением психопатии, но становится важным маркером в сочетании с другими факторами.

Если у ребенка была нарушена связь с родителями, если он столкнулся с физическим или сексуальным насилием и отторжением сверстников, перенес травму головы и, возможно, нарушение биохимических процессов, то все это, взятое вместе или в определенных сочетаниях и пережитое с разной степенью интенсивности, может породить монстра – серийного убийцу. (Чтобы еще больше все запутать, «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» ввело понятие «реактивного расстройства привязанности» (РРП), для которого характерны «явно нарушенные, психически деформирующие родственные связи в большинстве контекстов, возникающие в возрасте до пяти лет, вызванные крайне нездоровыми условиями воспитания» [91]. Это своего рода детская психопатия – еще один шаг к настоящему психопату.)

Чего мы не знаем, так это того, где проходит красная черта, за которой начинается психопатия или тяга к серийным убийствам. Повторюсь, не все психопаты становятся серийными убийцами и не все травмированные дети с опытом отчужденности вырастают психопатами. Исследователи указывают на массу других причин, влияющих на развитие психопатических отклонений: уровень гормонов в пренатальный и постнатальный период, внутриутробное отравление алкоголем, дисбаланс нейротрансмиттеров, травмы головы. Но ни один из этих факторов сегодня еще не получил окончательного подтверждения [92].

Подытожим: жестокое обращение и детские травмы не обязательно формируют серийного убийцу. Иногда они приводят к развитию психопатии, причем если одни психопаты начинают убивать, то другие избираются в Конгресс. Становление серийного убийцы – длительный и запутанный процесс, со множеством нехоженых троп, перерывов и обходных маневров на пути к конечной цели. Достигают ее не все психопаты, но те, которым это удается, становятся чудовищно опасными.

Психопатия у женщин имеет свои особенности. Для начала отмечу, что диагноз АРЛ в США ставится примерно каждому двухсотому жителю, а это 0,5 процента населения [93]. Понятно, что, если бы все они были серийными убийцами, нас ждали бы серьезные проблемы, но и тот факт, что мы можем избирать их в органы власти, работать на них или нанимать как адвокатов, смотреть их фильмы, слушать их музыку или читать их книги, – все это не сулит нашему обществу ничего хорошего.

У женщин, однако, АРЛ диагностируется значительно реже – лишь у 0,2 процента, или у каждой пятисотой. А вот у мужчин это расстройство встречается в четыре раза чаще – у одного из каждых ста двадцати пяти, или у 0,8 процента. Проводившиеся в 1960-е годы исследования пациентов с антисоциальным расстройством личности показали, что у девочек, как правило, поведенческие проблемы начинаются в более позднем возрасте, чем у мальчиков, но их чаще вовлекают в сексуальные девиации [94]. Случаи поджогов, жестокого обращения с животными, физической агрессии и буллинга среди девочек фиксировались реже, чем среди мальчиков. (Хотя Шурман-Кауфлин могла бы возразить, ссылаясь как минимум на семерых опрошенных ею преступниц – все они признавались, что в детстве и подростковом возрасте убивали животных.) Опять-таки, все зависит от восприятия: женщины дают выход агрессии не так заметно, потому что на ранних этапах они склонны выражать ее посредством вербальной и социальной коммуникации. Но сегодня уже невозможно отрицать физическую агрессию с их стороны – в тинейджерской среде девушки-зачинщицы буллинга стали серьезной проблемой. Раньше женская агрессия в отношении сверстников начиналась с других форм – сплетен и выталкивания из коллектива, которые в наши дни часто служат прелюдией к банальному физическому насилию.

Иллюстрацией того, чем может обернуться сегодня подростковое насилие со стороны девушек, служит история четырнадцатилетней Рины Вирк, которую в 1997 году убили в Британской Колумбии семь девушек и один парень. С Вирк все они были знакомы; жестоко избивая, они прижигали ей кожу горящими сигаретами, пытались поджечь волосы. В конце концов потеряв к ней интерес, они разошлись, но двое остались – парень и одна из девушек. Не говоря ни слова, они снова принялись избивать Вирк, едва пережившую первую серию издевательств, а затем утопили, опустив ее голову в ручей. Все соучастники поклялись молчать, и преступление удалось раскрыть только после того, как восемь дней спустя был обнаружен труп Рины Вирк. Убивавшим ее пятнадцатилетним подросткам вынесли пожизненные приговоры, но одна из девушек, Келли Мари Эллард, добилась апелляции. В ожидании пересмотра дела Эллард вместе с сообщницей избила пятидесятивосьмилетнюю женщину, за что ей было предъявлено новое обвинение [95].

Как показали свидетели во время повторного суда, Эллард хвасталась, что «добила» Вирк, и устраивала для своих друзей экскурсии на место убийства. В ходе нового разбирательства были допущены нарушения процессуальных норм, и только в 2005 году, после пересмотра дела в третий раз, Эллард наконец приговорили к пожизненному заключению. Две девушки, которые первыми начали избивать Рину Вирк, утверждали, что она украла у одной из них телефонную книжку и стала обзванивать ее друзей, распространяя о ней грязные сплетни. Именно эта девушка потушила о лоб жертвы зажженную сигарету.

Гендерные стереотипы и сейчас нередко приводят к ошибочным диагнозам при подозрении психопатии у женщин. С убеждением, что женщины – существа заботливые и покорные, трудно воспринимать их как опасных рецидивистов; это не стыкуется с базовой концепцией женского начала. Кроме того, диагностируя человеку психопатию, вы переводите его в категорию лиц, которые обречены на моральное осуждение и до конца своих дней будут носить клеймо потенциальных преступников, опасных и неизлечимых.

Из-за предвзятого отношения к женщинам, им часто диагностируют другое поведенческое расстройство – истерическое расстройство личности (ИРЛ). Диагноз подтверждается при совпадении пяти и более симптомов из перечисленных ниже:

а) стремление всегда находиться в центре внимания;

б) неадекватная обольстительность во внешнем виде и поведении;

в) лабильные и поверхностные эмоции;

г) постоянная озабоченность физической привлекательностью;

д) крайне субъективная, не детализированная манера изложения;

е) самодраматизация, театральность и преувеличенное выражение эмоций;

ж) внушаемость, подверженность влиянию других людей или обстоятельств;

з) переоценка степени близости с другими людьми.

В 1978 году был проведен эксперимент с участием 175 профессиональных психиатров. Им раздали истории болезней условных пациентов с похожими симптомами, которые могли указывать как на антисоциальное расстройство, так и на истерическое расстройство личности. Если им говорили, что пациент – женщина, то, как правило, они диагностировали AРЛ в 22 процентах случаев и ИРЛ в 76 процентах. А если говорили, что пациент – мужчина, по тем же симптомам они диагностировали APЛ у 41 процента больных, а ИРЛ – у 49 процентов. (Психиатры могли выбирать еще из шести разных диагнозов.) [96]

Так выяснилось, что профессиональные психиатры, исходя из одного и того же набора симптомов, могли диагностировать у мужчин психопатию, а у женщин истерию. Не зря феминистки утверждают, что постановка психиатрических диагнозов женщинам базируется на выработанных обществом стереотипах о природе женского начала. (Помните, к примеру, нимфоманию? Ее больше нет в классификации психических расстройств, зато есть сексуальная зависимость, равно применимая к представителям обоих полов.)

Анализ данных о равных группах мужчин и женщин с диагнозом АРЛ выявил определенные социальные закономерности [97]. У женщин с АРЛ, которые, как правило, состояли в браке, уровень разводов был выше, чем у других женщин и у женатых мужчин с АРЛ. Женщины с этим диагнозом в четыре раза чаще получали социальные выплаты, чем женщины без него. Среди них было больше малообразованных и безработных, они чаще жили в съемном жилье, чем остальные женщины. И мужчины, и женщины с антисоциальным расстройством, вероятнее всего, до пятнадцати лет воспитывались в неполной семье. Согласно еще одному исследованию, вероятность развития АРЛ у мальчиков увеличивает отсутствие контакта с отцом, а у девочек – контакта с матерью [98]. Также выяснилось, что для женщин с АРЛ постоянный источник тревоги – проблемы в отношениях, в меньшей степени – проблемы на работе, насилие и обман по отношению к ним [99].

И у женщин, и у мужчин с антисоциальным расстройством личности, как правило, имелись и другие проблемы, не связанные напрямую с этим диагнозом. Например, повышенная вероятность суицида. Женщины с АРЛ предпринимали попытки суицида в десять раз чаще, чем женщины в среднем (без алкогольной или наркотической зависимости); для сравнения, у мужчин это соотношение – три к одному [100]. В отличие от мужчин с АРЛ, женщины с этим диагнозом гораздо чаще страдают от депрессии, чем женщины без АРЛ. Чаще развиваются у них и фобии, что опровергает бытовавшее ранее представление, будто психопаты реже переживают тревогу или страх в силу эмоционального притупления, – по крайней мере, женщины [101].

Связь между психопатией и серийными убийствами у мужчин изучена довольно широко. Осужденные за убийство демонстрируют психопатические симптомы чаще, чем те, кто совершил другие преступления [102]. А вот взаимосвязь между психопатией у женщин и совершенными ими убийствами в США всерьез не изучалась. Известно о подобном исследовании в Финляндии: если в среднем по стране антисоциальное расстройство диагностируют у 0,2 процента женщин, то распространенность АРЛ среди женщин-убийц достигает 12,6 процента [103]. Авторы исследования, однако, предупреждают, что эти цифры касаются стран с относительно низким уровнем тяжелых преступлений, поэтому к Соединенным Штатам они неприменимы.

Таким образом, сегодня у нас практически нет точных знаний о взаимосвязи между психопатией и антисоциальным расстройством личности. Может ли одно быть симптомом другого, или это разные версии одного и того же диагноза? В конце концов, консенсус в психиатрии – такая же неуловимая субстанция, как теория струн в квантовой физике.

Серийные убийства, совершаемые как мужчинами, так и женщинами, – это чаще всего история про власть. Если что-то и приносит серийным убийцам удовлетворение, то в большинстве случаев это ощущение своей власти над жертвой и полного контроля над ней – вплоть до права отобрать у нее жизнь. Среди тех, кто совершил убийство на сексуальной почве, больше всего садистов-тиранов и сексуальных маньяков, ищущих самоутверждения. К ним относятся 38 процентов из почти двух с половиной тысяч преступников, осужденных за убийство (разовое или серийное) [104].

Однако отнюдь не удовлетворение похоти, как может показаться, толкает их на сексуальные преступления. Власть над жертвой – вот главный мотив. Для преступника сексуальное насилие – лишь один из многочисленных способов унизить жертву и доминировать над ней. Это отчасти объясняет, почему насильники не всегда эякулируют во время полового акта (да и реальность, вероятнее всего, не приносит им такого удовлетворения, как фантазии).

Не все серийные убийцы вынашивают фантазии о смерти жертвы. Они совершают насилие, прежде всего чтобы обладать жертвой, контролировать и унижать ее, а убивают, просто входя в раж. Иногда желание убить приходит с запозданием, а то и вовсе не возникает – едва сделав все, что ему хотелось, убийца-тиран теряет к жертве интерес. Ему становится все равно, жива она или нет.

Все это только усложняет понимание того, что движет женщинами – серийными убийцами. Большое заблуждение думать, что фантазии всех серийников вертятся вокруг убийств, равно как и считать, что все насильники одержимы похотью. Так тоже бывает, но не со всеми. Ключ к их поведению – жажда власти. Когда-то считалось, что у женщин и мужчин, идущих на преступление, мотивы диаметрально противоположны, поскольку женщины крайне редко прибегают к сексуальному насилию как способу реализации агрессии и контроля. Поэтому к женщинам даже не решались применять понятие «серийный убийца». Сегодня в криминалистическом анализе серийных убийств таких ограничений больше нет. Мы начинаем понимать, что женщины-серийницы могут убивать по тем же причинам, что и мужчины.

Более правдоподобной представляется версия, что мотивы у преступников обоих полов одинаковые, главное отличие в том, как они действуют. То есть если мужчина-тиран реализует фантазии о доминировании через сексуальное насилие, которое может закончиться убийством, а может и не закончиться, то большинство женщин, планируя преступление, пропускает эту импульсивную сексуальную фазу и прямо переходит к убийству и присвоению чужого. Насилуя и избивая жертву, убийца-тиран упивается своей властью; женщину-убийцу радует сам факт смерти жертвы и завладения ее имуществом. В то время как для серийника-тирана принципиально важно связывать, удерживать взаперти и издеваться над жертвой, женщина-серийница довольствуется дистанционным убийством – заплатив кому-то, используя яд или манипуляции. Ее больше радует результат, а не процесс. Равнодушная к процессу как таковому, преступница обычно оставляет минимум видимых следов – кроме самого убийства.

Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders IV (англ.) – «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, IV издание», использовавшееся в США в 1994–2000 годах.

Специалисты по профилированию – идентификации подозреваемых и установлению связи между преступлениями, к которым может быть причастен конкретный преступник.

47 × 44 – YY-синдром. (Прим. авт.)

ФБР дает следующие данные об убийствах на сексуальной почве, совершенных мужчинами: в 42 процентах случаев изнасилование происходит после смерти жертвы, а в 56 процентах случаев – до нее. В оставшихся 2 процентах случаев изнасилование не совершается, несмотря на сексуальный характер убийства. (Прим. авт.)