Лика
Когда я вспоминаю события последних дней — тех, что провела у себя в родном городе, мороз пробирается по коже.
Новиков…
Его телохранители-охранники, каждый из которых в два раза выше и шире меня…
Сырой подвал…
Клетка…
Нет-нет, да воспоминания затапливают, и хочется убежать, спрятаться от них. Вспоминаю слова своего психолога, которая призывала не убегать от злости и обиды на Никиту и Витю, папу, а проживать эти эмоции. «Если прятать свои эмоции — мощно рванёт, не знаю где и не знаю как, но рванёт. А если будешь чувствовать, пусть малыми порциями, с поддержкой, со мной, психика найдет способ справиться с болью», — говорила она. Правда, малыми порциями тогда не получалось, а большими было страшно, но вскоре мне её советы не понадобились: я встретила Алекса и нашла свой способ справляться с эмоциями и терзаниями.
Вроде бы и сейчас хотелось привычного способа убежать от боли и воспоминаний, но пришло ощущение, что это неправильно. Это было правильно там — В Лондоне, в моей прошлой жизни, а сейчас… я терялась. Что-то во мне менялось, менялось так, будто я готова была к этому давно, но не хватало паззла, детальки, чтобы запустить сей процесс. А сейчас эта деталька нашлась, и хочешь-не хочешь, ты уже не можешь быть прежней. Мне больше не хотелось искать утешения в объятиях Алекса, не хотелось к нему на ручки, также как не хотелось его наказаний. Они были каким-то … противоестественными. Понимал ли Алекс, что происходит с мной? Думаю, да. Он вообще знал меня лучше, чем я сама.
— Не знаю, как смогу отблагодарить тебя, Алекс. За всё. Абсолютно за всё. Я не знаю ни одного человека, который бы сделал для меня так много.
— Прямо ни одного? — улыбается Алекс.
— Ну Егор тоже, но он всё делал по просьбе отца. Он его очень любил. Они вообще были как отец и сын. Наверное, Егор был ему больше сын, чем я дочь.
— Не грусти, — Алекс в шутку легонько треплет мои волосы. — Кошмар не может быть бесконечным, и ты тоже вечно не будешь прятаться в этом домике. Когда всё закончится, сходишь на могилу, поговоришь с отцом. Можешь мысленно, а может, лучше вслух. Уверен, что он тебя поймет, также как ты поняла его.
Да, Алекс прав. Во всем случившемся если и есть что хорошее, то это то, что я начинала верить, что была важна и нужна папе. Я не казнила себя за все подростковые выходки — то были дурацкие попытки привлечь его внимание. Я не такая, как он. Я была уверена, что он никогда не сможет гордиться мной, я не сильная и могущественная Сарматова, а бледная моль и слабачка, в какой-то степени, может быть и позор фамилии, поэтому приходилось вызывать другие чувства. Не гордится, не любит — пусть тогда злится, стыдится, гневается, даже ненавидит — тоже чувства, не менее сильные.
Утешала себя тем, что и мне есть, за что его ненавидеть. Например, за маму. За то, что убил её для меня. Не физически убил, а убил память о ней. Не оставил ни одну фотографию. Ни одного письма. Ни единого воспоминания. Только то ли сны, то ли фантазии. Невероятно красивая женщина, называющая меня куколкой.
А потом появился Миша — сводный брат, мамин сын от первого брака, старше меня лет на десять. Я уже училась в Лондоне, приехала на несколько дней на каникулах, а он нашёл меня и предложил встретиться.
— Твой отец, я уверен, не говорил обо мне ничего, — заявил он в первый раз.
— А должен был? — спросила я тогда с прохладцей. Сарматовы не доверяют первому встречному. Наше доверие — надо заслужить. Это тоже был один из уроков отца. Не скажу, что он не прав. Охотники за его деньгами были. Классика жанра — стоит чуточку разбогатеть, как количество родственников начинает расти в геометрической прогрессии, прямо пропорционально количеству денег на твоем счету.
Но Миша не навязывался. И лишь в конце этой встречи поймал меня на крючок: показал фото мамы. Это была она. Женщина из моих снов. С тех пор и сблизились. Сблизились, это, конечно, сильно сказано, но поздравляли друг с друга с праздниками, иногда спрашивали про дела. Я узнала, что в семье брата пополнение, родились близняшки Захар и Назар. Да и когда приехала в родной город, сообщение о прибытии прислала я только Егору и ему. Жаль, что встретиться нам так и не удалось. Как только эта не совсем белая полоса в моей жизни кончится, обязательно к нему наведаюсь. В доме остался целый пакет подарков для них: знаменитые лондонские шарфы для брата и жены, мягкие мишки Паддингтон для мальчишек, чай, сладости, сувениры.
Скучаю… Оказывается, безумно скучаю по таким мелочам. С меня хватит приключений, вот этих вот триллерских замашек хватит! Начинаю понимать, что хочу обычной жизни. И почему ее считают скучной? Я б с удовольствием кого-то проводила на работу, кого-то помельче — в школу, думала бы о том, что приготовить на ужин, планировала бы отпуск раз в году, по воскресениям приглашала бы гостей, и сама бы ходила.
Наверное, безумно интересно встречаться по вечерам за вкусным ужином. В моем детстве тоже были такие ужины. Но там были я, папа и Егор. Та еще троица! Подросток, который думает, как бы напакостить папе; папа, который всецело погряз в работе и главным качеством в людях считает силу — физическую, духовную, без разницы, главное — не проявлять даже каплю слабины; верный телохранитель, которого я раздражаю. Вот уж от каких ужинов хотелось убежать и перекусить по-быстрому и в одиночестве!
А я представляла сейчас совсем другие ужины, такие, какие видела в кино, в рекламных роликах… Почему-то верилось, что когда-нибудь и эта пасторальная картина может стать реальностью. Например, наши совместные завтраки втроем в казались мне такими притягательными! Не семейные, не как в кино, конечно, но было в них какое-то тепло. А еще Егор принёс мои любимые конфеты. Не помню, я тогда сказала спасибо или нет?
«Бойся своих желаний — они могут исполниться» — фраза в яблочко!
Так говорят о желаниях, которые исполняются криво-косо. Как мои сейчас. Семейный ужин! Идиллия! И Егор, предлагающий стать его женой.
… — можешь считать, что я пришел просить твоей руки. Это — письмо твоего отца, копия, оригинал в кабинете.
«Не так, неправильно!»
«Жизнь — это не сериал про любовь, Лика. Бывает, что и так правильно».
Спорю сама с собой, пытаюсь совладать с чувствами.
Считаю про себя до десяти. Не помогает, воздуха в груди не хватает.
Делаю медленный вдох и выдох. Три, пять, десять раз. Вроде бы легче. Пара слезинок не в счёт.
Егор ни в чём не виноват. И папа не виноват. Все хотят обезопасить меня. Каждый проявляет заботу. Только такая тоска берёт. Ругаю себя: «Тебе что, в клетке лучше было? Благодарной должна быть, а ведешь себя как капризная сучка». Соглашаюсь со своим внутренним критиком. Всё мне мало, всё мне не так. Потому и с отцом не смогла попрощаться. Потому и всё наперекосяк.
Да! Я согласна! Раз отец так хотел, пусть так будет! Улыбаюсь. Положено же радоваться, когда тебе делают предложение. Улыбаюсь так, что челюсть сводит. Улыбка — моё единственное оружие, иначе взорвусь, слёзы хлынут — кому они нужны сейчас? Раз речь идёт о жизни, о больших деньгах — положено же соглашаться. Зачем всё усложнять? Думаю, улыбаюсь, уговариваю себя. Со всеми доводами соглашаюсь, только в груди всё равно тяжелеет. Словно я снова лишилась чего-то важного. И когда кажется, что уже даже улыбка не поможет, что сейчас разревусь, разрушая всё и вся, чуть отшатываюсь от неожиданности: Егор убирает мой бокал, отпивает оттуда глоток и тянет меня к себе. Если б он дал передышку, дал бы хоть мгновение опомниться, я б всё разрушила. Но у меня не было на это времени: язык Егора уже проник в мой рот.
Я, конечно, пробовала целоваться и раньше, но …
…но я не знал, что можно ТАК. Егор создавал какой-то взрыв. Назревающая и разрушающая тяжесть в груди начала таять. Почему-то мелькнула мысль о том, что лекарство от всех моих бед и терзаний — это не Алекс с его ремнем и последующей жалостью-лаской, а поцелуй. Именно такой, как сейчас. Он подчинял, подчинял не меньше чем строгий Алекс, но и вместе с тем дарил нежность и тепло. Я не знаю, как Егору удавалось это сочетать, от этой смеси кружилась голова. Груди уже тяжелели не от непролитых слез, а от чего-то другого, безумно хотелось, чтобы Егор приласкал их, хоть немного, совсем капельку, я выдыхала стонами эту просьбу ему в рот. Если он не дотронется до меня, последует взрыв. Я уверена в этом, потому что уже чувствую, как мучительное чувство нарастает во мне. Егор понимает или не понимает это, но он не ласкает грудь, а слегка кусает в области шеи, облизывает, снова кусает. И взрыв приближается, мурашки уже вовсю бегают по всему телу. Еще чуть-чуть и меня начнет трясти. Вспышкой проносится страх — я не хочу секса, или хочу, но всё равно боюсь. Егор отстраняется от меня и заключает в объятия. Очень медленно пожар затухает. Я не знаю, какие эмоции испытывают ученые, когда открывают новую планету или даже Вселенную, но кажется, я испытала что-то сродни этому. И в моей новой Вселенной мне не хватает только одного — чтобы меня любили не потому, что папа так завещал, а потому что я — это я.
— Такая задумчивая стала…
Алекс прерывает мои мысли. Он уходил на пробежку в лес, но мне кажется дело не в только пробежке.
— О, Алекс, ты так тихо входишь. Как твоя пробежка?
— Классно, ты как?
— Ты лжешь, Алекс! Ты прогуливался недалеко от домика! Ты хочешь, чтобы я научилась оставаться одна, не боялась?
— Аха. Ремнем же тебя теперь учить нельзя, Егор на меня ругаться будет, — беззлобно смеется Алекс.
— А ты нисколько и не ревнуешь, да? Обидно даже…
— Брось лукавить, Лика! Уж если, что я в тебе и вижу, то это точно не обида. Ты действительно не замечаешь, что ты сейчас словно цветок, готовый вот-вот распустить лепестки?
Мне льстит такое сравнение. Мне непривычно, что мы с Алексом теперь общаемся по-другому. Как равные. Как друзья. А последние слова Алекса вообще заставляют легко вздохнуть:
— На самом деле я не то что не ревную. Ревную, конечно. Ты всегда останешься в моей памяти моей дорогой девочкой, ранимой, нежной, немного потерянной… Ты была бы для меня идеальной парой, но ты не для таких отношений, что мне нужны. Вернусь в Лондон, найду себе, наконец, сабочку, возможно, женюсь. Будем слать вам электронные открытки на Рождество и день рождения. Но пока вопрос стоит не о том…
— …а о том, чтобы мы все остались живы. Пока мертв мой двойник, и как бы мы не хорохорились, это страшно, Алекс…
— Доверься своему будущему мужу, Лика. Послезавтра вы расписываетесь.
— Мне немного страшно …
— Это нормально…
— Алекс, можно одну просьбу… Только не ругайся, не смейся, и если нет — то окей, просто нет… Ты можешь вызвать машину? Мы можем отлучиться всего на пару часов? Пожалуйста? Мне надо в город. В магазин.
— Лика, если Егор узнает — попадёт нам обоим. Бери телефон, звони ему, заказывай, что надо, не думаю, что откажет.
Нет, это была плохая спонтанная идея. Конечно, так нельзя. Егор всё делает ради нашей безопасности, а тут так подставлять его… Да и хотела я… Стыдно сказать. От секса с ним в открытую отказалась, но ведь в постель мы с ним вместе ляжем, верно? Вот и взбрело мне в голову купить комплект красивого кружевного белья. Для чего? Для ничего. Просто… Или мне кажется, что просто…
Но Алекс прав, плохая идея покидать дом.
Но Алекс через час подходит и заявляет:
— Пусть это будет нашим с тобой последним секретом. У тебя будет ровно час, чтобы купить, что там хотела, а потом мы едем обратно. В случае чего, ты слушаешься меня безоговорочно, даже если я говорю, что планы отменяются и мы едем обратно.
Да! Да! Да! Я начинаю хлопать в ладошки и прыгать от радости. Когда я в последний раз так делала? Я вообще так делала когда-нибудь?