Фильм «Ильза, волчица СС[43]» (Ilsa, She Wolf of the SS), вышедший в 1975 году, напомнил нам, как сильно мы все-таки верим, что женщины не станут никого убивать или издеваться, если только они не нацистки. Действие этого известного фильма, снятого по канонам эксплуатационного[44] кино, происходит в нацистском трудовом лагере (хотя на самом деле он снимался в декорациях американского ситкома «Герои Хогана»). Эсэсовка Ильза, которую играет Дайан Торн, – комендантша лагеря, невменяемая сексуальная маньячка и чокнутый ученый в одном лице. Она наслаждается тем, что принуждает мужчин-заключенных к сексу, а тех, кому не удается ее удовлетворить, кастрирует. А еще она проводит медицинские эксперименты, цель которых – выяснить, способны ли женщины выносить более сильную боль, чем мужчины, что, конечно же, предполагает множество эффектных кадров пыток с участием пышногрудых обнаженных актрис. Жанр это не новый. Начиная еще с 1950—60-х годов он прочно обосновался на страницах дешевых мужских приключенческих журналов (типа Argosy, Stag, Man’s Action, True Adventure), где время от времени публиковались истории о сексуально озабоченных нацистских садистках, которые добивались плотского удовлетворения от мужчин, находившихся у них в сексуальном рабстве, чья жизнь зависела от их старательности.

Через год после «Ильзы» итальянский кинорежиссер Лина Вертмюллер обратилась к этой же теме в фильме «Семь красоток» (Pasqualino Settebellezze), в котором Ширли Столер (сыгравшая также роль Марты Бек в фильме «Убийцы медового месяца») предстала в образе женщины-эсэсовки, комендантши концлагеря, требующей удовлетворения своих сексуальных прихотей от заключенного Джанкарло Джаннини. Ряд созданных режиссером эпизодов, по мнению веб-сайта IMDb, «входит в число самых душераздирающих и завораживающих сцен в истории кино» [213].

Можно бесконечно спорить о том, почему многим мужчинам эти красивые нацистские сучки, эти белокурые убийцы кажутся такими сексуальными, но корни этого явления, безусловно, следует искать в недавней истории – в тех событиях, что разворачивались в нацистской Германии в период с 1933 по 1945 год.

Сегодня мы уже понимаем, что серийными убийцами становятся не только мужчины и движут ими не только сексуальные побуждения. Есть те, кто убивает ради корысти или жажды власти, а есть и наемные убийцы, работающие на мафию. Еще лет десять назад звучали споры о том, следует ли причислять к серийным убийцам военных преступников и соучастников геноцида, однако именно они в первую очередь и есть серийные убийцы – особенно взращенные Третьим рейхом. Фактически в Третьем рейхе массовые серийные убийства стали частью государственной политики. Вероятно, первое государство в истории, где это происходило в таких масштабах.

За двенадцать лет своего существования нацистская Германия убила около двенадцати миллионов человек, среди которых почти половину составляли евреи. Мы не говорим здесь о людях, погибших в результате воздушных бомбардировок, в осажденных городах, от голода и лишений на оккупированных территориях или под перекрестным огнем во время городских боев. Речь идет об убийствах отдельных жертв, совершаемых коллективно: это расстрелы жертв в затылок несколькими убийцами с использованием стрелкового оружия, повешения, избиения, инъекции фенола в сердце, затаптывание ногами, сжигание заживо, убийство в ходе медицинских экспериментов или ради забавы, а также другие формы насилия. Под конец нацисты ускорили процесс, массово отправляя людей в газовые камеры, которые не всегда работали, как положено, и часто ломались. Но их рабочего ресурса тем не менее хватило, чтобы убить три миллиона человек. А что касается остальных девяти миллионов, то они большей частью погибли от рук тысяч серийных убийц, которые убивали день за днем, выстрел за выстрелом, жертву за жертвой, пока не смогли больше убивать.

Долгое время мы верили в оправдания нацистов, которые «всего лишь выполняли приказы». Мы их не прощали, но принимали их объяснение, и это стало одной из причин, почему до недавнего времени нацистских военных преступников не рассматривали как серийных убийц. Мы исходили из предположения, что они действовали не по своей воле и не выбирали, кто станет их жертвой, они подчинялись приказу убивать под угрозой жестокого наказания в случае отказа. И вот недавно появились исследования, которые полностью это опровергают. Теперь нам известно, что непосредственно участвовать в убийствах, как правило, было необязательно, решение принималось добровольно, и ни один немецкий солдат не понес наказания за отказ стрелять в безоружных мужчин, женщин и детей. Тех, кто отказывался (а такие были), не расстреливали, не заключали в концлагерь и даже не отправляли на Восточный фронт. В худшем случае боевые товарищи дразнили их «слабаками», и, возможно, им становилось сложнее продвигаться по службе.

Иногда нацистских преступников относят к категории серийных убийц-миссионеров, у которых были свои мотивы – политические, моральные, религиозные или идеологические – чтобы расправляться с жертвами определенного типа. Жертвами, от которых обществу, по их мнению, следовало избавиться. Однако чаще всего они шли на эти преступления совсем не потому, что были фанатичными нацистами. Историк Кристофер Браунинг изучал работу одного из оперативных карательных отрядов на востоке Польши, который третировал деревенских жителей. На счету отряда тысячи убитых мужчин, женщин и детей, которых расстреливали одного за другим и скидывали в братские могилы. Как установил Браунинг, убийцами становились чаще всего полицейские резервисты среднего возраста, в основном рядовые, из которых только двадцать пять процентов состояли в нацистской партии [214]. Это подразделение не включало ни вымуштрованных элитных солдат СС в черной форме, ни агентов тайной полиции, ни специально подготовленных диверсантов из айнзацгрупп, ни даже мстителей из числа нацистских фанатиков. Это были обычные дорожные полицейские из Гамбурга, временно откомандированные в сельские районы Польши в немецком тылу. Браунинг так и назвал свою книгу – «Обычные люди» (Ordinary Men).

Сегодня мы начинаем понимать, что нацистам удавалось вводить граждан в состояние близкое временной психопатии, в результате чего обычные здравомыслящие, «нормальные» люди в течение некоторого времени становились способны на серийные убийства. Хватало их ненадолго, потому что у многих вскоре отмечались психические срывы, склонность к алкоголизму, ночные кошмары и даже попытки суицида. Это симптомы расстройства, которое определяют как «травматический стресс, вызванный совершением преступления». Оно представляет собой разновидность посттравматического стрессового расстройства, которое развивается у виновников зверских преступлений [215]. Так что даже газовыми камерами зимой 1941–1942 годов нацисты стали пользоваться, не только чтобы нарастить масштабы убийств, но и для того, чтобы меньше травмировать преступников. Газ считался «гуманным» способом убийства, смягчавшим психологическое давление на убийц, которые сотнями тысяч истребляли людей на Востоке.

Мы уже вплотную приблизились к пониманию того, как Третий рейх превращал обычных мужчин в серийных убийц, однако информации об «обычных» женщинах, причастных к убийствам, у нас пока недостаточно. А они в нацистской Германии, несомненно, были, что и нашло отражение, отчасти достоверное, в непритязательной ленте «Ильза, волчица СС».

У экранной Ильзы было два прототипа – две печально известные нацистские серийные убийцы, рыжеволосая и блондинка, обе, по сути, – продукт государственной машины: Ильза Кох, прозванная Бухенвальдской сукой, и Ирма Грезе, известная как Бельзенский зверь. Обеих женщин обвиняли в том, что они для личного удовольствия подвергали садистским пыткам и наносили увечья узникам концлагерей, действуя с превышением служебных полномочий. Они были больше чем серийные убийцы, взращенные государством: они были добровольными беспринципными убийцами, зашедшими слишком далеко, потому что получали удовольствие от самого процесса. В связи с чем нацисты не могли их не осудить и даже отчасти осуждали. Однако, как и в случае с женщинами-сообщницами серийных убийц, о которых рассказывалось в предыдущей главе, сомнительно, чтобы Ильза Кох или Ирма Грезе совершили все те зверства, о которых мы знаем, если бы государство само не подталкивало и не готовило их к этому.

Когда в 1947 году пышнотелая, рыжеволосая и зеленоглазая Ильза Кох предстала перед судом, ей был сорок один год. Судили ее за преступления, совершенные в концлагере Бухенвальд, где погибло больше пятидесяти тысяч узников. Примечательно, что за разные преступления в Бухенвальде Ильзу судили трижды: в 1943 году сами нацисты, в 1947 году – американцы, а в 1950-м – новое западногерманское правительство.

Наибольшую огласку получил судебный процесс, инициированный американцами. Выдвинутые против Ильзы обвинения шокировали своей чудовищностью. Будучи женой коменданта лагеря, Кох собирала вновь прибывших заключенных и приказывала им снять рубашки, а сама ходила между рядами и выбирала людей с татуировками по своему вкусу. Потом этих заключенных по ее приказу убивали, сдирали с них кожу и из татуированных лоскутов изготавливали предметы домашнего обихода: абажуры, обложки фотоальбомов, сумки и перчатки. Как утверждалось, в ее доме на территории концлагеря были выключатели света, сделанные из костей большого пальца человека, мебель и украшения – из разных частей людских тел и усохших голов. По некоторым сведениям, для этого ею было убито около сорока заключенных [216].

Все это внушало неподдельный ужас, а десять лет спустя натолкнуло на похожие идеи одного из американских серийных убийц. Как выяснилось в 1957 году, Эд Гейн, начитавшись дешевых мужских приключенческих журналов, решил перенять придуманный Ильзой декоративный стиль, о котором много писали, и обставил в таком же духе свой уединенный фермерский дом в Висконсине, используя части тел женщин, убитых им или выкопанных из могил [217].

Это делает Ильзу Кох уникальной серийной убийцей. Убийца-гедонистка, одержимая похотью, – редкий тип среди женщин, а в новейшее время вообще единственный из известных: страдая компульсивным расстройством сексуального поведения, она совершала особо тяжкие преступления ради коллекции частей людских тел. Мы знаем только один подобный пример в истории – это Елизавета Батори, жившая четыреста лет назад.

Против Ильзы выдвигались и другие обвинения. Любого мужчину-заключенного, который осмеливался взглянуть в ее сторону, забивали до смерти за дерзость и «сексуальное домогательство». На строительстве ее личных конюшен на территории лагеря работали на износ целые бригады узников. Обойдя бараки, Ильза сообщала о реальных или выдуманных нарушениях правил со стороны заключенных, за что их забивали до смерти, а она очень любила за этим наблюдать. Ее считали нимфоманкой, хотя для удовлетворения сексуальных излишеств ей хватало других эсэсовцев, работавших в лагере, узники ее не интересовали. Однако обвинения в коллекционировании человеческой кожи и изготовлении абажуров из татуированных кожных лоскутов ставили ее особняком среди остальных тридцати сотрудников Бухенвальда, которых судили одновременно с ней. Ее преступления были настолько безнравственными, что стали символом безумного нацистского геноцида в его самых зловещих крайностях. Газеты и журналы перепечатывали фотографии похожих на татуированную человеческую кожу лоскутов, в том числе с парой отчетливо различимых сосков, снимки усохших голов и других предметов, включая абажуры, предположительно, из человеческой кожи, которые находили в Бухенвальде после освобождения лагеря американскими войсками в 1945 году. В кинотеатрах об этом рассказывали в кинохронике.

Бухенвальдскую суку Ильзу Кох в 1947 году приговорили к пожизненному заключению, но год спустя американские оккупационные власти неожиданно смягчили приговор, сократив его до четырех лет заключения, чем шокировали мировую общественность. Еще через год, когда до конца срока ей оставалось всего три года, под давлением общественности состоялся новый суд, и западногерманские власти вынесли Ильзе Кох пожизненный приговор. Сегодня у нее появилась масса защитников, и далеко не все они неонацисты или отрицатели Холокоста. Да, как вы уже догадались, на ее защиту встали феминистки. Они преподносят Ильзу как жертву мужчин-заключенных, оклеветавших ее за то, что она «нарушила гендерные стереотипы» [218].

И я не шучу!

Ильза Колер Шницель родилась 22 сентября 1906 года в Дрездене. После окончания средней школы она работала в книжном магазине, позже устроилась секретаршей. Относительно рано, в мае 1932 года, она вступила в нацистскую партию. Это делало ее личностью вдвойне исключительной: она стала членом партии до прихода к власти Гитлера в январе 1933 года и входила в женское партийное меньшинство. В то время женщины в партийных рядах составляли около 7,8 процента [219]. Нацисты Третьего рейха отводили слабому полу исключительно роль жен и матерей арийских солдат. Им позволялось заниматься традиционными женскими профессиями (школьная учительница, медсестра, продавщица или секретарша), а представительницам других профессий в Германии настойчиво рекомендовали вернуться домой и создать расово чистую семью.

Ильза работала секретаршей в партийной организации. В 1936 году, в качестве доверенного лица партии, ее направили в концлагерь Заксенхаузен недалеко от Берлина. Нужно отметить, что концлагеря первого поколения в Германии, такие, как Заксенхаузен и Бухенвальд, не создавались как «лагеря смерти». В отличие от второго поколения «лагерей массового уничтожения» – типа Треблинки, Собибора и Белжеца в Польше, единственной целью которых было как можно быстрее расправляться с потоком прибывающих узников, в основном евреев и цыган, – в германских концлагерях первого поколения, как правило, жизнь заключенным сохраняли достаточно долго. Условия, без сомнения, были крайне суровыми, узников регулярно расстреливали, забивали до смерти, заставляли работать, ставили над ними эксперименты, убивали, просто чтобы освободить место. И все-таки главной целью этих лагерей была нейтрализация политических противников. Со дня основания Бухенвальда в 1937 году и до момента его освобождения союзниками в апреле 1945 года, за девяносто три месяца его функционирования, погибло пятьдесят шесть тысяч человек [220]. Через него прошло около двухсот сорока тысяч узников, многие из которых выжили, возможно большинство, хотя впоследствии они могли быть убиты в других лагерях. В этом суть концентрационного лагеря. В трех лагерях уничтожения, Треблинке, Собиборе и Белжеце, за двадцать один месяц было убито в общей сложности полтора миллиона человек. Выжило, насколько известно, всего несколько десятков – огромная разница в масштабах гомицида между лагерями разных типов. В 1936 году лагерь Заксенхаузен, куда направили Ильзу, представлял собой скорее экстремально суровую тюрьму, чем место, предназначенное для «окончательного решения», которое стало руководством к действию не раньше осени 1941 года [221].

Работая секретаршей в канцелярии Заксенхаузена, Ильза познакомилась с Карлом Отто Кохом, комендантом лагеря. Церемония их бракосочетания проходила по эсэсовским языческим канонам, в браке родилось двое детей. В 1937 году Коха назначили комендантом только что открывшегося лагеря Бухенвальд, и они с Ильзой переехали в новый дом на его территории. Говорят, что именно в этом доме американские солдаты нашли жуткие сувениры из человеческой кожи.

Ильза Кох никогда не занимала в лагере официальных должностей. Она была женой коменданта. Это давало ей огромную, но совершенно неофициальную власть. По мнению немецкого историка Александры Пширембель, именно в этом кроется ключ к пониманию того, почему Ильзу так настойчиво преследовали после войны и почему ее обвиняли в преступлениях сексуально-извращенного характера. Отстаивая феминистскую позицию, Пширембель утверждала: Ильзу Кох заставили отвечать прежде всего за то, что она отвергала традиционные гендерные роли и тем самым оскорбляла патриархальные чувства заключенных мужского пола. Ильза как женщина задела за живое «мужское сообщество узников». Как отмечала Пширембель,

…судя по всему, Ильза Кох – в восприятии заключенных – поднялась на ту ступень власти, которая была доступна только мужчинам – членам СС – или, в виде исключения, некоторым капо (заключенным, которые надзирали за работой других узников). В этом напряжении между (кажущимся) признанием и нарушением гендерных стереотипов, на мой взгляд, и следует искать причину «феномена Ильзы Кох» после 1945 года. [222]

Когда доходит до женщин-убийц, радикальный феминизм, похоже, не останавливается ни перед чем, доказывая, что женщины, совершающие серию преступлений, – это, в сущности, социальный конструкт, созданный репрессивным и враждебным мужским патриархатом, даже если это патриархат, ограниченный стенами концлагеря. Для радикальных феминисток Ильза Кох – такая же жертва патриархата, как и Эйлин Уорнос.

Но если бы все было так просто! Ильза и ее супруг на должности коменданта – преступники уже потому, что сотрудничали с нацистским режимом в период войны. Эсэсовца Карла Коха гестапо арестовало в 1942 году, его обвинили в коррупции и убийстве двух заключенных с целью сокрытия своих преступлений. Судивший его трибунал СС вынес смертный приговор. По иронии судьбы, Кох был казнен эсэсовцами в Бухенвальде в апреле 1945 года, всего за несколько дней до освобождения лагеря.

Ильзу СС арестовали за два года до окончания войны, в августе 1943-го; она также обвинялась в коррупции, но суд ее оправдал. (Хотя произошло это, как жаловалась она арестовавшим ее американцам, только после того, как Третий рейх отобрал у нее немалые денежные сбережения под видом конфискации доходов от преступной деятельности. Изъятая у нее сумма составляла двенадцать тысяч рейхсмарок – около тридцати тысяч долларов по современному курсу.)

В изготовлении абажуров из человеческой кожи Ильзу Кох впервые обвинили именно после этого внутреннего расследования СС в 1943 году. Нацистский кодекс поведения, требовавший, чтобы убийства осуществлялись с «соблюдением приличий», трактовал ее действия как преступные. Даже фотосъемка считалась серьезным правонарушением, хотя тысячи преступников снимали себя за самыми неприглядными занятиями. Пойманные за фотографированием зверских преступлений, уличенные в том, что убивали евреев без приказа или из порочных личных побуждений, эсэсовцы предавались суду и отправлялись за решетку [223]. Во время одного из военных трибуналов рядовой солдат СС, давая показания против обвиняемого эсэсовца, свидетельствовал, что тот убивал детей, поднимая их за волосы над землей и расстреливая. «Через какое-то время, – утверждал свидетель, – я просто не мог этого видеть и попросил его остановиться. Я сказал ему, что нельзя поднимать детей за волосы и что он должен найти более пристойный способ убийства» [224].

Эсэсовца могли отправить под суд за то, что во время отпуска в Германии он раздавал фотографии кровавых преступлений как коллекционные карточки. (Были и такие, кто отправлял фотоснимки женам, подругам и матерям.) Шеф СС Гиммлер не уставал повторять, что убивать надо с соблюдением приличий. Выступая перед собранием убийц из высших чинов СС, он подчеркивал: «Большинство из вас знает, каково это – видеть сто трупов, лежащих в ряд, видеть пятьсот трупов или тысячу. То, что мы стойко все это выдержали и – не считая случаев человеческой слабости – остались порядочными людьми, только закалило нас» [225].

Поэтому отметим, что, когда в 1945 году в ее бывшем доме в Бухенвальде якобы нашли кожу с татуировками, Ильза уже два года здесь не жила. Дом тщательно обыскивали еще в 1943 году, и, если бы там действительно обнаружили такого рода фетишизированные трофеи, следователи СС изъяли бы их и уничтожили, а Ильзу сурово наказали за такое нарушение, тем более что она была даже не членом СС, а гражданской женой эсэсовского преступника.

Когда в 1947 году Ильза Кох предстала перед военным трибуналом США, главным пунктом выдвинутых против нее обвинений значилось убийство заключенных и «сдирание с них кожи» ради татуировок для декора. Однако ее вина конкретно в этом преступлении не была доказана судом. Как и всех остальных подсудимых, Ильзу обвинили в том, что она участвовала в «совместном умысле» подвергать узников Бухенвальда «убийствам, пыткам, голодной смерти, избиениям и прочим унижениям». Для приговора достаточно было того, что она имела прямое отношение к лагерю, а в отдельные пункты обвинения можно было не углубляться.

Однако образцы татуированной кожи не были пропагандистской выдумкой. Они существовали – и действительно были обнаружены в 1945 году вместе с усохшими головами, возможно, именно в том доме, где когда-то жила Ильза, а может быть, и в патологоанатомическом отделении лагеря. Такие образцы, несомненно, собирались, но с официального разрешения СС! Занимался этим неприглядным делом врач СС Эрих Вагнер, который писал диссертацию о связи между преступностью и желанием покрывать тело татуировками. Вагнер неоднократно фотографировал заключенных с наколками и, по всей видимости, уже после их смерти либо после приказа об убийстве отделял участки кожи с татуировками, «консервировал» их и хранил, но не в декоративных целях, а как научные образцы. Историк Александра Пширембель утверждает, что Ильза Кох никогда не присутствовала на таких фотосъемках и могла даже не знать о существовании тату-проекта [226].

Фотография абажура, предположительно сделанного из человеческой кожи, стоящего рядом с усохшими головами и образцами сохраненной татуированной кожи, была приобщена к доказательствам на суде, но предъявлять сам абажур посчитали неуместным. Хотя судебная экспертиза действительно идентифицировала имеющиеся образцы кожи как человеческие, суду не было предъявлено ни одного протокола экспертизы абажура.

Одним из главных свидетелей обвинения выступил Ситте, доктор физических наук и бывший узник концлагеря. Он попал в Бухенвальд в сентябре 1939 года и пробыл там до апреля 1945-го, когда лагерь освободили. Он рассказал, что работал в патологоанатомическом отделении лагеря и что татуированную кожу сдирали с мертвых заключенных, «часто используя ее для изготовления абажуров, футляров для ножей и тому подобных вещей для СС». По словам Ситте, «всем было известно», что Ильза Кох выбирала узников с наколками, после чего их уводили, убивали и сдирали с них кожу.

На перекрестном допросе, однако, Ситте признался, что лично не видел ни одного абажура, якобы сделанного из человеческой кожи. Не знал он также ни одного заключенного, которого якобы выбрала Ильза Кох и которого убили, чтобы превратить в предмет декора его татуированную кожу. Что касается фотографии, где абажур стоит на демонстрационном столике, то, по словам Ситте, это не тот абажур из кожи, якобы сделанный для Кох, о котором он рассказывал. Спустя какое-то время, после того как Ильзе Кох смягчили приговор, в письме в газету «Нью-Йорк таймс» в 1948 году Ситте сделал еще одно признание:

Я начал работать в лагерном патологоанатомическом отделении уже после того, как Кох был арестован за растрату и обвинен в коррупции. К тому времени руководство СС уже отказалось от привычки выставлять напоказ предметы, украшенные дубленой татуированной кожей заключенных. [227]

Письмо Ситте заканчивалось словами: «Это не говорит о вине Ильзы Кох, это доказывает вину работавших в лагере офицеров СС, которые убивали заключенных ради их татуировок».

Тем не менее Ситте выступил против смягчения приговора вдове коменданта: «Разве соблюдение формальной справедливости по отношению к этой своре убийц важнее, чем справедливая защита жертв Ильзы Кох и ей подобных?»

О какой «формальной справедливости» идет речь? Глава военной администрации американской зоны оккупации Германии генерал Люциус Д. Клей объяснял, почему принял решение смягчить приговор Ильзе Кох. Он считал, что «на основании доказательств, представленных в суде, на которые изначально ссылалось обвинение, Кох не может быть признана виновной в совершении серьезных военных преступлений. Конкретно она обвинялась в том, что использовала татуированную человеческую кожу для изготовления абажуров и других предметов домашнего обихода» [228]. Однако проблема, по мнению Клея, заключалась в том, что американский военный суд брал во внимание не только письменные показания под присягой, но и показания с чужих слов, тогда как защите не разрешали даже проводить перекрестные допросы свидетелей.

В 1976 году Люциус Клей вспоминал:

Мы судили Ильзу Кох… Ее приговорили к пожизненному заключению, а я смягчил приговор до трех лет. Когда она уже отсидела год. И нашей прессе это очень не понравилось. Ее судьбу решил тот простой факт, что предприимчивый репортер, первым попавший в ее дом, придумал ей эффектное прозвище – Бухенвальдская сука – и нашел там несколько белых абажуров, о которых написал, что они сделаны из человеческой кожи.

На самом деле, как потом выяснилось, это козья кожа. Однако на суде по-прежнему говорили о человеческой коже. Кох едва ли могла надеяться на справедливый суд [229].

Все это, разумеется, нисколько не умаляет зверств нацистов и не опровергает обвинение в том, что заключенных убивали ради коллекции татуированной кожи. Отрицатели Холокоста обращают особое внимание на слова Клея, что абажур оказался изготовлен из козьей кожи. (И что экспертиза, заказанная Национальным архивом США, где сегодня хранятся фотоальбомы из дома Ильзы, так и не смогла установить, из какого «животного» были сделаны замшевые обложки альбомов.) Ни у кого не вызывал сомнения тот факт, что некий сумасшедший ученый в Бухенвальде собирал образцы татуированной человеческой кожи и усохшие головы. С какой целью, узники не знали. Они приписали это извращенности Ильзы Кох, которую презирали, и всю ответственность переложили на нее.

Но даже если это снимает с Ильзы ряд конкретных обвинений, то не освобождает ее от ответственности как члена нацистской партии, жены коррумпированного коменданта, с которым она жила на территории концлагеря, и виновницы других преступлений. Остальные обвинения, выдвинутые против нее, – в том, что она использовала труд узников в личных целях, мстительно доносила на них, за что их наказывали, а иногда и казнили; что заключенных, которые осмеливались взглянуть на нее, подвергали наказаниям или убивали за «дерзость» по отношению к немке, – звучат правдоподобно и кажутся вполне вероятными. На самом деле узники концлагеря ненавидели ее именно за это, а не за нарушение гендерной роли. Эсэсовцам высшего звена заключенные прислуживали дома, работали у них поварами, экономками и садовниками. А жены эсэсовцев устанавливали для этих домашних рабов систему наказаний.

В конце концов Ильза обрушила гнев на воображаемый «еврейский заговор», который, как она считала, и стоял за всеми обвинениями против нее. Кох много лет была членом нацистской партии, и нетрудно догадаться, как она относилась к евреям, коммунистам и другим «врагам государства», помещенным в лагерь под управлением ее супруга. Она заслужила пожизненное лишение свободы, однако ее преступления выглядели более эмблематическими, чем действия других преступников, многим из которых в 1950-е смягчили приговоры.

Смягчение приговора Бухенвальдской суке до четырех лет, притом что один год она уже отсидела, вызвало такой общественный резонанс, что ей пришлось снова предстать перед судом, на этот раз по инициативе восстановленной судебной системы Западной Германии. Суд был очень политизированным. В Бухенвальд и другие лагеря отправляли цвет немецкого истеблишмента, оппозиционного Гитлеру. С 1933 по 1937 год в концентрационные лагеря бросили всю верхушку огромной Социал-демократической партии и Коммунистической партии Германии. Многие выжили и создали внутри лагерей влиятельные подпольные группы сопротивления из противников режима. Сохраняя сплоченность, эти группы и по окончании войны оставались политически активными. В послевоенной Германии они делали все, чтобы наверстать упущенные двенадцать лет, когда нацистский режим жестоко преследовал их, объявляя вне закона. Едва ли можно было рассчитывать, что такое яркое воплощение нацистских пороков, как Ильза Кох, избежит наказания. Влиятельные немецкие ассоциации выживших узников концлагерей проводили акции протеста и требовали повторного суда над Ильзой Кох. В конце концов они добились своего.

Новый процесс над «абажурной Ильзой», как окрестили ее в прессе, начался в Баварии в декабре 1950 года. В 1952 году, после того как было доказано, что она «способствовала» смерти конкретного узника, ее приговорили к пожизненному заключению. Во время этого суда вопрос о коллекционировании образцов татуированной кожи был далеко не главным. Кох настойчиво пыталась обжаловать приговор, не признав вину ни по одному пункту обвинения, но в 1967 году в возрасте шестидесяти одного года сдалась и покончила с собой, повесившись в камере.

Ильза Кох была страшным человеком, ходячим злом, и получила по заслугам. Но что касается ужасающих обвинений в использовании человеческой кожи для бытового декора, из-за которых о ней и пошла дурная слава, то вполне вероятно, что она была ни в чем не виновата. Эти нападки на нее напоминают домыслы, окружавшие Елизавету Батори, которая якобы купалась в крови своих жертв. Но, как говорили в классическом вестерне Джона Форда «Человек, который застрелил Либерти Вэланса» (The Man Who Shot Liberty Valance), если приходится выбирать, что опубликовать – правду или легенду, то побеждает всегда легенда. Какими бы неприемлемыми ни казались феминистские доводы историка Пширембель, которая объясняла характер выдвинутых против Ильзы Кох обвинений тем, что она оскорбляла патриархальные чувства узников лагеря, опровергнуть это утверждение далеко не так просто, как кажется. Как ни крути, но наше восприятие и отношение к женщинам – серийным убийцам часто диктуются социальными конструктами и установками, в том числе и гендерными стереотипами.

Если говорить о реальных вдохновительницах фильма «Ильза, волчица СС», то ею стала скорее Ирма Грезе, прозванная Бельзенским зверем, чем лагерная домохозяйка Ильза Кох. Юная белокурая красавица, Грезе была частью лагерной системы: ее направили сюда на работу в качестве SS-Aufseherin – надзирательницы, или охранницы. Она не числилась в рядах СС – женщин в эту организацию не принимали, – но несла службу как сотрудница СС, вспомогательная работница. Ей было всего двадцать два, когда британские оккупационные власти казнили ее за серию жестоких убийств, которые она совершила во время службы в системе концлагерей.

Объяснить феномен Ирмы Грезе во многом проще. Она родилась 27 октября 1923 года в Мекленбурге на севере Германии, в семье Берты и Альфреда Грезе, занятых сельскохозяйственным трудом. У нее было два брата и две сестры. О детстве Ирмы известно очень мало. В 1936 году, когда ей было тринадцать, мать покончила с собой. Альфред Грезе, ее отец, истово ненавидел нацистов, но ему хватало ума держать свое мнение при себе. (Согласно некоторым источникам, в 1937 году он вступил в нацистскую партию.)

Когда к власти в Германии пришли нацисты, Ирме было десять лет. Получая образование в нацистской школьной системе, она с раннего детства усвоила расовую теорию с ее тезисами о превосходстве арийцев Германии, об имманентной угрозе со стороны «низшей расы» евреев и «большевистско-жидомасонского заговора». Ирма выросла на красочных детских книгах в стиле доктора Сьюза, под названиями вроде «Еврей – ядовитый гриб» или «Еврей – хитрая лиса». Они пестрели кричащими цветными иллюстрациями, изображавшими красивых светловолосых и голубоглазых немецких детей, которые гнали прочь из школы и из города уродливых, как по шаблону, маленьких евреев, темнокожих и горбоносых.

Серая мышка, в школе Ирма, насколько известно, подвергалась унижениям. Она чувствовала себя одинокой – как и многие будущие серийные убийцы в детстве. Пытаясь защитить ее от выдвинутых обвинений, ее сестра утверждала, что Ирма была трусихой и, если ей что-то угрожало, всегда сбегала, а следовательно, неспособна была отвечать насилием. Но мы-то лучше знаем. Сбегая, она могла очень долго накапливать ярость – до тех пор, пока не появилась возможность стать лагерной охранницей и отыграться на бесправных заключенных.

С огромным энтузиазмом Ирма участвовала в жизни Союза немецких девушек (Bund Deutscher Mädel), нацистской версии скаутской организации для девочек. Отвергаемая одноклассниками, по-видимому, здесь она почувствовала себя нужной. Как следствие, ее и без того не блестящие оценки в школе стали еще хуже, а в 1938 году пятнадцатилетняя Ирма Грезе бросила школу. Два года она проработала помощницей медсестры в санатории СС «Гогенлихен», безуспешно пытаясь получить сестринское образование.

С образованием у нее так и не сложилось, возможно, из-за посредственной успеваемости в школе. А в 1941 году начальник Ирмы в «Гогенлихене» рекомендовал ее в женское подразделение СС в концентрационном лагере. Ее пригласили на собеседование, но отказали, так как она была еще слишком молода – всего семнадцать лет. Она устроилась механизатором на молочную ферму, где проработала год [230].

В 1942 году, когда Ирме исполнилось восемнадцать и возраст перестал быть помехой, она успешно поступила в SS-Helferinnenkorps, женское вспомогательное подразделение СС, которое предоставляло разные услуги, от секретарских функций до работы в тюремной и лагерной охране и полиции безопасности. Ирма утверждала, что Имперская служба труда, которая занималась обязательным трудоустройством молодых немцев, назначила ее на эту работу без ее согласия. Звучит маловероятно, потому что женщин, которых призвали на службу, классифицировали как SS-Kriegshelferinnen («военные помощницы»), чтобы отличить их от более достойных SS-Helferinn, которые шли служить добровольно [231].

Подготовку к работе охранницы Ирма начала в июле 1942 года в женском концентрационном лагере Равенсбрюк. Надзирателей нацистских концлагерей отличала особая жестокость – жалость и милосердие считались у них проявлениями слабости. Стажерам вбивали в головы, что заключенные – враги государства, и обращаться с ними следует без малейшего снисхождения. По всем канонам психопатии, охранникам запрещалось вступать с заключенными в любые разговоры, кроме предусмотренных служебными обязанностями. Это гарантировало, что узник останется анонимным объектом их жестокости.

Чтобы пытки и наказания заключенных проходили как можно более бесстрастно (обычно их пороли палкой или розгой, за мелкое нарушение полагалось минимум двадцать пять ударов, за серьезное – максимум тысяча), наказывать их поручали не тем, кто доносил или выбирал меру наказания, а другим надзирателям. А значит, они выполняли приказ, не руководствуясь личными эмоциями или садистскими побуждениями. И в то же время участвовать в экзекуциях должны были все, отказаться не мог ни один охранник, даже если сам он не доносил о нарушениях.

Надзирателям СС полагалось быть суровыми, несгибаемыми и ненавидеть заключенных, за которых они отвечали. Даже во время дождя им запрещалось прятаться в укрытии, если узники продолжали работать на улице. Охранник не мог быть ни на йоту менее выносливым, чем вверенные ему заключенные.

Одна из узниц Равенсбрюка вспоминала, как в лагерь прибывали девушки-подростки, которых готовили в надзирательницы:

Попадая в лагерь, на первых порах новенькие обычно выглядели перепуганными, им нужно было время, чтобы стать такими же бесчеловечными и безнравственными, как и вышестоящие чины. Мы даже придумали такую невеселую игру: подсчитывали, сколько времени понадобится новой Aufseherin (надзирательнице), чтобы показать, на что она способна. Одной молоденькой двадцатилетней Aufseherin, которая поначалу настолько не понимала, как вести себя в лагере, что извинялась, сталкиваясь с заключенными, потребовалось ровно четыре дня, чтобы освоить нужную манеру, хотя для нее все это было совершенно внове.

Есть все основания полагать, что примерно половина охранниц получала явное удовольствие, избивая и нагоняя ужас на заключенных, особенно слабых, больных и напуганных. Одни принимались наносить побои с незатейливой грубостью крестьянки, которая дрючит осла, другие просто подчинялись обстоятельствам, чтобы не уронить лицо перед коллегами или мужчинами-эсэсовцами. В любом случае даже лучшие из них никак не реагировали, если в их присутствии избивали узников [232].

Никаких «нежелательных реакций»: никакой субъективации жертвы, никаких чувств и эмоций, никакого сострадания и милосердия. Состояние, близкое психопатии, в которое людей искусственно погружали с детства: идеологическая обработка, суровые условия и дисциплина делали свое дело. Но, как ни парадоксально, откровенный садизм в концлагерях нацисты осуждали как нечто «неподобающее». Убивать следовало хладнокровно, руководствуясь благородными государственными соображениями, а не ради извращенного личного удовольствия. Эсэсовцы, которые убивали, потакая своим патологическим слабостям или преследуя материальную выгоду (как это было с мужем Ильзы, Карлом Кохом), отвечали перед законом. Их ждали тюремные сроки или смертные приговоры, вынесенные трибуналом СС [233].

Как свидетельствовала на суде сестра Грезе, когда Ирма в первый раз приехала из лагеря домой, она носила форму лагерной охранницы, за что отец избил ее и велел никогда больше не возвращаться.

В Равенсбрюке Ирма прослужила год, после чего в марте 1943 года ее направили в место, которое доктора СС иногда называли anus mundi – задницей мира – жуткую болотистую дыру, занимавшую площадь, равную примерно сорока американским городским кварталам: лагерь Аушвиц-Биркенау, где было убито свыше миллиона человек. Лагерь третьего поколения, он был одновременно и концлагерем принудительного труда, и масштабным конвейером уничтожения. Прямо в лагерь вели двойные железнодорожные пути, по которым каждый день прибывали грузовые вагоны с тысячами депортированных евреев из самых отдаленных уголков оккупированной Европы – из городов Греции, Румынии, Венгрии, Италии, Югославии. (Евреи Германии, Польши, России, Северной и Центральной Европы были уже по большей части убиты – либо расстреляны на месте, либо уничтожены в лагерях смерти второго поколения.)

Высадившись из поезда на платформу, люди проходили «сортировку»: те, кого оставляли жить, двигались в одну сторону, те, кого обрекли на смерть, – в другую, к четырем огромным строениям размером с железнодорожный вокзал, которые служили крематориями и газовыми камерами одновременно. Сегодня их можно увидеть на аэрофотоснимках, которые делают бомбардировщики B-17 ВВС США, пролетая над ними по пути к своим целям в этом районе. По фотографиям легко представить, какую огромную площадь занимают эти фабрики смерти, – стоит сравнить их с вагонами, выстроившимися на путях рядом. Две гигантские подземные газовые камеры легко вмещали от тысячи двухсот до тысячи пятисот жертв каждая.

Врачи СС прямо на платформе «отсортировывали» самых старых, самых юных, а также слабых, больных и немощных, отправляя их примерно в пятиминутный путь до ближайшей газовой камеры. Конечно, необязательно было иметь медицинское образование, чтобы определить, кто пригоден к рабскому труду, – это мог сделать кто угодно. Но каждый раз, выбирая, кому жить, а кому умереть, врачи фактически брали на себя ответственность за судьбу человека, переводя убийство в плоскость медицинской процедуры, прописываемой доктором. Как говорил Виктор Брак, руководивший немецкой программой «эвтаназии»: «Только врач решает, как распорядиться шприцом».

Те полицейские – «обычные люди» – которые вышибали мозги одному ребенку за другим, а потом и их рыдающим матерям, в конце концов сходили с ума. Нацисты хоть и научились временно провоцировать психопатию, но, как оказалось, долго удерживать в этом состоянии не могли: убийцам не давало покоя то, что они делали. Поэтому в Аушвице этот процесс поставили на конвейер и превратили в медицинскую процедуру. Это перестало быть убийством – так же, как никого не убивает хирург, вонзающий острый, как бритва, инструмент в тело пациента. Это была «расовая гигиена» в исполнении профессиональных медиков. Они исцеляли немецкую расу, уничтожая еврейскую бациллу, которая ее заражала. На платформе врачи работали постоянно, в резерве всегда имелась еще одна бригада медиков, если понадобится помощь [234].

Опять-таки, мы имеем дело с вариантом «искусственной психопатии», внушенной государством, – псевдонаучным медицинским обоснованием серийных убийств. Один из выживших, сам ученый, вспоминал, что врачи, сортировавшие узников, сначала в шутку, а затем всерьез начали использовать медицинский термин therapia magna[45]:

Они убедили себя, что проводят Therapia Magna Auschwitzciense. Они даже использовали аббревиатуру ТМ. Сперва это была просто шутка, они говорили об этом с иронией, но с какого-то момента эти буквы стали использовать для обозначения газовых камер. Так что каждый раз, когда вы видите аббревиатуру TM, помните, что она обозначает. Выражение ввел в оборот Шуман, возомнивший себя академическим интеллектуалом среди медицинской интеллигенции Аушвица [235].

Врачи «отсеивали», отправляя на смерть, в основном стариков и мужчин среднего возраста, женщин и детей до четырнадцати лет. Для работы отбирались здоровые молодые мужчины и женщины, а также люди с необходимой квалификацией, за исключением случаев, когда у молодой женщины на руках был младенец, и тогда ее отправляли на смерть вместе с ребенком. (Кто-то ведь должен был отнести младенца в газовую камеру.) Иногда заключенные, пользовавшиеся доверием охранников и работавшие на платформах, осторожно шептали молодой матери, чтобы она отдала ребенка на руки пожилой родственнице, когда будет подходить ее очередь. Это могло спасти жизнь ей, но не ребенку. Некоторые матери занижали возраст детей, надеясь уберечь их от каторжного труда и невольно обрекая на смерть в газовой камере.

Те, кого «отсеяли» врачи, становились ходячими мертвецами – прямо с платформы их отправляли в газовые камеры. Перед тем как они должны были принять «душ», их загоняли в огромные подземные раздевалки. Одежду велели аккуратно повесить на пронумерованные крючки и напоминали, что шнурки ботинок нужно связать, чтобы они не потерялись. (Подобранную по размеру одежду и обувь убитых потом легче было сортировать.) Их торопили поскорее пройти в душ в соседней комнате, пока не кончилась горячая вода или пока не остыли завтрак и кофе, ожидающие их. И они торопливо проходили.

Когда они заполняли огромную бетонную камеру с фальшивыми насадками для душа, позади внезапно захлопывались герметичные двери, гас свет, а находившиеся на крыше санитары (опять-таки, медработники) через четыре металлические вентиляционные сетчатые колонны распыляли по всей площади помещения цианид в гранулах, производившийся в промышленных масштабах. Под воздействием теплого воздуха из гранул выделялся газ цианистый водород. «Циклон Б» (Zyklon-B), как его назвали, разрабатывался для борьбы с крысами в зернохранилищах – их травили газом, чтобы не загрязнять пестицидами зерно и само хранилище. Эсэсовцы стали требовать у производителей выпускать специальные партии газа без «раздражающего» запаха, чтобы люди не подозревали о его присутствии. Производитель отказался, потому что в таком случае возникли бы проблемы с патентом на «Циклон Б». СС настаивали. Сошлись на производстве под заказ специальных партий газа без «раздражителя». Газ не имел запаха и действовал безболезненно: люди умирали быстро из-за остановки сердца и дыхания и нехватки кислорода в крови. Они не корчились от отравления, а просто падали в судорогах замертво. Но в любом случае это был ужасный конец: в кромешной тьме смерть расходилась кругами от сетчатых колонн, и умирающие люди, окруженные чужими голыми телами, сбившись в толпе, цеплялись друг за друга, чувствуя, как отказывают легкие и замирает сердце.

Каждая газовая камера крематория, а всего их было четыре, легко могла пропускать по десять тысяч человек в день. Проблема была не том, как убить, а в том, как избавиться от тел. При максимальной нагрузке все крематории вместе могли утилизировать не больше пяти тысяч трупов в сутки. Но печи часто ломались, и трупы приходилось сжигать в огромных открытых ямах по периметру лагеря, окутанных адским дымом. Кости и останки измельчали в пыль, вывозили на самосвалах и сбрасывали в ближайшую реку. Таким образом в Аушвице было убито от одного до полутора миллионов человек. Помимо евреев, составлявших большинство, избавлялись также от цыган, поляков, русских и прочих «недочеловеков».

Лагерный комплекс Аушвиц напоминал маленькое рабовладельческое государство, в котором максимальное количество зарегистрированных заключенных доходило до ста пятидесяти пяти тысяч человек. В обязанности узников входило очищать газовые камеры от трупов, извлекать золотые зубы и сортировать вещи умерших (все это потом отправлялось в Германию и приносило дополнительный доход). Они также работали на кухне, в садах, на складах, в клиниках и мастерских, обслуживавших эти фабрики смерти, или в строительных бригадах, расширявших и без того огромный периметр лагеря, чтобы он мог принимать еще больше несчастных, травя их газом и сжигая, изо дня в день, эшелон за эшелоном.

Именно здесь, в Аушвице, миниатюрной блондинке Ирме Грезе, прошедшей через Союз немецких девушек и мечтавшей стать медсестрой, в нежном девятнадцатилетнем возрасте поручили охранять женское отделение лагеря – тридцать тысяч узниц, которым еще немного продлили жизнь. До тех пор, пока они не начнут болеть, теряя сознание, и смогут выполнять положенную работу, пока не будут замечены в нарушениях, реальных или мнимых, или не столкнутся с каким-нибудь скучающим эсэсовцем или надзирательницей вроде Ирмы в скверном настроении, ищущей, с кем бы из заключенных «поиграть».

Эвфемизм «поиграть» придумали охранники – так они называли издевательство над заключенными без всякой причины, просто от скуки. Формально это считалось серьезным нарушением, но, пока «все было под контролем», начальство закрывало на это глаза. Ирма развлекалась тем, что бросала какой-нибудь предмет за колючую проволоку, ограждавшую по периметру территорию, за которую узникам запрещалось выходить, и приказывала женщине принести его. У охранников был строгий приказ стрелять на поражение в любого заключенного, который оказывался в запретной зоне, не делая предупредительного выстрела. Есть данные, что таким образом Грезе обрекала на смерть в среднем по тридцать женщин в день. И продолжалось это до тех пор, пока однажды охранник не отказался стрелять в заключенную, которую Ирма погнала в запретную зону. Его обвинили в нарушении лагерного устава, но, когда проведенное СС расследование выяснило все обстоятельства, его вернули в строй, а Ирму перевели в другой отряд [236]. Даже для СС это было слишком.

Одна из выживших узниц вспоминала, что когда Ирма прибыла в Аушвиц, «она выглядела как молоденькая девушка лет восемнадцати-девятнадцати, с широким круглым лицом и двумя длинными косами». Потом узницу перевели в другую секцию, и она снова увидела Ирму только через несколько месяцев. А увидев, была поражена резкой переменой. Надзирательница «похудела, волосы собирала в пучок, форма сидела на ней безупречно, голову покрывала кепка, а на ремне висел пистолет».

Эффектная юная блондинка, Ирма оказалась в центре мужского внимания. Поговаривали даже, что она была любовницей печально известного доктора Йозефа Менгеле, красавца и героя войны, раненного на фронте. Менгеле, облаченный в идеально сшитую форму, работал на «сортировочной» платформе, а в свободное время ставил бесчеловечные медицинские опыты над карликами и детьми-близнецами. Он пытался, например, изменить цвет глаз, вводя краситель прямо в радужную оболочку. Прозванный Ангелом смерти, Менгеле насвистывал мелодии Шумана, когда «сортировал» новоприбывших или без анестезии брал образцы костного мозга у детей, исходивших криком. Свидетели часто видели Грезе возле вагонов, когда там работал Менгеле. Она яростно избивала и пинала тех, кто пытался увильнуть от осмотра или после «сортировки» встать в другую очередь.

Один из узников, врач по профессии, свидетельствовал, что Ирма была зациклена на женщинах с большой грудью и регулярно избивала их, целясь в грудь, чтобы занести инфекцию. А потом старалась обязательно присутствовать при осмотре врачом и болезненных лечебных процедурах, «раскачиваясь взад-вперед с остекленевшим взглядом», пока узница кричала от боли.

Ирма носила с собой легкий целлофановый кнут, специально изготовленный под заказ в лагерной мастерской, нанося им особенно болезненные режущие удары. Она заставляла заключенных часами стоять во время переклички, а тех, кто терял сознание, безжалостно избивала и пинала ногами. По ее приказу узники могли часами стоять на коленях, а тех, кто падал, она убивала. Она любила пострелять в заключенных из пистолета, рассекая по лагерю на велосипеде.

Отметим, что не все свидетельские показания одинаково достоверны. Так, один из очевидцев утверждал, что Ирма ходила в сопровождении немецкой овчарки, которую научили кусать узниц за грудь и которую она натравливала на женщин, отставших от колонны. Но это мало похоже на правду, потому что за собак отвечали специально обученные кинологи и за каждым из них был закреплен свой питомец. Сторожевую собаку нельзя было просто так «одолжить».

По слухам, Менгеле порвал с Ирмой, когда узнал, что у нее были лесбийские отношения с узницами – это строго запрещалось не только лагерным уставом, но и германскими законами. Уличение подсудимой Грезе в развратных действиях, опять-таки, напоминает обвинения, выдвинутые против Ильзы Кох. Свидетелями на суде выступали в основном женщины, и обвинение Ирмы в лесбийских связях, если придерживаться логики историка Пширембель, можно объяснить женскими табу того времени.

Лагерь Аушвиц был закрыт в декабре 1944 года – приближалась Красная армия. Когда заключенных переводили в Равенсбрюк, а затем во временный транзитный лагерь Бельзен, Ирма Грезе обеспечивала их сопровождение. К тому времени Третий рейх доживал последние дни, и администрация переполненного лагеря, по сути, игнорировала потребности многочисленных узников, больных и умирающих от голода. Когда британские войска освободили Бельзен, они застали Грезе и остальных охранников и надзирательниц посреди нагромождений истощенных трупов. Большинство узников умерли от смертельной эпидемии тифа, их трупы сваливались в братские могилы бульдозерами. Ирма была сразу же арестована и предстала перед судом в сентябре 1945 года вместе с сорока четырьмя другими обвиняемыми. Это был один из первых процессов над военными преступниками после Второй мировой войны.

Во время суда пресса была очарована двадцатиоднолетней подсудимой – Ирма выглядела как королева красоты. Она решила остаться в Бельзене, потому что влюбилась в эсэсовца, который вскоре оказался рядом с ней на скамье подсудимых. Каждый день она приносила в зал суда расческу и, когда в заседании объявлялся перерыв, аккуратно причесывала белокурые локоны.

Грезе не признавала вину по отдельным пунктам обвинения, особенно в самых серьезных преступлениях, но спокойно призналась в избиениях и издевательствах над людьми, оправдываясь тем, что это был единственный способ «поддерживать порядок». Она отрицала использование кнута в Аушвице, утверждая, что била узников «только» руками, но призналась, что пользовалась им в Бельзене, потому что брезговала прикасаться к заключенным, доведенным до омерзительного состояния.

Во время суда с лица Грезе не сходило презрительное выражение. Когда обвинение демонстрировало документальные кадры с горами трупов, обнаруженных в Бельзене, это не вызывало у нее никаких эмоций.

Ирма Грезе была приговорена к смертной казни через повешение. 13 декабря 1945 года приговор привели в исполнение. Грезе стала самой молодой женщиной, повешенной британцами в XX веке.

Избивая и обрекая людей на смерть, Ирма Грезе не «выполняла приказ». Она действовала по своей инициативе и так усердствовала, что даже эсэсовцы посчитали, что это чересчур. Когда однажды Ирма, решив «поиграть», отправила на тот свет слишком много узниц, ее отстранили от охраны периметра.

Все охранники нацистских концлагерей, как мужчины, так и женщины, были приучены подавлять любые проявления эмпатии по отношению к заключенным. А это ключевой признак психопатии. Они, по умолчанию, видели в узниках лишь типичных «врагов государства», и никого больше. Личное общение между узниками и охранниками запрещалось. В кровавом царстве Аушвица убийство было нормой. Могла ли Ирма Грезе вести себя иначе? Не было ли все это обусловлено ее окружением и условиями, в которых она жила?[46]

Нацизм в значительной мере был культом, но идеология, насколько можно судить, в преступлениях Ильзы Кох и Ирмы Грезе не сыграла почти никакой роли. Весьма отдаленное отношение имело к их поступкам и «выполнение приказа» – как правило, они обе действовали по собственной инициативе. Историки, социологи и психологи не устают задаваться вопросом, как так вышло, что для стольких «обычных» людей в Германии серийные убийства в конце концов становились нормой, приводя к страшным жертвам. И речь идет не о «банальности зла» чиновников, которые посылали на смерть из своих кабинетов, в глаза не видя ни одну жертву, а о тысячах людей, которые убивали в упор, так что кровь убитых брызгала им в лицо, – они-то и были серийными убийцами.

Одна из самых первых теорий, предложенная Теодором Адорно, состояла в том, что существует «авторитарный тип личности», который можно выявить по так называемой F-шкале[47]. Для такой личности характерны:

жесткое следование общепринятым ценностям;

подчинение авторитетам;

агрессия по отношению к чужим группам;

неприятие самоанализа, рефлексии и творчества;

озабоченность властью и «крутизной»;

деструктивность и цинизм;

проекция – склонность верить в конспирологию, грозящую опасностью;

повышенная сексуальная озабоченность.

Некоторые из приведенных признаков напоминают психопатологические характеристики серийных убийц. По мнению Адорно, фашистские культы поощряют таких людей проявлять свою жестокость и тягу к насилию, нацеливая их на враждебные группы, на которые указывает идеология [237].

Теория Адорно подверглась жесткой критике. Против такого подхода резко выступал историк Зигмунт Бауман, сравнивая его с тезисом: «Нацизм был жестоким, потому что жестокими были нацисты; а нацисты были жестокими, потому что именно жестокие люди становились нацистами». Бауман не признавал теорию об авторитарном типе личности, предложенную Адорно, так как это подразумевало, что обычные люди не участвовали в зверствах [238].

Свою версию авторитарного типа личности предложил Джон Штайнер. У него речь идет о так называемом «спящем» – латентно агрессивной личности, которая высвобождается при определенных условиях, например, при столкновении с субкультурой насилия, характерной для нацизма [239].

Эрвин Штауб, не отвергая идею Штайнера о латентно агрессивных людях, добавляет, что так называемое состояние «спящего» характерно для большинства людей: изначально каждый человек способен на насилие. В каждом из нас есть частица серийного убийцы. «Зло, порождаемое обыденным мышлением и совершаемое обычными людьми, – это норма, а не исключение» [240],– считает Штауб.

Бауман с этим не согласен. Он уверен, что большинство людей вживается в те роли, которые предлагает им общество, и очень критически относится к понятию «неблагополучной личности» как источнику жестокости. По Бауману, зло ситуативно. Серийные убийцы – продукт обстоятельств.

Это можно доказать. Филипп Зимбардо из Стэнфордского университета провел эксперимент, в ходе которого создал условную тюрьму и, набирая добровольцев на роль охранников, использовал личностные тесты, чтобы отсеять людей с садистскими наклонностями. Тем не менее за шесть дней выяснилось, что отобранные добровольцы без склонности к садизму проявляют большую изобретательность, выдумывая все более жестокие способы контроля и обращения с заключенными-добровольцами. Зимбардо пришел к выводу, что тюремная обстановка сама по себе – уже достаточное условие для возникновения антиобщественных отклонений поведения.

Треть из одиннадцати охранников, как показал эксперимент, стали проявлять грубость и жестокость и изобретать новые способы издевательства над заключенными; примерно половина старалась поступать жестко, но справедливо и играть по правилам, пусть и жестоким, при этом не выходя за рамки по собственной инициативе; и только двое охранников прилагали все усилия, чтобы не поступать жестоко, или проявляли доброту по отношению к заключенным.

Если жестокость и серийные убийства могут быть ситуативно обусловлены, то, прежде чем мы решим, что разобрались с Ильзой Кох и Ирмой Грезе, заклеймив их нацистскими суками, хорошо бы повнимательнее присмотреться к родившейся и выросшей в Кентукки Линди Ране Инглэнд, бывшей работнице птицефабрики и бывшей кассирше крупной сети супермаркетов. В возрасте двадцати одного года, неся службу в Ираке в качестве резервиста военной полиции в печально известной тюрьме Абу-Грейб, Инглэнд позировала перед камерами в момент пыток и издевательств над обнаженными заключенными. Линди никогда никого не убивала, но чем она принципиально отличается от Грезе? Как далеко Линди могла бы зайти? Сколько из нас живут с внутренним серийным убийцей, готовым вырваться на волю при благоприятных обстоятельствах? А может, процесс превращения в серийника намного проще и легче, чем нам кажется?

Перенесемся из мрачной, душной Европы наших бабушек, огороженной колючей проволокой, туда, где нацисты-серфингисты должны умереть,[48] – в солнечную Калифорнию четверть века спустя, в центр апокалипсиса, устроенного Чарли Мэнсоном и увлекшего преданных ему девушек-убийц. Это завораживающая история, произошедшая в завораживающем месте в завораживающую эпоху. Шестидесятые годы на Западном побережье, эра Водолея в разгаре: секс, наркотики, музыка, свобода, солнце, океан и массовые захоронения.

Большинство девушек знакомились с Мэнсоном в возрасте восемнадцати-двадцати лет. А когда им было чуть за двадцать, они проникали под покровом ночи в фешенебельные дома Лос-Анджелеса и избивали, душили, стреляли в упор и закалывали их богатых обитателей, а затем макали пальцы в кровь и оставляли надписи на белых стенах и новенькой технике. Одной из их жертв стала восходящая кинозвезда Шэрон Тейт, жена кинорежиссера Романа Полански, бывшая на девятом месяце беременности. Сам Чарльз Мэнсон никогда никого не убивал и даже не присутствовал при убийствах. Но он всегда был рядом – «Эверест», возвышающийся над судьбами этих женщин-убийц.

Сегодня Мэнсон никому не дает забыть, что с 1969 года отбывает наказание за семь убийств, ни одного из которых он физически не совершал. И с этим не поспоришь. Это факт. Но как кто-то сказал о нем однажды: «Чарли всегда умел выворачивать правду и превращать ее в ложь». Главное, что он совершил, – это заставил нескольких молодых женщин и мужчин пойти и убить вместо него.

Прошло уже почти сорок лет, а Чарльз Мэнсон и его женщины не выходят у нас из головы: они – темная изнанка тех сладостных воспоминаний о давно минувших днях, которые живут в душе каждого бэби-бумера. В коллективном сознании Мэнсон олицетворяет закат шестидесятых: Чарльз с татуировкой свастики на лбу, которую сделал сам, и его девушки-убийцы, выкрикивавшие и скандировавшие на суде: «Ну убейте уже нас всех прямо сейчас!» – и у каждой на переносице между глаз крест, выжженный раскаленными шпильками. Остальные его подружки-хиппи на газоне перед зданием суда – небрежно одетые, босые, некоторые с бритыми головами – все с вырезанными на лбу крестами. Через несколько лет одна из девушек Мэнсона, Пискля, наставит пистолет на президента США Джеральда Форда. Но все остальные убийства, приписываемые тайным последователям Мэнсона, так и останутся нераскрытыми. И с заключением его в тюрьму кошмар не прекратится. Даже через двадцать лет на телевидении будут выходить передачи с ним, снятые Джеральдо Риверой, в том числе и прямой эфир из тюрьмы в 1989 году.

ДЖЕРАЛЬДО. В твоем мире ты дьявол, да, Чарли?

МЭНСОН. Ладно. Подыграю. Буду дьяволом.

ДЖЕРАЛЬДО. Я еще никогда в жизни не смотрел в глаза человеку, который выглядел бы таким виноватым, как ты.

МЭНСОН. Неужели? Ну и ну. Тяжелое зеркало для тебя, да? Ты бы такого не вынес?

Чарли Мэнсон – умный и лживый старый змей. Таким он был всегда, такой он и сейчас,[49] зимой 2007 года, когда я пишу эти строки. Однако Мэнсон не помнит и никогда не запоминал, что он говорил еще пару дней назад, – и в этом проблема. Хотя говорил он красиво, с налетом поэтического безумия. К сожалению, глубоко внутри в нем всегда таилось опасное темное начало.

Чарли был из тех старомодных провинциалов, которых жизнь никогда не баловала: уже в восемь лет он познакомился с американскими исправительными заведениями и тюремной системой 1940-х… Потом 1950-х… И первой половины 1960-х. Тюрьма стала его домом. В остальном Чарли мало отличался от большинства из нас. Бывали у него хорошие, светлые дни, когда он спасал кому-то жизнь, а бывали и не такие светлые – те скверные, мрачные периоды, когда из глубины его естества поднималась черная ярость, уничтожая и убивая тех, кого он до этого спасал.

В общении Чарли напоминал ураган: его поэтичная речь пылала той харизматичной откровенностью, которая уходила корнями в деревенские старинные религиозные традиции; она была сродни глоссолалии в состоянии транса или заклинанию змей и оттачивалась в калифорнийских тюрьмах, где, сидя в камере, он изучал методы сайентологии и технику игры на гитаре. Чарли было даровано многое, причем в избытке.

У Мэнсона и сейчас есть немало вдохновенных последователей. «АТWА – Air, Trees, Water, Animals» («Воздух, деревья, вода, животные») – остается мантрой уже для третьего поколения защитников Мэнсона, многие из которых родились намного позже шестидесятых. Просто погуглите «ATWA» и найдете ключ к этому темному царству в Интернете. ATWA – своего рода фундаментализм защитников окружающей среды – Чарлибан, почерневшие зеленые, грозящие священной войной «свиньям», которые вырубают наши леса, писают в нашу воду и несправедливо сажают Мэнсона в тюрьму.

Чарли Мэнсон писал неплохие стихи и тексты песен. Он был эдаким философствующим литератором, который сегодня, в эпоху Amazon.com, мог бы стать миллионером, если бы в свое время не перешел черту. Он любил повторять: «Время – это игра, в которую играют на деньги». Или: «Поступай неожиданно. Смысл в бессмысленном». Но он стал смешивать все это с ЛСД и травкой, а его психика и так уже давала сбои под давлением накопившегося в организме метамфетамина, в моче, вероятно, изобиловал криптопиррол, а в голове догнивали остатки здравого смысла и сострадания. Сломанное детство, окончательно похороненное в «Бойз-тауне» (Boys Town[50]), растворилось в море ярости, которая в плохие времена рвалась из него наружу как черт из табакерки, но могла рождать и блестящие поэтические строки, и остроумные высказывания.

Смуглый, моложавый, симпатичный – джинсы, кожа и замша, виски, благовония и вся эта пыль в глаза, психический неадекват с ножом Боуи – в шестидесятые Чарли трахался без передышки. Он называл себя «садовником», орошая своим семенем лоно детей цветов, эдакий секс-проповедник эры Водолея, омраченной Альтамонтом[51]. Чарли словно взял Вудсток и на пляжном багги перевез его в долину Смерти. Многие последовали за ним даже в пропасть – и мужчины, и женщины, но именно женщины, как правило, оставались верны ему до конца. Они в каком-то смысле подвели черту под шестидесятыми – на излете десятилетия, летом 1969 года, когда, обмакнув пальцы в кровь, исписали простодушную эпоху ругательствами. Шестидесятые уже не вернуть – как бы дико это ни звучало, но «мэнсониты» от этой эпохи неотделимы.

До ночи с 8 на 9 августа 1969 года в жизни двадцатишестилетней Шэрон Тейт все складывалось вполне удачно. Хорошенькая добродушная актриса, она вышла замуж за Романа Полански, блистательного и успешного кинорежиссера с непростой судьбой. Незадолго до этого муж купил ей в Англии белый «роллс-ройс», и в Лос-Анджелесе ее сейчас огорчало только одно: ее красный «феррари» отдали в ремонт. Шэрон была на последних неделях беременности, недавно они с Романом арендовали в Лос-Анджелесе дом. И не просто дом, а роскошный особняк в закрытом, обнесенном стеной поместье на склоне холма Бель-Эйр, с бассейном и гостевым домиком. До них в особняке жила актриса Кэндис Берген вместе с музыкальным и телевизионным продюсером Терри Мелчером, сыном Дорис Дэй[52].

Полански остался в Англии, где заканчивал сценарий, и, чтобы скрасить одиночество, Шэрон Тейт пригласила в гости троих друзей. Они тоже были «красивыми людьми» того типа, который сегодня олицетворяет Пэрис Хилтон: двадцатипятилетняя Эбигейл Фолджер, наследница многомиллионной кофейной империи; тридцатидвухлетний Войцех Фриковски из Польши, любовник Эбигейл и друг Полански; а также бывший бойфренд Тейт – тридцатипятилетний Джей Себринг, успешный парикмахер-стилист, работавший в шоу-бизнесе.

Скучающие богачи, в целом они были приличными людьми. Тем вечером долго не засиживались и уже укладывались спать, когда – как напишут об этом позже – обезумевшая, улюлюкающая, одурманенная наркотиками орда хиппи, жаждущих крови, перелезла через стену поместья и всех их перерезала.

Было около половины первого ночи. Входные двери заперли, но оставили открытым окно в детской, чтобы выветрился запах краски – в тот день комнату покрасили. Убийцы разрезали сетку на окне и забрались в дом – «ползучие твари», как они себя называли.

Из отчета, предоставленного властями в 1992 году для слушаний по условно-досрочному освобождению Мэнсона, известно следующее:

8 августа 1969 года, незадолго до полуночи, заключенный [Мэнсон] сообщил подельникам, что пора устроить встряску. Соучастницы преступления должны были сопровождать Чарльза «Текса» Уотсона и выполнить все указания заключенного. Сообщницами заключенного были Линда Касабиан, Сьюзен Аткинс и Патрисия Кренуинкел. Когда они уже сидели в машине, готовясь отправиться в дорогу, заключенный со словами: «Ну вы понимаете, девочки, что я имею в виду», – велел им оставить на месте какой-то знак. Его подельник Уотсон подъехал прямо к дому номер 10050 на Сьело-драйв и притормозил. У Линды Касабиан было с собой три ножа и пистолет. Уотсон припарковал автомобиль, залез на столб и перерезал телефонные провода рядом с домом.

Его сообщницы Аткинс и Кренуинкел оставались на заднем сиденье, а Линда Касабиан сидела спереди на пассажирском месте. Уотсон перекинул веревку и перелез на территорию поместья по адресу Сьело-драйв, 10050.

К воротам, выходящим на улицу, подъехал автомобиль, в котором находился Стивен Пэрент, потерпевший. Подойдя к нему, Уотсон наставил на него пистолет. Пэрент попросил: «Пожалуйста, не трогайте меня, я никому ничего не скажу». Уотсон выстрелил в Пэрента пять раз и выключил зажигание в его машине.

После чего все подельники направились к дому, и Уотсон разрезал сетку на окне. Линду Касабиан оставили караулить, а одна из женщин проникла в дом через открытое окно и впустила внутрь остальных.

В доме подельники без всяких оснований, без повода и логичных причин убили Эбигейл Энн Фолджер, нанеся ей в общей сложности двадцать восемь ножевых ранений. Войцех, жертва номер два, погиб от множественных ножевых ранений. У него также обнаружено огнестрельное ранение спины с левой стороны и травма головы, нанесенная тупым предметом. Погибшей Шэрон Тейт Полански было нанесено множество колотых ран. Погибший Джей Себринг умер от множества колотых ран.

На самом деле Джей Себринг получил семь ножевых ранений и одно пулевое; в Войцеха Фриковски выстрелили дважды и нанесли ему тринадцать ударов по голове и пятьдесят одно ножевое ранение; на теле Шэрон Тейт обнаружено шестнадцать ножевых ранений – ее нерожденный ребенок, разумеется, умер. Шэрон и Себринга, перед тем как убить, повесили за шею, перекинув веревку через балку в гостиной. На входной двери дома кровью Тейт было написано слово «свиньи».

Шэрон Тейт убила двадцатиоднолетняя Сьюзен Аткинс по прозвищу Сэди Мэй Глатц. Согласно ее показаниям, она держала голову Тейт в захвате, пока других жертв избивали и наносили им удары ножом. Потом подошла очередь Шэрон. Она умоляла Аткинс не убивать ее. «Она просила: „Пожалуйста, отпустите меня. Все, чего я хочу, – это родить ребенка“, – рассказывала на суде Аткинс. – Я посмотрела на нее и сказала: „Женщина, мне тебя не жалко“. Я понимала, что говорю это себе, а не ей».

В тюрьме, бахвалясь перед сокамерницей, Аткинс была более откровенной. По ее словам, она посмотрела Тейт в глаза и сказала: «Послушай, сука, мне пофиг, родишь ты или нет. Лучше приготовься. Ты сдохнешь, и мне на это наплевать».

А еще она признавалась сокамернице, что облизывала пальцы, красные от крови Шэрон Тейт: «Вау, вот это глюкануло! Я подумала: „Я узнала вкус смерти, а она отдала жизнь“. Ты когда-нибудь пробовала кровь? Она теплая, липкая и вкусная».

Обмакнув полотенце в кровь Тейт, Аткинс написала на входной двери «свиньи». Она говорила, что хотела вырезать ребенка из матки Шэрон и привезти его Чарли, но у них было мало времени. «Чтобы делать такое с людьми, сердце должно быть наполнено настоящей любовью, – объясняла Аткинс сокамернице. – Я любила ее, и, чтобы ее убить, мне пришлось убить часть себя».

Убийцы будут установлены далеко не сразу. Новость о кровавой бойне шокировала всех, и по району Бель-Эйр и Голливудских холмов поползли слухи, что это было ритуальное убийство или часть сатанинского обряда. Тот факт, что Полански недавно закончил работу над фильмом «Ребенок Розмари» (Rosemary’s Baby), затрагивающим тему сатанизма, только подливал масла в огонь.

На следующий день, 10 августа, около 22:30, в полицию поступил вызов из Лос-Фелиза, другого фешенебельного района Лос-Анджелеса к востоку от Голливуда, неподалеку от Гриффит-парка. Прибыв в дом Лено и Розмари Ла-Бьянка, состоятельных владельцев сети супермаркетов, полиция обнаружила тридцативосьмилетнюю Розмари у себя в спальне. Ей было нанесено сорок одно ножевое ранение в спину и ягодицы, вокруг шеи затянут шнур от лампы, а позвоночник перебит ударом ножа. Ее муж, сорокачетырехлетний Лено, был найден внизу в гостиной с двенадцатью ножевыми ранениями. Кроме того, на его теле насчитали четырнадцать ударов большой сервировочной вилкой, которая так и осталась торчать из его внушительного живота. Там же, на коже живота, было неряшливо вырезано слово «война». Его же кровью на стенах было написано «смерть свиньям» и «мятеж», а на дверце холодильника – «встряска».

Из материалов слушания по условно-досрочному освобождению Мэнсона:

10 августа 1969 года заключенный привез подельников к месту жительства жертв Лено и Розмари Ла-Бьянка. Заключенный вошел в дом Ла-Бьянка и, угрожая пистолетом, связал хозяев.

Он сказал, что это ограбление, и заверил их, что они не пострадают. Потом вернулся к автомобилю, в котором сидели его сообщники, и велел им войти в дом и убить хозяев. Но запретил сообщать жертвам, что они будут убиты.

Затем его сообщники Чарльз Уотсон, Патрисия Кренуинкел и Лесли Ван Хаутен направились в дом, а заключенный уехал с места преступления. Его подельники проникли внутрь и безжалостно убили Лено Ла-Бьянку, нанеся ему множественные ножевые ранения в шею и живот. Розмари Ла-Бьянка умерла от множественных ножевых ранений шеи и туловища.

С помощью разделочной вилки подельники вырезали слово «война» на животе Лено Ла-Бьянки. В обоих вышеописанных случаях на месте преступления для написания слов подельники использовали кровь своих жертв.

Заключенный, проходивший по делу № А-267861 и обвиненный в убийстве первой степени, был доставлен в учреждение 13 декабря 1971 года, где отбывал наказание по совокупности приговоров.

Убийства в доме Шэрон Тейт и семьи Ла-Бьянка были не единственными и не первыми.

В следующих преступлениях, которые заключенный совершил вместе с подельниками Босолеем, Аткинс, [Браннер] и Дэвисом, использовались пистолет, ножи и мечи. Заключенный велел сообщникам отправиться в дом жертвы Гари Аллена Хинмана и заставить его переписать на них часть своего имущества. Они последовали указаниям заключенного и 26 июля 1969 года связались с ним из дома Хинмана, после чего туда приехали заключенный вместе с Дэвисом. Заключенный ударил Хинмана мечом, отрубив часть правого уха и нанеся рваную рану с левой стороны лица от уха до рта. Затем заключенный и Дэвис покинули место преступления на машине Хинмана.

27 июля 1969 года после трех дней издевательств Хинман был убит ударом ножа в сердце, который нанес Босолей.

Когда 31 июля 1969 года Хинмана обнаружили в его доме в районе каньона Топанга, у него на теле выявили ножевое ранение в сердце, колотую рану в груди, резаные раны на макушке, за правым ухом и на лице с левой стороны, от уха через всю щеку.

Массмедиа на все лады смаковали тот факт, что среди сообщников Мэнсона в этих по-звериному жестоких преступлениях оказалось так много молодых женщин, не давало им покоя и поведение его последовательниц, которых ни в чем не обвиняли, но которые толпились у здания суда с песнями и лозунгами и устраивали демонстрации.

История Мэнсона совершенно нетипична для серийных убийц. Если не считать убийства наркоторговца в результате конфликта – убийства, в котором Мэнсона никогда не обвиняли, – физически он никого не убивал и даже ни разу не присутствовал на месте убийства в момент смерти жертв. Два эпизода можно условно отнести к массовым серийным убийствам – в домах Шэрон Тейт и Ла-Бьянки погибло по несколько человек. Некоторые члены «семьи», фактические соучастники серийных убийств, лично убивали только один раз, были и такие, кто ни в чем не участвовал, а просто присутствовал как сообщник. Еще больше путаницы вносил тот факт, что на месте преступления всегда находился Текс Уотсон, который все контролировал. В конечном счете вместе с Чарльзом Мэнсоном за убийства были осуждены три женщины, которые до сих пор отбывают наказание.[53]

Прежде чем перейти к историям этих женщин, сначала нужно рассказать, кто же такой Чарльз Мэнсон. Мужчина, за которым они безропотно следовали, приехал издалека и, прежде чем так громко заявить о себе, провел не один десяток лет за решеткой. Когда на суде Мэнсон говорил, что попал в тюрьму в восемь лет, а вышел в тридцать два года, он не сильно преувеличивал. Когда в марте 1967 года его в очередной раз выпустили на свободу, ему действительно было уже тридцать два, и к этому времени в различных исправительных заведениях и местах лишения свободы он провел в общей сложности семнадцать лет – больше половины своей жизни. В первый раз его арестовали за кражу в восемь лет, а в девять поместили в исправительный дом.

Однако дело не только в том, сколько лет он провел в тюрьме, но и в том, когда и за что его сажали. Чарли любил рассказывать, что в последний раз его приговорили к десяти годам за попытку украсть тридцать семь с половиной долларов. И это правда.

Он пытался украсть чек из почтового ящика, а кража почты считается тяжким федеральным преступлением. Приговор заменили условным сроком. Но через какое-то время он снова попался, условный приговор был автоматически отменен, и ему пришлось отсидеть семь лет. Как тут не вспомнить предупреждение: «Чарли всегда умел выворачивать правду и превращать ее в ложь».

Когда Чарли посадили в 1959 году, ему было двадцать четыре, а пост президента занимал Эйзенхауэр. Когда в 1967 году в возрасте тридцати двух лет Чарли вышел, Кеннеди был уже давно мертв. Что еще тут скажешь? Львиную долю 1960-х Мэнсон просидел в тюрьмах: между двадцатью и тридцатью годами он больше времени провел в заключении, чем на воле.

Но и в тюрьме он времени не терял – изучал методы сайентологии. Церковь саентологии заинтересовалась Мэнсоном после того, как он попал в выпуски новостей. Внутренний документ службы безопасности церкви, изъятый ФБР в ходе расследования, не связанного с делом Мэнсона, и обнародованный в соответствии с Законом о свободе информации, гласит:

(22 июня 1970 года)

Отчет о допросе Рауля Моралеса. Ответ на письмо: Чарльз Мэнсон.

Со слов Моралеса, в 1962 году он прибыл в тюрьму на острове Макнил, штат Вашингтон, и его поместили в одну камеру с Лафайеттом Раймером, вероятно прошедшим обучение как сайентологический консультант (одитор), по оценке Рауля – примерно первого уровня. Тогда Рауль и познакомился с саентологией. В то время Раймер проводил в тюрьме одитинг; в одной из камер, рассчитанной на десятерых, ему удалось собрать группу примерно из семи человек и посвятить их в сайентологию. Чарльз Мэнсон присоединился позже, стал обучаться, подчинялся всем ограничениям вместе с сокамерниками и прошел около ста пятидесяти часов одитинга с Раймером. Использовались такие техники, как КОО («контроль, общение, обладание»), техника помощи («кому вы оказали помощь, а кому нет») и другие дихотомические техники (в терминах Рауля: «чему вы можете противостоять, а чему предпочли бы не противостоять»), а также обладание (например: «чем вы можете обладать? Оглянитесь вокруг и найдите то, что может стать вашим. Оглянитесь вокруг и найдите то, к чему не хотите иметь отношения»). Раймер вел записи своих сеансов одитинга. Поначалу Мэнсон был полон энтузиазма, и после одитинга его совсем переклинило: какое-то время он не мог говорить ни о чем другом, кроме сайентологии, так что его начали избегать. Однако наступил момент, когда Мэнсон стал требовать, чтобы одитор оставил его в покое (по мнению Рауля, он слишком перенапрягся или что-то в этом роде). В конце концов он добился перевода в одиночную камеру – лишь бы избавиться от одитора. Персонал тюрьмы тоже заподозрил неладное, наблюдая за странным поведением группы, и разогнал ее. Рауль вышел на свободу в 1965 году.

Жена Раймера проходила обучение здесь, в лос-анджелесском филиале, в 1965–1966 годах. С Раймером она порвала все отношения. Рауль только вчера узнал, что один из его друзей, Марвин Уайт, впоследствии присылал Мэнсону книги (после того как их группу разогнали) о гипнозе и черной магии [241].

В судьбе Мэнсона происходят все более невероятные вещи. Отбывая срок в тюрьме на острове Макнил, он научился играть на гитаре, а учил его Элвин Карпис, по прозвищу Жуткий, один из немногих оставшихся в живых гангстеров классической эпохи – времен «врагов общества номер один», Бонни и Клайда, Джона Диллинджера и Пулеметчика Келли. Бывший член кровавой банды Ма Баркер, Карпис стал рекордсменом по самому длительному заключению на острове Алькатрас. В тюрьме он сидел с 1936 года, отбывая пожизненное наказание за ограбление банка и похищение людей; незадолго до этого его перевели на остров Макнил, где он и встретил Мэнсона. Карпис был плохим парнем, но талантливым гитаристом и научил напористого Мэнсона всему, что знал сам.

21 марта 1967 года в восемь пятнадцать утра Мэнсон покинул территорию исправительного учреждения на острове Терминал в Лонг-Бич. Можно снова завести пластинку о том, каким был мир в 1959 году, когда Чарли сел, и каким стал к 1967 году, когда он вышел, но об этом и так сказано достаточно.

Мэнсон уверял, что вообще не хотел выходить на свободу. В тюрьме его все устраивало. Освободившись, Чарли получил на руки тридцать пять долларов, ровно на два доллара и пятьдесят центов меньше той суммы, за которую его посадили семь лет назад. Его привезли в Лос-Анджелес, находившийся в двух шагах. С собой у него был только чемоданчик с одеждой, в которой его арестовали, с ним он три дня катался в автобусах. Там же в автобусах он и спал, пока водители не выталкивали его взашей. По его словам, это напоминало ему, как его выгнали из тюрьмы. Затем, вспомнив о знакомых в Сан-Франциско, Мэнсон направился на север.

Чарли совершил аварийную посадку в эпицентре американской контркультуры – в районе Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, в марте 1967 года, накануне «Лета любви», когда движение хиппи заявило о себе в полный голос. Это было время лозунгов «Власть цветов», «Любите, а не воюйте», «Включайся, настраивайся, выпадай», митингов за мир, сидячих демонстраций, раскрепощенных хиппи-тусовок, партизанского театра[54], коммун, подпольных газет, флюоресцентных плакатов, кислоты Оусли[55] и музыки, музыки, музыки. А Чарли еще даже не выкурил ни одного косяка – он был преданным поклонником «Джека Дэниэлса». Все, что произошло с Мэнсоном дальше, – сплошные легенды, сказки и досужие домыслы.

Существует две версии того, что именно произошло с Чарльзом Мэнсоном. Одна из них гласит, что, впервые приняв ЛСД на концерте группы Grateful Dead в танцевальном клубе «Авалон», он лег на пол посреди переполненного танцпола в позе эмбриона и пережил второе рождение, «усовершенствовав» музыку и заслужив аплодисменты своими лихорадочными вращениями, словно дервиш под кислотой [242].

По другой версии, с ЛСД Мэнсона познакомила молодая девушка по имени Нэнси Харт, мелкая мошенница, подделывавшая чеки, и будущая фолк-певица. Однажды весной, вспоминала Харт, посреди ночи, когда она спала в парке под грудой одеял, Чарли подошел к ней и попросил разрешения забраться к ней, потому что «от нее исходило невероятное тепло» [243].

«Великолепным любовником Чарли не был, но старательно играл его роль, – вспоминала Харт. – Он был великим аферистом, наверное, лучшим из тех, кого я знала или с кем пересекалась по делам. Он ходил со мной по всему Сан-Франциско вместе с нашими бумажками [обналиченными фальшивыми чеками] и рассказывал про всевозможные махинации, о которых слышал. Он знал столько всего, что от этого сносило крышу…

Мы много трахались, но рутина ему быстро надоела. Поэтому однажды, устав, он трахнул меня ручкой от метлы, а потом заставил, чтобы я проделала то же самое бутылкой из-под кока-колы, с обеих сторон. Сам он в это время дрочил, а я должна была рассказывать ему о своих ощущениях, о том, что якобы исходит от него, – что я чувствую рядом с ним. Под кислотой это было особенно часто: никакого физического контакта и расспросы о том, что со мной происходит».

В первый раз предлагая Чарли попробовать кислоту, Харт сказала ему: «Ты уже там, тебе это не нужно, это просто поможет направить поток». Они провели вместе всего несколько дней, а потом Нэнси Харт арестовали, а Мэнсон пошел своей дорогой.

«После кислоты я стал гораздо лучше понимать, что вообще происходит, – признавался Мэнсон. – Я был одним из них, был их частью. Мы все были частью друг друга».

ЛСД – диэтиламид d-лизергиновой кислоты. Впервые его синтезировали в Швейцарии в 1938 году, через четыре года после рождения Мэнсона. Тогда вещество не вызвало никакого интереса, его перестали изучать и надолго забыли. А 16 апреля 1943 года химик, открывший ЛСД, доктор Альберт Хофман, сотрудник фармацевтической компании «Сандоз» в Базеле, случайно принял небольшую дозу кислоты. В записной книжке Хофман позднее отметил:

В прошлую пятницу… мне пришлось среди дня прервать работу в лаборатории и уйти домой, так как меня охватило сильное чувство беспокойства, начала кружиться голова. Дома я лег и погрузился в довольно приятное бредовое состояние, которое отличалось крайне интенсивными фантазиями. Пребывая в полубессознательном состоянии с закрытыми глазами (дневной свет казался неприятно слепящим), я погрузился в поток необыкновенно реальных фантастических образов и сменяющихся как в калейдоскопе сочных красок. Через два часа это состояние прошло [244].

ЛСД относят к галлюциногенам – от латинского hallucinari (несбыточно мечтать) и греческого genesis (происхождение). Классифицируют его также как психоделик – от греческого psyche (душа) и delos (ясный, очевидный).

Психоделические вещества, которые помогают «увидеть душу», можно отыскать в естественной природе. До прихода европейцев мексиканские и центральноамериканские индейцы столетиями использовали их в мистических и религиозных целях. Психоделический эффект дают почки кактуса пейот, если их разжевывать. Из пейота получают мескалин, названный в честь племени мескалеро-апачей, которые первыми стали доставлять его из Техаса и Нью-Мексико на север. У мескалина меньше неприятных побочных эффектов, чем у пейота. Аналогичное психоделическое действие оказывает псилоцибин, содержащийся в некоторых видах грибов – так называемых «волшебных грибах». Коренные индейцы употребляли их во время религиозных ритуалов (а на северо-западе их до сих пор глотают адепты нью-эйджа).

Действие этих веществ с трудом поддается описанию. Во-первых, замедляется время. Одна минута тянется как десять, но человек не воспринимает происходящее в замедленном темпе. Меняется мышление, мозг воспринимает все иначе. Человек может видеть звуки, нюхать цвета, воспринимать запахи на слух и ощупывать вкусы. Может увидеть себя со стороны – по-новому заглянуть внутрь, объединить разные представления о себе, – если у него есть к этому предрасположенность,

Еще в XIX и начале XX века индейцы с помощью пейота лечили алкоголизм и облегчали постменопаузальную депрессию у женщин. В контакте с индейскими шаманами, расширяя сознание под действием пейота, многие женщины, утратившие способность к деторождению и переживавшие депрессию, обретали новый смысл жизни, получали надежду [245]. В отличие от антидепрессантов, которые симулируют «счастье» химическим способом, и оно улетучивается, как только действие препарата проходит, психоделики направляют естественные мыслительные процессы на поиски ментального озарения, которое, будучи пережито психикой, не исчезает еще долго после того, как заканчивается действие вещества. Утверждают, что эти вещества способны раскрывать новые возможности мышления – однажды усвоенные, они больше не забываются и уже не зависят от приема галлюциногенов. Неудивительно, что в 1950—1960-е некоторые психиатры увидели в ЛСД перспективное чудодейственное лекарство.

ЛСД примерно в сто раз сильнее пейота или мескалина. Это чрезвычайно сильный наркотик, который вызывает психоделический трип, длящийся до десяти и более часов. Медицинский ЛСД, который производила только компания «Сандоз», использовался неофициально в узком кругу сотрудников психиатрических клиник, их друзей и родственников на протяжении 1950-х и начала 1960-х. За пределами этого круга о кислоте никто не знал.

Между тем в 1960 году Тимоти Лири, преподававший в Гарварде, тестировал в Мексике псилоцибиновые грибы. «Это был классический визионерский трип, – рассказывал он, – я вернулся другим человеком. Вы уже никогда не будете прежними, после того как пережили эту вспышку и заглянули в ячеистый туннель времени. Вы никогда не будете прежними, если сдернули этот покров».

Потом Лири заинтересовался ЛСД и с 1963 года начал рассказывать о нем в прессе. К 1965 году, спасибо Лири, ЛСД уже считался дьявольским наркотиком, был запрещен и объявлен вне закона. «Сандоз» прекратил его производство, и тогда его изготовлением занялась целая армия маленьких подпольных лабораторий. К ЛСД мгновенно вспыхнул интерес.

В 1965 году на конференции по психиатрии, посвященной использованию психоделиков в терапевтических целях, о ЛСД и мескалине сообщалось следующее:

Они ослабляют защитные механизмы пациента, в результате чего могут всплывать подавленные воспоминания и конфликтный психический материал. Воспоминания о таких событиях становятся четче, а переживания интенсивнее.

В проявляющемся материале проще разобраться, потому что пациент видит конфликт в виде зрительных образов или ярких визуальных символов. Пациент принимает его, не подавляя, потому что отстраненное состояние сознания смягчает возникающее чувство вины.

Пациент сближается с терапевтом, и ему становится проще выражать свои иррациональные чувства.

Острота восприятия не нарушается, а понимание сохраняется и после того, как заканчивается действие наркотика.

Применяемые для квалифицированной лечебной помощи, галлюциногены, по-видимому, действительно вызывают вышеописанные эффекты, а также еще один, о котором редко упоминают. Это заметное повышение внушаемости пациента. Другими словами, снижение критического отношения пациента к своим переживаниям. Это бывает полезно, поскольку озарения принимаются безоговорочно и кажутся гораздо более значимыми, чем в отсутствие препаратов [246].

И вот Чарльз Мэнсон, тридцатидвухлетний изгой, который провел в местах лишения свободы семнадцать лет, помешанный на саентологии и получивший музыкальное крещение от Элвина «Жуткого» Карписа, теперь подсел на ЛСД. Это как Северная Корея с ядерной бомбой. Этот «садовник» во время великого «Лета любви» отирался среди детей цветов – прежде всего потерянных молодых женщин – занятых отчаянными поисками себя. А находили они Чарли, со всеми его тараканами и агрессией, а теперь еще и с кислотой в кармане.

Трудно сказать, когда Мэнсон превратился в длинноволосого нечесаного хиппи. 29 июля 1967 года он был арестован за мелкое правонарушение – «препятствовал работе полицейского». Это было в канун августа и апогея грандиозного хипповского «Лета любви» с его властью цветов. Но на фото, сделанном в тот день в полицейском участке, мы видим Мэнсона с вполне консервативной стрижкой. Волосы средней длины, вьются сверху и спереди в духе стиляг конца пятидесятых, но аккуратно подровнены парикмахером вокруг ушей и шеи.

Мэнсон трезво смотрел на вещи. Знал всему этому цену. Через тридцать лет, в 1997 году, он вспоминал:

Когда я освободился в последний раз, я уже понимал, что все одним миром мазаны. Но тогда я еще не убедился, что я ничуть не лучше, чем худшие из них, и ничем не хуже, чем лучшие из них. Хрен редьки не слаще, черт возьми, куда ни кинь – повсюду дерьмо, так почему не попытаться вырастить в нем цветы? Я много всякого в жизни повидал, и вот, когда я вышел и увидел этих детей шестидесятых, я понял: это то, что нужно. Но сам я не дитя шестидесятых, я родился в сороковые. Моим героем был Бинг Кросби, а не Элвис Пресли [247].

Под прицелом Чарли Мэнсона оказались юные впечатлительные дети цветов, в одиночку открывающие для себя поистине дивный новый мир – мир, которого у молодежи раньше никогда не было, особенно у девушек, живших под двойными запретами и скованных устаревшими социальными нормами, которые обесценивали юность, а еще больше – женщин. Чарли призывал сбрасывать эти оковы, и предложить что-то лучше никто не мог. История не знала ничего подобного эпохе шестидесятых, они дали фору даже двадцатым годам. Правила не работали, сравнивать в прошлом было не с чем. Все казалось возможным.

О тех временах Чарли говорил:

Я видел этих людей на улицах – и видел их, можно сказать, насквозь. Они были такие же, как я: выброшенные из жизни, как бумажные стаканчики, упаковки от гамбургеров, старое тряпье, вонючие прокладки «Котекс» и использованные презервативы. Мусор, плавающий вокруг, или дерьмо, прилипшее к стенкам унитаза и сливной трубы… Я собирал их – отвергнутых обществом, тех, кого вы считали отбросами, и помогал им выживать.

Я помогал им наполнять жизнь смыслом и использовать обстоятельства в свою пользу, поддерживая их существование.

Эд Сандерс, участник группы The Fugs, называл «Лето любви» в Хейт-Эшбери временем красоты и свободы, но отмечал и «обратную сторону: все это движение детей цветов было слишком беззащитно – оно напоминало долину тысяч пухлых белых кроликов, окруженных ранеными койотами».

Когда движение хиппи в Хейт-Эшбери оседлали разные байкеры и любители скорости и к началу туманной ненастной осени 1967 года оно приобрело отталкивающий сифилитический вид, Мэнсон со своими последователями перебрался в более теплые края – в Лос-Анджелес.

Весной 1967 года, за полгода до переезда, Мэнсон околачивался перед воротами Калифорнийского университета в Беркли, попрошайничая и играя на гитаре. Там он завел дружбу с маленьким пуделем, а затем переключился на его невзрачную хозяйку, рыжую девицу в очках – двадцатитрехлетнюю Мэри Терезу Браннер.

Мэри родилась 17 декабря 1943 года в городе О-Клэр, штат Висконсин, в семье Джона и Эвелин Браннер. Она была примерной католичкой, получила диплом историка в Висконсинском университете и незадолго до этого переехала в Калифорнию, где ей предложили работу в библиотеке Калифорнийского университета в Беркли.

Чарли покорил Мэри с первого взгляда, и, чувствуя, как щекочет ноздри хипповская свобода, охватившая кампус весной 67-го года, Мэри решила ей не сопротивляться. Она предложила харизматичному уличному музыканту пожить у нее, а ночевать на диване. Никакого секса – все начиналось сугубо платонически. Но потом Чарли стал водить к ней девиц и заниматься с ними сексом. Мэри к этому времени успела влюбиться, у нее возникли свои желания – и она уложила Чарли в постель. Это не помешало ему продолжать приводить домой девушек, сначала одну, потом двух, потом еще, так что мало-помалу их набралось восемнадцать. Именно с Мэри Браннер и началась «Семья». Сами они никогда не называли себя «Семьей Мэнсона» – это выдумки газетчиков, – а всегда только «Семьей».

Браннер стала матриархом «Семьи», в которой ее называли Мэриок, или Мать Мэри Мэнсон. Она родила от Мэнсона ребенка, Чарли сам принимал у нее роды, а сына назвал Майкл Пух Ху. Если не как соучастница, то как свидетельница, Мэри присутствовала в доме Хинмана все те три дня, пока его пытали, а потом убили ударом ножа в сердце.

В 1971 году, когда Мэнсона признали виновным в убийствах, совершенных в домах Тейт и Ла-Бьянки, бывшая библиотечная служащая оказалась соучастницей неожиданной перестрелки в оружейном магазине в Лос-Анджелесе на Хоторн-бульваре. Вместе с несколькими сообщниками она заставила служащих и посетителей магазина лечь на пол, пока они загружали в фургон сотни единиц мощного оружия. Вооружались они, чтобы реализовать план по освобождению Мэнсона из тюрьмы, для чего собирались угнать «Боинг-747» и убивать каждый час по одному пассажиру, пока Чарльза не выпустят на свободу. Но вместо того чтобы сразу скрыться, они начали спорить, стоит ли убить всех, кто находился в магазине. Тем временем полиция, получив сигнал тихой тревоги, окружила магазин. Завязалась перестрелка, которая продлилась десять минут, прежде чем грабители сдались.

Спустя какое-то время Браннер примкнула к Арийскому братству (AБ), крайне жестокой группировке белых расистов, состоящей в основном из заключенных. Когда Мэнсона посадили, еще несколько его последователей перешли в Арийское братство и сблизились с ядром его основателей. После 1970 года в составе братства образовалось нечто вроде фракции из бывших членов «Семьи» Мэнсона.

Браннер давала показания против всех, кто проходил по делу об убийстве Гари Хинмана, потом отсидела срок за ограбление оружейного магазина в Хоторне, пока ее родители растили маленького Пуха Ху. Выйдя на свободу, в скором времени она затерялась где-то на Среднем Западе, поднимая на ноги сына Чарльза Мэнсона, которому скоро должно исполниться сорок лет.[56]

Вскоре после знакомства с Чарли у Мэри Браннер появилась добровольная помощница – Линетт Элис Фромм, по прозвищу Пискля. Прилежная стройная юная девушка с веснушками, похожая на актрису Сисси Спейсек в фильме ужасов «Кэрри», она жила в Редондо-Бич и в семнадцать лет ушла из дома – деспотичный отец выставил ее за дверь.

Лин родилась 22 октября 1948 года в семье Хелен и Уильяма Фроммов. Ее отец, авиаинженер, работал в авиационной промышленности Лос-Анджелеса. У нее были младшие брат и сестра. Умная и способная девочка, в школе она училась в основном на пятерки и четверки. В старших классах стала редактором школьного выпускного альбома и «специалистом» по творчеству поэта Дилана Томаса. Но дома отец держал всех в ежовых рукавицах, особенно ее. По непонятным причинам, ее заставляли жить по очень жестким правилам и требовали, чтобы она ела отдельно от остальной семьи.

Лин несколько раз убегала из дома, но, помирившись с матерью и отцом-деспотом, снова возвращалась. К 1966 году она вовсю путешествовала автостопом по побережью Калифорнии, пила, принимала кислоту и занималась сексом, который ей не нравился. В 1967 году она вернулась домой и поступила в колледж Эль Камино, записавшись на курсы французского языка, театрального искусства, психологии и современного танца. Она планировала учиться максимально хорошо и на следующий год перевестись в Калифорнийский университет. Но вместо этого окончательно разругалась с ненормальным отцом. «Вышло все очень глупо: мы начали спорить из-за какого-то определения в словаре, – рассказывала она позднее. – Могло быть только два мнения – его и неправильное. Я сказала: „Да, но…“, а он ответил: „Или так, или никак“» [248].

Взяв с собой только школьные учебники, Лин ушла из дома. Идти ей было некуда. Она добралась автостопом до Венис-Бич. Выступая на слушаниях по делу Мэнсона, она рассказывала: «Я приехала в Венис, села на бордюр и расплакалась. Ко мне подошел мужчина и спросил: „Что, отец выгнал из дома?“ Это был Чарли».

Они пообщались всего несколько минут. Чарли говорил с ней как мудрый отец. «Чтобы выйти из комнаты, дверь не нужна, – сказал он ей. – Стоит перестать хотеть выбраться, и ты свободна». Круто, подумала Лин.

Чарли сказал ей, что едет на север, возвращается в Сан-Франциско. Она может поехать с ним, если хочет. Когда? Да прямо сейчас, ответил он. Лин отнеслась к этому с недоверием, на что Мэнсон сказал: «Я не могу принять решение за тебя», – и ушел. До начала первого семестра оставалось всего три недели. Но Лин, по ее словам, схватила книги и побежала за Чарли.

Лин присоединилась к Мэнсону и Мэри Браннер, которая к этому времени уже уволилась из библиотеки и потратила последнюю зарплату на то, чтобы они втроем переехали в округ Мендосино, к северу от Сан-Франциско. Они арендовали небольшой домик на берегу океана, и Чарли начал окутывать Мэри и Лин сексуальными чарами, стараясь сломать их табу на секс и в конце концов уложить их обеих в постель. Как вспоминала позднее Лин Фромм, после тех нелепых совокуплений, которые происходили у нее с неуклюжими парнями из старших классов, секс с Мэнсоном показался ей фантастическим. С его подачи она изучила собственный клитор – эту «крошечную, упругую, сверхчувствительную штучку». Он был первым любовником, который занимался с ней оральным сексом.

«Понимаешь, какая штука, если мужчина любит, он сделает так, чтобы женщина чувствовала себя прекраснейшим созданием на свете, – пояснял Мэнсон смышленой семнадцатилетней девушке. – А если женщина любит, она чувствует и принимает всю его любовь, и, сливаясь в едином порыве, они становятся одним целым».

Выступая на суде как свидетель, Лин защищала его: «Чарли был нам как отец – в том смысле, что он открывал нам глаза на разные вещи. Когда я, забившись куда-нибудь в угол, читала книгу, он проходил мимо и рассказывал, о чем эта книга… Он знал, о чем мы думаем… Он всегда излучал счастье, всегда. Иногда, когда он заходил в ванную, чтобы причесаться, целая толпа народа собиралась и просто смотрела на него – он даже это делал весело».

Лин не участвовала в убийствах 1969 года, но через шесть лет попыталась наверстать упущенное. В сентябре 1975-го в Сакраменто, вооружившись заряженным полуавтоматическим пистолетом 45-го калибра, она протиснулась к президенту Джеральду Форду и была уже в шаге от него, когда ее остановила служба безопасности. Ее тут же отдали под суд и в ноябре приговорили к пожизненному заключению за покушение на убийство президента США.

Пожизненный приговор Пискли – из той же серии, что и семилетнее заключение Мэнсона за кражу тридцати семи с половиной долларов. Мало кто верит, что Пискля на самом деле хотела застрелить Форда. По факту, хотя в магазине пистолета было четыре патрона, в патроннике не было ни одного, а значит, Лин могла сколько угодно нажимать на спусковой крючок, пистолет все равно не выстрелил бы. Чтобы произвести выстрел, ей нужно было отодвинуть затвор и дослать патрон в патронник. Лин умела обращаться с оружием, поэтому маловероятно, что она не знала, как правильно заряжать 45-й калибр. С другой стороны, находясь в состоянии стресса или под наркотиками, она могла просто забыть про пустой патронник – такое случается. Но если она не собиралась никому навредить, зачем тогда зарядила оружие? И все-таки многие считают, что Линетт Фромм должна была сесть максимум за вооруженное нападение. Но она до сих пор отбывает заключение. На момент написания этой главы ей уже почти шестьдесят лет.

На момент совершения убийств Сьюзен Аткинс, которую знали как Сэди Мэй Глатц, был двадцать один год. Из всех членов «Семьи» в жестокости она, пожалуй, зашла дальше всех. На Сьело-драйв она преследовала одну из сбежавших жертв и зарезала ее на лужайке возле дома, после чего вернулась в особняк и заколола Шэрон Тейт, бывшую на девятом месяце беременности.

Сьюзен Аткинс родилась в Сан-Гейбриеле, штат Калифорния, 7 мая 1948 года. У нее было два брата – старший и младший. Судя по всему, родители злоупотребляли алкоголем, поэтому однажды у них даже пытались отобрать детей. Набожный ребенок, Сьюзен пела в церковном хоре, участвовала в организации девочек-скаутов и довольно хорошо училась в младших классах.

Однако в семье она чувствовала себя изгоем, братьев родители любили явно больше: мать – младшего, а отец – старшего. Аткинс своих чувств не скрывала: «Мать я не любила. Она пыталась находить со мной общий язык, но я не хотела иметь с ней дело. Не любила я и отца. Я их обоих терпеть не могла. Мать я не любила, потому что она была алкоголичкой… Отец тоже был алкоголиком и избивал мать» [249].

В 1963 году, когда Сьюзен было пятнадцать, ее матери диагностировали рак в терминальной стадии. Вместе с церковным хором Сьюзен пела под окном спальни, где мать доживала последние дни. Однако когда матери не стало, как вспоминали родственники, «Сьюзен отнеслась к этому довольно безразлично».

После смерти матери все стало еще хуже. «Складывалось впечатление, что ей на все наплевать, – рассказывала ее подруга. – Например, когда умерла ее мать, это ее нисколько не опечалило. Не думаю, что Сьюзен вообще что-то волновало. С ней творилось что-то неладное».

Когда Аткинс исполнилось восемнадцать лет, она ушла из дома – «буквально в тот же день», по ее словам. Она искала разные подработки, но не гнушалась и мелкого криминала. За угон автомобиля ее арестовали и дали условный срок. Сьюзен водила компанию с вооруженными грабителями и была причастна к ряду мелких преступлений. В Сан-Франциско она работала танцовщицей топлес и арендовала социальное жилье. А еще увлекалась сатанизмом. Согласно заключению ее психиатрической экспертизы, зачитанному при оглашении приговора и занесенному в протокол, в 1966 году Аткинс:

…вступила в так называемый сатанинский период. Связавшись с сатанистом Антоном Лавеем[57], она участвовала в коммерческой постановке шабаша ведьм[58] и, как вспоминала позднее, в вечер премьеры приняла ЛСД. Ее роль сводилась к тому, чтобы лежать в гробу, а легла она в него, когда у нее уже начались галлюцинации. Потом она отказывалась вставать из гроба, в результате чего занавес дали на пятнадцать минут позже. Она уверяла, что чувствует себя живой посреди уродливого мертвого мира. После этого случая ее «сатанинский трип» продлился еще около восьми месяцев.

С Чарли Аткинс познакомилась летом 1967 года на какой-то вечеринке, ей тогда было девятнадцать. Она вспоминала, что Мэнсон пел, аккомпанируя себе на гитаре, и совершенно очаровал ее своим голосом и текстами:

Он допел песню, и я спросила, можно ли мне сыграть на его гитаре. Ни слова не говоря, он просто передал ее мне.

Я посмотрела на гитару, положила на нее ладонь и провела по струнам. Я знала всего один аккорд. И подумала: «Я совсем не умею играть».

Просто подумала, вслух ничего не сказала. Но он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Ты сможешь играть на этой гитаре, если захочешь».

Я смотрела на него, и мне сразу было ясно, кто он и зачем он здесь. И знаете, что я поняла? Он тут для того, чтобы показать, что он читает мои мысли. И никуда мне от этого не деться.

Вау. Никогда раньше со мной такого не случалось – это словами не передать. С тех пор я всегда была с ним [250].

Через несколько дней Мэнсон вернулся за Сьюзен Аткинс:

Он сказал, что хочет заняться со мной любовью. Ну, я тоже призналась, что мне этого хочется, и он попросил меня раздеться. Я без малейшего стеснения сняла одежду, но там случайно оказалось зеркало в полный рост, и я отвернулась от него, а Чарли сказал: «Обернись и посмотри на себя, с тобой все в порядке. Ты совершенна. Ты всегда была совершенной». Он говорил: «Ты родилась совершенной, и все, что происходило с тобой с тех пор, как ты была ребенком, вплоть до этого момента, было совершенно. Ты не делала ошибок. Единственная ошибка, которую ты совершила, состояла в том, что ты думала, что совершала ошибки. Это были не ошибки…»

Он спросил меня, занималась ли я когда-нибудь любовью со своим отцом. Я посмотрела на него, хихикнула и ответила: «Нет». Тогда он спросил: «А думала ты когда-нибудь о том, чтобы заняться с ним любовью?» «Да, у меня были мысли, что можно заняться любовью со своим отцом», – ответила я. А он на это сказал: «Хорошо, когда мы займемся любовью, представь себе, что я твой отец, нарисуй у себя в голове такую картину». И да, я так и сделала, и результат был потрясающий [251].

Псевдосаентолог Чарли Мэнсон полностью отымел душу и тело маленькой Сьюзи Аткинс.

Аткинс стала Секси Сэди Мэй Глатц. У нее был ребенок от одного из членов «Семьи», и роды у нее Мэнсон тоже принимал сам. Мальчика назвали Зо Зо Зе Зе Задфрак (или, по другим данным, если это кому-то интересно, Зезо Зеце Задфрак).

Убийства на Сьело-драйв были не первыми, в которых участвовала Сьюзен Аткинс. 26 июля 1969 года она стала соучастницей пыток и убийства тридцатидвухлетнего Гари Хинмана. Хинман работал над докторской диссертацией по социологии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и преподавал музыку. Он был членом буддийской секты «Нитирэн Сесю», владел несколькими автомобилями и домом на колесах «Фольксваген». В каньоне Топанга Хинмана хорошо знали, у него часто останавливались автостопщики и хиппи. Гостил у него в 1968 году и Мэнсон. Возможно, Хинман занимался изготовлением синтетического мескалина, но достоверно это не установлено.

Согласно показаниям свидетелей, в пятницу, 25 июля, Бобби Босолей, новый мужчина, влившийся в «семью», вместе с Мэри Браннер и Сьюзен Аткинс, вооружившись пистолетом и ножами, отправились к Хинману домой. Они требовали у него денег и документы о праве собственности на его автомобили. Хинман отказал, и тогда они втроем начали его избивать. Ничего не добившись, позвонили Мэнсону.

Мэнсон приехал, размахивая мечом и требуя, чтобы Хинман отдал ему деньги и автомобили. Тот снова отказался, и Чарли ударил его мечом, рассек ухо надвое и нанес глубокую рану в челюсть. После чего Хинман тут же передал ему ключи от своих машин, и Мэнсон уехал на одной из них, а девушкам велел зашить Хинману рану и попытаться все-таки вытянуть из него наличные.

Рану Аткинс и Браннер зашили зубной нитью, после чего возобновили пытки, которые растянулись на субботу и воскресенье. Спали они по очереди. К середине воскресенья добиться от Хинмана денег так и не удалось. Босолей снова позвонил Мэнсону, который, предположительно, сказал: «Ты знаешь, что делать», или «Ты знаешь, что делать. Убей его – он нам больше не нужен», или «Он слишком много знает».

Мэнсон категорически отрицал, что давал указания убить Хинмана:

Как показали свидетели телефонного разговора, единственное, что связывало меня с убийством Хинмана, это звонок Босолея, который спросил меня по телефону, что делать, и я сказал ему: «Ты знаешь, что делать». Я не говорил ему ничего типа [повышая голос]: «Ты знаешь, что делать». Я сказал: «Чувак, ты же мужик! Пора взрослеть, молодежь! Не спрашивай меня, что делать. Учись рассчитывать только на себя, брать на себя ответственность. Не спрашивай меня, что делать» [252].

Босолей нанес Хинману четыре удара ножом, выкрикивая при этом: «Общество в тебе не нуждается – ты свинья! Так будет лучше. Я твой брат». Одна из девушек дала истекающему кровью Хинману его четки, и он начал напевать мантру буддийской секты: «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё – Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё».

Вскоре Гари впал в беспамятство, но еще дышал. Тогда Сьюзен Аткинс и Мэри Браннер стали по очереди накрывать его лицо подушкой, пока он не задохнулся. А потом написали на стене его кровью: «Смерть поросятам», – и попытались инсценировать все так, будто это дело рук «Черных пантер». Они даже оставили на стене схематический отпечаток кошачьей лапы.[59] Из дома Хинмана они уехали на двух его машинах.

В перерыве между убийством Хинмана и убийствами в доме Шэрон Тейт Мэнсон отправился на север от Лос-Анджелеса. Свидетели видели, как он проезжал вдоль побережья в фургоне-магазине 1952 года выпуска с надписью «Хостес твинкиз»[60]. Подтвердили это и выписанные ему штрафы за нарушение ПДД.

Мэнсон ездил в институт Эсален в районе Биг-Сур. Эсален был (и остается) «центром личностного роста» и фешенебельным курортом для богатых клиентов из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Тут регулярно проводились семинары с участием приглашенных докладчиков по всем направлениям альтернативной философии, как восточной, так и западной. Тематика семинаров варьировалась от йоги до сатанизма. В институт Эсален часто наведывалась Эбигейл Фолджер.

Мэнсон вращался в высших кино- и музыкальных кругах Голливуда. Долгое время он был вхож в дом барабанщика группы The Beach Boys Денниса Уилсона. Еще в тюрьме Чарли познакомился с продюсером Филом Кауфманом, отбывавшим наказание за хранение марихуаны. Кауфман пообещал спродюсировать его альбом Lie («Ложь»), что и сделал уже в 1970 году, когда Мэнсон предстал перед судом. Несостоявшиеся сделки и упущенные возможности связывали Чарли Мэнсона со многими крупными игроками музыкальной и киноиндустрии. Шоу-бизнес постепенно избавлялся от «динозавров» – старых студийных магнатов, на первый план выходили интересы уличной молодежи. Перед таким парнем, как Мэнсон, открывалось множество дверей. (The Beach Boys даже записали песню Мэнсона «Перестать существовать» («Cease to Exist»), которая вышла на их альбоме 20/20 под названием «Never Learn Not to Love».)

В Эсалене Мэнсон бывал неоднократно, посещал семинары, принимал ванны, окунался в термальные источники и искал, кого еще взять под свое крыло. Однако последний его визит в Эсален прошел не очень удачно. По свидетельству Пола Уотсона, Мэнсон рассказывал ему, что ездил «в Эсален и играл на гитаре для немногочисленной избранной публики, но они не восприняли его музыку. Одни притворялись, что спят, другие говорили: „Для меня это слишком трудно“ или „Я к такому не готов“, третьи заявляли: „Я этого не понимаю“. А некоторые просто вставали и уходили» [253].

В Лос-Анджелес Мэнсон вернулся утром в пятницу, 8 августа 1969 года, в мрачном, подавленном настроении – после такого приема в Эсалене он чувствовал себя уязвленным и отвергнутым. Шэрон Тейт и ее друзьям оставалось жить чуть больше двенадцати часов.

Последние полгода Мэнсон с «Семьей» прожили в предвкушении апокалипсиса. Чарли предрекал скорую расовую войну, которая разразится между черными и белыми, и планировал спрятаться от нее в Долине Смерти. А чтобы добраться туда, купил пляжный багги. В последователях он планомерно разжигал ненависть и страх. Сторона обвинения на суде утверждала, что Мэнсон называл это «встряской» (Helter Skelter), вдохновившись одноименной песней «Битлз» из «Белого альбома». Все может быть.

А может, у Чарли просто размягчились мозги от наркотиков, от паранойи и всей этой голливудской хренотени – на его звонки не отвечали, все договоренности улетучивались как дым. Под настроение или под кайфом Мэнсону могло прийти в голову все, что угодно, и он тут же это выбалтывал, а на следующий день забывал. Однако, по словам Текса Уотсона, который был правой рукой Мэнсона, в тот день Чарли особо настаивал на том, чтобы они отправились в бывший дом продюсера Терри Мелчера на Сьело-драйв и убили всех, кого там застанут. Пусть, мол, Мелчер не расслабляется. Чарли пытался подписать с продюсером музыкальный контракт, но сделка сорвалась. Он знал, что Мелчер там больше не живет и теперь особняк занимает Шэрон Тейт. Он велел Сьюзен Аткинс и Патрисии Кренуинкел поехать вместе с Тексом и делать все, что тот скажет.

Когда Патрисия Кренуинкел познакомилась с Чарльзом Мэнсоном, ей было восемнадцать. Бывшая преподавательница пресвитерианской воскресной школы, она обожала читать Библию. Патрисия была откровенно некрасивой: мужеподобное лицо, повышенная волосатость тела и, как выяснилось позднее, когда она побрила голову, сильно оттопыренные уши. В «Семье» ее называли по-разному – Большая Пэтти, Кэти или Желтая.

Детство Кренуинкел прошло на Манхэттен-Бич в Лос-Анджелесе. Ее отец, Джо, был страховым агентом, а мать – домохозяйкой, активно участвовавшей в жизни церкви и местной общины. Успешно окончив старшую школу, Патрисия проучилась один семестр в иезуитском колледже Спринг-хилл в Мобиле, штат Алабама. Когда ее арестовали, родители в один голос описывали ее как прекрасного ребенка, абсолютно нормальную, счастливую, умную, прилежную, набожную, хорошо воспитанную девочку, которая любила семью, с удовольствием ходила в школу и участвовала в церковных мероприятиях, с которой никогда не было проблем. «Пэт увлекалась чтением Библии… Мы никогда не видели, чтобы она проявляла враждебность или агрессию… она никогда ни с кем не дралась… не мучила животных… не проявляла физическую агрессию… вспыльчивость ей была несвойственна… Просыпаясь утром первой, она оставалась в своей кроватке, рисовала или играла со всякими безделушками… играла сама, никого не беспокоила. Не плакала, чтобы ее забрали из кроватки или развлекали ее… У меня с ней никогда не было проблем… Она никогда не проявляла неуважения… Это был образцовый ребенок… Никаких проблем с полицией… Ни одного штрафа за нарушение правил на дороге» [254].

Аж мурашки по коже!

Оказавшись на Сьело-драйв, бывшая учительница воскресной школы вытолкала Эбигейл Фолджер на лужайку перед домом и, пока жертва скулила: «Перестань, я уже умираю», – нанесла ей двадцать восемь ножевых ударов. На следующую ночь, ворвавшись в дом Ла-Бьянки, она с такой силой пырнула ножом Розмари, что перебила ей позвоночник. А затем воткнула сервировочную вилку в живот Лено Ла-Бьянки, щелкала по ней и смотрела, как вилка качается.

Из ее разговоров с тюремными психиатрами вырисовывалась далеко не такая радужная картина детства, какую рисовали ее родители. По словам Патрисии, она всегда чувствовала себя никому не нужной и нелюбимой, считала себя уродливой и волосатой (хотя можно, конечно, возразить, что она и была такой). Ей казалось, что она толстая, и в четырнадцать лет она села на строгую диету. Патрисия уверяла, что родители полностью ее контролировали, загоняя вглубь ее «плохое» отталкивающее «я» и приучая напускать на себя благочестивый и послушный вид. Необходимость подавлять свое истинное «я» приводила ее в ярость, которую тоже нужно было обуздывать и скрывать.

Когда Патрисии было тринадцать, родители развелись, но при этом были уверены, что «детей это никак не коснулось. Все происходило очень спокойно – это касалось только нас двоих, на детях это никак не отразилось, и они не пострадали». Им просто хотелось так думать.

С Мэнсоном и Мэри Браннер ее познакомила сводная сестра, героиновая наркоманка, с которой Патрисия жила в одной квартире. (Тоже продукт идеального детства, по версии родителей, под одной крышей с которыми она росла. Сестра впоследствии умерла от передозировки.)

Как вспоминала Кренуинкел, когда она познакомилась с Мэнсоном, он заверил ее, что все будет хорошо. И помог высвободить ее тайное «я». Мэнсон был первым мужчиной, с которым она, вся такая волосатая и «плохая», занималась любовью при включенном свете. «После первой ночи с ним я плакала, положив голову ему на колени, – рассказывала Патрисия. – Он был словно отец. Все было так невинно, так хорошо… Я сказала, что теперь пойду за ним куда угодно». И она сдержала слово.

Едва Линда Касабиан попала в «Семью», ее отправили вместе с Уотсоном, Аткинс и Кренуинкел в дом Шэрон Тейт. Просто ни у кого, кроме нее, не было действительных водительских прав. Линда родилась 21 июня 1949 года в Биддефорде, штат Мэн. Когда она была совсем маленькой, родители развелись, но потом снова поженились. Детство ее прошло в Милфорде, штат Нью-Гэмпшир.

«Мать и отец часто ссорились, – вспоминала Касабиан. – Мое первое воспоминание детства: я сижу на диване и плачу… Отец ушел от нас окончательно, когда мы переехали в Нью-Гэмпшир. Мать очень хотела, чтобы, прежде чем нас бросить, он купил мне туфли, однако он отказался. Но перед уходом сунул мне в руку несколько пенни».

Она помнила, как потом отец подъезжал к дому, чтобы повидаться с ней. И в машине у него каждый раз сидела другая женщина. Линда инстинктивно ее ненавидела.

«У нас с мамой были хорошие отношения… Она причесывала мои вьющиеся кудряшки, одевала на меня сарафанчик, водила за собой повсюду и всем показывала. Отец все норовил стукнуть ее по спине, когда она наклонялась над стиральной машиной… Но отчим был еще хуже. Его звали Берд, у него были свои дети, и он постоянно твердил матери, что его дети намного лучше. Однажды я стала кричать на него, спрашивая: „Ты ведь меня ненавидишь?“ Он ответил: „Да, я тебя ненавижу“. И это меня убило. Просто убило».

В младших классах Линда была чирлидером, успешно занималась спортом. А потом, как она вспоминает, словно что-то перещелкнуло. Нечто похожее произошло в свое время и с Эйлин Уорнос.

Мы часто ходили на речку, раздевались. Все вместе, мальчики и девочки, мы валялись на песке, кормили уток и играли в мяч. И был там один мальчик, его звали Ларри, такой пучеглазый, я ему нравилась, и, кажется, он мне тоже нравился. Но мы запрещали ему ходить с нами на речку, и он был в бешенстве из-за этого. А однажды он подошел к нашей учительнице, и с того дня начались проблемы. Одна знакомая девочка назвала меня грязной маленькой оторвой. Но мальчикам я нравилась. Наверное, потому, что они считали меня оторвой [255].

В шестнадцать лет Линда бросила школу и выскочила замуж, но вскоре развелась. Потом познакомилась с хиппи Робертом Касабианом, который стал ее вторым мужем. Они путешествовали по стране, останавливаясь в разных коммунах. В марте 1968 года у Линды родилась девочка, ее назвали Таней. Около года они прожили в каньоне Топанга вместе с Чарльзом Мелтоном, знакомым с некоторыми членами «Семьи» Мэнсона. Однажды в 1969 году, когда их отношения с Робертом уже начали портиться, Линда приехала в гости к друзьям на ранчо Спана, где как раз проживала «Семья». Проведя один день с Мэнсоном, Линда вернулась в каньон Топанга, сложила свои вещи и, украв у Мелтона пять тысяч долларов, ушла от Роберта, решив присоединиться к «Семье».

В момент совершения убийств она находилась на улице – ее оставили караулить возле дома. Впоследствии она дала показания против всех подельников в обмен на неприкосновенность. После освобождения Линда помирилась с Робертом Касабианом и переехала в Нью-Гэмпшир, где у них родился второй ребенок.

В интервью 1971 года она называла себя фанатичной христианкой. «Свобода – это союз с этим мужчиной», – сказала она репортеру, указывая на изображение Иисуса над матрасом, который служил ей кроватью.

В 1996 году полиция нагрянула к Линде с рейдом, в рамках которого были изъяты оружие и наркотики. Линду и одну из ее дочерей арестовали. Дочь, прозванная Опасной Леди, была обвинена в хранении кокаина и приговорена к году тюрьмы. У Линды Касабиан нашли метамфетамин, но она избежала заключения, так как согласилась пройти курс реабилитации [256].

Перед тем как отправиться на Сьело-драйв, члены «Семьи» получили от Мэнсона указание оставить на стенах дома какую-нибудь «зловещую» надпись. В пятницу вечером, после того как Текс и Аткинс закинулись спидами (Чарли об этом не знал – он презирал амфетамины), а Касабиан и Кренуинкел обдолбались бог знает чем, они сели в «форд» 1959 года выпуска и помчались через долину Сан-Фернандо, объезжая Голливудские холмы. Поездка по высоким холмам ночью – волшебное зрелище. С высоты малонаселенных темных склонов бесконечные огни Лос-Анджелеса заливают долину внизу до самого горизонта, куда ни глянь, как огромное мерцающее электрическое море. Въехав на гребень холма, они пересекли Малхолланд-драйв и стали спускаться по другую сторону, двигаясь вдоль северной части бульвара Беверли-Глен. В районе Бель-Эйр свернули на восток, нырнув в переплетение улочек, обвивших склоны холма, недалеко от бульвара Сансет. Машину припарковали ниже по склону и пешком поднялись к воротам особняка на Сьело-драйв, взяв с собой сменную одежду, веревку, ножи и пистолет. Одеты все были в черное – Чарли заставил их купить такую одежду, идеально подходившую для «ползучих тварей», как они себя называли, которым предстояло проникать в чужие жилища под покровом ночи, не привлекая к себе внимания.

Касабиан плохо понимала, что происходило в доме, пока она караулила на улице, спрятавшись в кустах. До нее долетали крики и звуки потасовки. В какой-то момент она увидела, как из дома, истошно крича и истекая кровью, выскочил Войцех Фриковски. За ним гнались Сьюзен Аткинс и Текс, размахивая ножами и нанося ему удары. Вцепившись в садовый фонарный столб, Фриковски пытался устоять на ногах, словно раненый зверь, окруженный стаей, готовой его разорвать. В конце концов он рухнул на траву – с двумя огнестрельными ранами, пятьдесят одним ножевым ранением и тринадцатью травмами головы, нанесенными тупым предметом.

Когда Касабиан увидела, как из особняка выбегает Эбигейл Фолджер в белой прозрачной ночной рубашке, облепившей тело и залитой чем-то красным, а за ней с ножом несется Кренуинкел и зверски добивает ее на траве, Линда поняла, что с нее хватит. Она побежала к воротам поместья, спустилась по Сьело-драйв и села в машину. Через десять минут она увидела, как вниз по дороге, словно зомби, бредут Текс, Аткинс и Кренуинкел в насквозь промокшей темной одежде, а их лица и руки забрызганы кровью.

Следующей ночью Чарли, Текс и Кренуинкел отправились в дом к Лено и Розмари Ла-Бьянка. С ними поехала девятнадцатилетняя Лесли Ван Хаутен, тоже член «Семьи». Еще один «идеальный» ребенок из пресвитерианской семьи, в детстве Лесли была «синей птицей», «хранительницей костра»[61] и членом религиозной женской организации «Дочери Иова». У нее был старший брат. Когда ей исполнилось семь, родители усыновили двух корейских сирот.

И, опять-таки, хотя семья считалась религиозной и со стороны казалась идеальной, на самом деле отец Лесли злоупотреблял алкоголем. Брак трещал по швам. Лесли было четырнадцать, когда родители развелись.

Училась Лесли хорошо, в школе всегда была на виду. В выпускном классе ее избрали королевой выпускного бала. Но она вела двойную жизнь. Курила марихуану, что в те времена дети из семей среднего класса позволяли себе нечасто. Забеременела и сделала аборт.

Ван Хаутен окончила бизнес-школу, но поисками работы себя не утруждала. Ее занесло в Сан-Франциско, где она закрутила роман с красавчиком Бобби Босолеем, которого андеграундный режиссер Кеннет Энгер снял в фильме «Восхождение Люцифера» (Lucifer Rising). Босолей общался с Мэнсоном и постепенно сближался с «Семьей». Когда Чарли окончательно принял его под свое крыло, он привел с собой и Лесли Ван Хаутен.

Лесли казалось, что Мэнсон ее игнорирует, он даже не придумал ей прозвище, как другим девушкам. Более того, он решил, что она будет спать с Уотсоном, и это ее еще больше расстроило. Когда она услышала, как девушки, вернувшись со Сьело-драйв, рассказывают о совершенных ими убийствах, она решила, что при первой же возможности тоже должна пойти с ними и доказать Мэнсону свою преданность. Уже на следующий вечер ей выпал такой шанс.

Сначала Мэнсон сам проник в дом Ла-Бьянки и, угрожая оружием, сломил сопротивление Розмари и Лено и связал их. После чего ушел, отдав их на милость Чарльза Уотсона, Патрисии Кренуинкел и Лесли Ван Хаутен, которые первым делом расправились с Лено, а затем накинули на шею Розмари электрический провод. Уотсон и Кренуинкел нанесли ей множество ножевых ранений, после чего Ван Хаутен закрыла ей лицо подушкой и навалилась сверху, прижимая к полу. Лесли помогала избавляться от улик в доме и наносить на стены и холодильник «зловещие» надписи. И Чарли наконец-то дал ей уменьшительное имя – Лулу.

Их судили всех вместе – Мэнсона, Кренуинкел, Ван Хаутен и Аткинс, и всех приговорили к смертной казни. Но вскоре смягчили приговоры: в 1970 году применение смертной казни было временно приостановлено. При желании в интернете можно найти полные стенограммы слушаний каждой из трех осужденных по условно-досрочному освобождению. Аткинс уверяет, что стала истовой христианкой, ее подельницы свои чувства к Иисусу описывают скромнее. Но все они раскаиваются, хнык-хнык. Все ждут своих энных слушаний по УДО, которые состоятся в 2006 и 2007 годах. Маловероятно, что их выпустят на свободу.[62]

А вот Мэнсон все никак не успокоится. Одно время он поддерживал веб-сайт ATWA.com[63], который в конце концов закрыли. Согласно информации в базе данных WHOIS, сайт был «заблокирован», но выставлен на продажу. А что в наше время не продается? Теперь его сайтом управляют другие люди под другими веб-адресами, используя архивные страницы прежнего сайта.

От людей, которые его окружали, Чарльз Мэнсон требовал абсолютного послушания. Его слова не подвергались сомнению. На первый взгляд может показаться, что подчинять остальных ему помогали наркотики, особенно ЛСД. Но это не так. Дело было скорее в сексе. Как утверждает доктор Дэвид Смит, работавший в медицинской клинике в Хейт-Эшбери и знакомый с окружением Мэнсона: «У каждой девушки, входившей в „Семью“ Чарли, был за плечами свой багаж буржуазной морали. Первое, что Чарли делал, – показывал им, что эта мораль устарела. [Через секс] он ослаблял власть тех установок, которые обычно управляют нашей жизнью» [257]. Девушки Мэнсона становились его последовательницами не вопреки принадлежности к среднему классу и образованию, а благодаря этому.

Мужскую часть «Семьи» Мэнсон контролировал через девушек. Им нередко приходилось заманивать мужчин, знакомя их с Чарли, после чего только он мог решать, будут ли девушки заниматься с мужчинами сексом или нет. Парней он тоже использовал для соблазнения новых девушек – понимал, что в силу возраста некоторых молоденьких девочек он отпугивает.

Мэнсон не возражал и против применения физической силы по отношению к девушкам, проявлявшим непослушание. Особенно доставалось от него тринадцатилетней Дайан Лейк по прозвищу Змея, которое она получила за характерные движения во время секса. Ее родители, с концами ушедшие в хиппизм и жившие в разных коммунах, не возражали против того, чтобы она стала частью «Семьи». Есть свидетели, видевшие, как однажды Мэнсон бил Дайан ножкой стула, а в другой раз электрическим шнуром. (Когда Мэнсона отправили за решетку, Змею усыновил окружной прокурор, она вернулась в школу; сейчас она занимает пост вице-президента банка. Не уверен, что это такой уж счастливый конец.)

Устраивал Мэнсон и сеансы группового секса. «Все делалось по указанию Чарли», – рассказывали свидетели. Вся «Семья» выстраивалась паровозиком за Мэнсоном, и они танцевали, повторяя его движения и сбрасывая с себя одежду. Мэнсон щедро раздавал всем ЛСД и пейот, и начиналась «семейная» групповуха под его четким руководством. «Он умел организовать все красиво, словно создавал некую скульптурную группу, только вместо глины использовал живые тела».

С помощью секса Мэнсон срывал внутренние тормоза. На глазах у всех он изнасиловал тринадцатилетнюю Дайан Лейк и сделал фелляцию парню, чтобы показать, что у него самого никаких тормозов нет.

Но не только в этом было дело. Иногда важно само время. Сегодня Чарли Мэнсон, пытавшийся вести свою игру, вызывает в лучшем случае смех или пожимание плечами. Но шестидесятые были совершенно особой эпохой: целое поколение детей, выросших на комедийном ситкоме «Оставь это Биверу» (Leave It to Beaver[64]), разом потеряло невинность, когда выяснилось, что вчерашние дети не только употребляют кислоту, курят травку и занимаются сексом, но и погибают во Вьетнаме, гибнут в борьбе за гражданские права во время акций протеста в кампусах, а обрабатывают их дубинками и убивают те самые взрослые, которые так любили смотреть «Отец лучше знает» (Father Knows Best[65]). В отличие от «потерянного поколения», вернувшегося с Первой мировой войны и причастного к бунтарству двадцатых годов, дети шестидесятых, как правило, никуда не уезжали – свои травмы они получали не на поле боя, а в уединенных домах в тихих пригородах, и травмированными вырастали не только парни, но и девушки. Лицемерие насквозь пронизывало эпоху. В Мэнсоне молодежь видела своего Спасителя, свою версию Христа. Это было нечто абсолютно новое. Неслучайно многие женщины, последовавшие за Мэнсоном, выросли в религиозных семьях. Поиск новой духовности – в характере Калифорнии, и Мэнсону удалось оказаться в эпицентре этих поисков.

На оглашении приговора Чарльз Мэнсон сказал:

Вы едите мясо, уничтожаете то, что намного лучше вас, и при этом считаете себя вправе жаловаться, какие плохие у вас дети, и даже называть их убийцами. Но это вы делаете своих детей такими. Я всего лишь ваше отражение… Дети, которые берут ножи и идут к вам, – это ваши дети. Вы их этому научили. Я их не учил. Я просто пытался помочь им выстоять [258].

Наверное, единственный случай, когда Чарли не извратил правду, превратив ее в ложь.

Валентину Майклу Браннеру сорок лет исполнилось весной 2008 года.

Антон Шандор Лавей основал в Сан-Франциско первую Церковь Сатаны – псевдосатанинский культ для мудаков с толстыми кошельками и крошечным мозгом. (Прим. авт.)

На самом деле между сатанизмом и черной магией нет никакой связи. Либо психиатр по ошибке связал эти два явления, либо сами организаторы постановки называли свое сценическое действо шабашем ведьм. (Прим. авт.)

Это была очень глупая идея, потому что организация «Черные пантеры» если и совершала какие-то политические убийства, то не писала никаких лозунгов кровью жертв и не оставляла на месте преступления кровавые кошачьи следы. (Прим. авт.)

Американская актриса и певица, звезда первой величины в 1950—1960-е.

Из трех осужденных женщин – Сьюзен Аткинс, Патрисии Кренуинкел и Лесли Ван Хаутен – до сих пор наказание отбывают только две последние. Аткинс умерла в тюрьме в 2009 году в возрасте шестидесяти одного года.

Партизанский театр – форма политического протеста в виде внезапных выступлений в общественных местах для случайных, неподготовленных зрителей. Термин появился в 1965 году, а само явление родилось в начале 1960-х, во время войны во Вьетнаме и социальных протестов, с целью информировать людей о социально-политических проблемах.

Стэнли Оусли – американский звукоинженер и подпольный химик, который первым стал производить ЛСД в промышленных масштабах. В 1965–1967 годах он изготовил около пятисот граммов ЛСД – это примерно пять миллионов доз.

Твинки (англ. Twinkies) – популярнейший американский снек (бисквит с кремовым наполнителем), который производился компанией «Хостес брендз» (Hostess Brands).

Оригинальное название – Camp Fire Girls of America (англ.), организация для девочек, ставящая своей целью воспитывать патриотизм, хозяйственность и прививать здоровый образ жизни. «Хранительниц костра» делят на несколько возрастных групп, самых маленьких – от семи до десяти лет – называют «синими птицами».

После смерти Сьюзен Аткинс в 2009 году, Кренуинкел и Ван Хаутен раз в пять лет подавали прошение об условно-досрочном освобождении и неизменно получали отказы, так как они «представляют серьезную угрозу общественной безопасности». Лесли Ван Хаутен в последний раз отказали в марте 2022-го, Патрисии Кренуинкел – в октябре 2022 года.

ATWA – акроним от Air, Trees, Water, Animals («Воздух, деревья, вода, животные») или All The Way Alive («Всегда живые»). Так называлась созданная Мэнсоном организация, которая претендовала на установление единого мирового порядка, основанного на идее взаимосвязи всего живого на Земле.

Американский телевизионный ситком, выходивший в 1957–1963 годах, о приключениях мальчика Теодора Бивера в школе, дома и во дворе. Теодор часто попадает в неприятности, а родители проводят с ним воспитательные беседы и объясняют, почему он неправильно поступил.

Американская телерадиокомедия, выходившая на радио в 1949–1954 годах, а в телеверсии – с 1954 по 1960 год. В центре сюжета – жизнь страхового агента и его семьи, принадлежащей к среднему классу.

Therapia sterilisans magna (лат.), или большая стерилизующая терапия по Эрлиху, – лечение инфекционного заболевания путем введения больших доз специального препарата для уничтожения инфекционного агента в организме без причинения серьезного вреда больному. (Прим. авт.)

Если выйти за рамки этой книги и шире посмотреть на проблему женщин – серийных убийц в нацистской Германии, то нельзя обойти вниманием сотни врачей и медсестер, причастных к убийству не менее ста пятидесяти тысяч умственно и физически неполноценных немецких детей в рамках медицинской кампании по уничтожению неугодных, замаскированной под эвтаназию. (Прим. авт.)

F означает фашизм.

«Нацисты-серфингисты должны умереть» (англ. Surf Nazis Must Die) – американский боевик Питера Джорджа, в котором, по сюжету, в разрушенной землетрясением Калифорнии устанавливает свои порядки группировка неонацистов-серфингистов.

SS – Schutzstaffel (нем.) – «отряды охраны», нацистские военизированные формирования немецких фанатиков, которые носили черную форму с изображением черепа и костей на фуражках и, среди прочего, служили в Третьем рейхе охранниками концентрационных лагерей. (Прим. авт.)

Exploitation films (англ.) – фильмы разных жанров, разрабатывающие какую-нибудь популярную тему, обычно связанную с сексом и насилием, с целью быстрого заработка.

Чарльз Мэнсон умер в тюрьме 19 ноября 2017 года от остановки сердца, вызванной дыхательной недостаточностью.

Исправительное учреждение в штате Небраска, оказывающее помощь подросткам всех возрастов, нарушившим закон, подвергшимся насилию, оказавшимся в сложной или опасной жизненной ситуации.

Имеется в виду Альтамонтский рок-фестиваль, состоявшийся 6 декабря 1969 года в Калифорнии. Он собрал ведущих блюз- и рок-звезд того времени и около трехсот тысяч зрителей, но омрачился обилием наркотиков и вспышками насилия, вплоть до убийства. Три человека погибли в результате несчастных случаев, многие получили ранения или подверглись интоксикации и были госпитализированы.