Закат горит рыжим и багровым. Он сжигает все на своем пути, и Мэри вглядывается в это пламя. Кажется, что солнце, покидающее Рурк до утра, обугливает землю, заставляя ее пахнуть паленой кожей.

Нет, этот запах доносится из Крематория.

Закат гаснет, превращаясь в охряные всполохи на небе, скоро и они исчезнут. А Мэри одевается, размышляя о том, что ее глаза скоро станут бесполезными, и выходит из дома.

Быть бесполезной. Она долгое время считала себя именно такой, пока не стала частью Призрачных Теней.

Но, как выяснилось, она не избежала своей участи. Просто оттянула неизбежное.

Мэри идет по тихим улицам Обители, вслушиваясь в молчание теней, прячущихся в темноте. Она бесполезна сейчас, когда остальные работают в Верхнем Городе. Да, именно ее дар рисующей позволил им ухватиться за эту ниточку. Но Мэри все равно чувствует себя бесполезной.

А еще – ее одолевает стыд. Капитан не стал сердиться и выговаривать, но Мэри все равно стыдно от того, что она не смогла привести к нему мальчишку-крысиного короля.

Совершенно очевидно, что этот несчастный подросток, найденный Мэри горько плачущим посреди кладбища, не мог убить Йеша Горса.

Его убил кто-то другой. И возможно, сегодня остальные Тени найдут убийцу.

Возможно, когда Мэри ослепнет – она не перестанет быть полезной. Ведь для того, чтобы рисовать мыслью, не нужны глаза и руки.

Мэри чувствует уколы зависти. Она сама настояла на том, чтобы в этот раз Капитана сопровождала именно Кира. И Мэри понимает, что это решение было правильным.

Но подлые мысли все равно вертятся. Мэри трясет головой, пытаясь избавиться от них, но у нее не очень получается.

Она сама это спровоцировала. Она сама это предложила. Она все сделала правильно.

Границей Обители и Горшечного Квартала является улица Черных Листьев. Мэри всегда было интересно, почему ее назвали именно так. Улица – и есть граница, и если смотреть на Рурк с высоты птичьего полета, то можно увидеть, как улица буквально вытекает из реки Смоли и впадает в Спираль, разделяя между собой Обитель и Горшечный Квартал.

На улице Черных Листьев никогда не бывает темно. Здесь почти нет жилых домов, лишь лавки ремесленников и торговые ряды.

Здесь шумно даже ночью, и Мэри приходит в голову, что она слышит по ночам не гул Термитника, а этот гул? Гул улицы Черных Листьев?

Она намного ближе Термитника, и это больше похоже на правду.

Денег очень мало: Мэри все же надеется немного заработать на грядущей ярмарке, но их хватает на то, чтобы купить четыре новеньких рулона полотна, на котором Мэри обычно рисует, пузырек душистой воды и кусок ароматного мыла.

Это все влияние Киры.

Кира живет в Угольных Доках, самом грязном районе Рурка. Но при этом именно она заставляет Мэри и всех остальных стремиться к красоте. Именно она приучила Мэри к долгим вечерам, наполненным заботой о себе. Именно она рисует на лице Мэри, когда сама Мэри рисует.

Именно воспоминание о томной, наполненной чисто женской энергией, не расстающейся с курительным мундштуком, Кире заставляет Мэри передернуть плечами, остановившись у прилавка с табаком.

В воздухе пахнет глиной, несвежим мясом, разочарованием и тревогой. Запах тревоги приносит западный ветер, вместе с запахом гари Крематория.

Что-то не так. Слишком темно.

Слишком тревожно.

Мэри несколько раз быстро моргает, фокусируя зрение, и огни масляных фонарей и многочисленных свечей, расставленных на прилавках, вновь заполняют улицу Черных Листьев.

Но в этот раз испугаться Мэри не успевает.

В воздухе пахнет тревогой, яростью и ужасом.

Это тревога Капитана, ярость Джека и ужас Киры. Они совсем недалеко от Мэри, кажется, они сейчас придут в ее жилище. Странно, но Мэри совсем не чувствует Томаса…

Она надеялась прогулять по улице Черных Листьев до утра.

Но, кажется, этой надежде не суждено сбыться. Как и надежде, что прошлая вспышка тьмы в ее глазах, была всего лишь наваждением.

Она слепнет.

И до рокового часа остается совсем немного времени…

Томас

Голова болит. Она как будто превратилась в чугунный котелок, по которому кто-то со всей силы бьет кочергой.

Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м…

Нет, это не кочерга. Это сердце так громко стучит. Оглушает, полностью растворяя в себе остальные звуки.

Тихо? Здесь тихо? Где он? И что произошло?

Последнее его воспоминание – это экипаж. Он должен был ждать в экипаже некоторое время, чтобы, когда вечер будет в самом разгаре, смешаться со слугами и все рассмотреть.

Понять, что именно хотел сказать им дар Мэри.

Он сидел в экипаже, да… а потом… потом, кажется, хотел выйти. Потому что услышал какой-то зов. Красивый голос, чистый, прозрачный, хрустальный…

Его кто-то звал. Он кому-то был нужен. И ему было так хорошо…

Кто его звал?

Здесь точно тихо?

Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м…

Сердце стучит набатом в его висках, раскалывая Томаса надвое. Как же болит голова…

Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м… Бом-м-м…

– …успокоить… – сквозь удары доносится до его слуха тихий шепот Джека.

Томас пытается открыть глаза, но веки будто слиплись между собой.

Он стонет от бессилия. Скулит, как побитый шакаленок. Тихо, стараясь, чтобы его не услышали. Но его слышат.

На лоб ложится прохладная тряпица, и набат сердца становится чуть тише. Томас может различить звуки.

Шорох платья Мэри, чей запах он слышит возле себя. Нервное постукивание пальцев по коленке – это точно Джек.

Размеренное дыхание, полное скрытой ярости – Капитан.

И шмыганье носом. Кира… Кира плачет?

Именно последний звук – совершенно неожиданный – заставляет его все-таки разлепить веки. В комнате царит полумрак, но даже этот тусклый свет заставляет его едва ли не ослепнуть.

Необычно. Призрачные Тени в полном составе собираются только у Томаса. Но сегодня они все у Мэри. Томас чувствует запах гари – это Крематорий. Сегодня вечером дул западный ветер.

Кира сидит на полу возле окна, обхватив себя руками. Ее красивое платье помялось, а лицо залито слезами.

– Как ты? – склонившись над ним, спрашивает Мэри. Она выглядит встревоженной, и Томас чувствует, что ее тревога никак не связана с тем, что происходит.

Это что-то внутри.

– Что произошло? – голос звучит хрипло.

– Золотая птица в Рурке, – совершенно будничным тоном сообщает Капитан, и по коже Томаса ползут мурашки.

– Я… я никогда не видел золотых птиц… я думал, их тут нет.

– В Термитнике – нет. А вот в Верхнем Городе оказалась, – Джек сидит на кресле и на его лице застыло жесткое выражение. Он кидает на Киру полные тревоги взгляды, и Томас не может понять, почему никто не может к ней подойти и утешить.

Кира плачет…

Томас и не знал, что она умеет плакать.

Мэри помогает Томасу сесть. Он на ее лежанке, и ему неудобно, что она вынуждена стоять.

Жилище Мэри слишком маленькое. Именно поэтому обычно они собираются у Томаса.

– Кира… – не выдержав, Томас обращается к той, что обычно излучает жизнь и свет. – Что с тобой?

Ответа нет. Как нет и жизни. Кира выглядит и ощущается пустой оболочкой. Очень несчастной пустой оболочкой.

Почему к ней никто не подходит?

– Кира! – уже громче зовет он, когда не дожидается ответа.

– Не надо, – Мэри опускается рядом с Томасом и внезапно кладет голову ему на плечо. – У нее шок. Я напоила ее абсентом, но не очень помогло. Это все из-за золотой птицы. Она пела на том вечере. Заставила всех вожделеть друг друга. На Джека силы Тварей не действуют, и только благодаря ему Капитан и Кира успели уйти раньше, чем стало слишком поздно. Я не знаю, что с ней. Она как будто не с нами. Я надеюсь, что после того, как она все-таки заснет, станет немного лучше. В противном случае, придется обратиться к доктору.

Теперь Томас понимает, что с ним было. Он поворачивается к Джеку и спрашивает:

– Это ты меня вырубил?

Тот кивает. Томас чувствует, что он очень переживает за Киру.

Они все, включая Капитана, сейчас переживают за Киру.

Потому что, судя по всему, она пострадала больше всех…