Как бы Алекс не раздражал, в дипломатии ему не откажешь. Сославшись на срочные телефонные звонки, он уходит то ли в наш импровизированный дворик, то ли прямо в лес. А мне предстоит начать разговор.

Эх, мне б коммуникативные способности Алекса, потому что вести такие щепетильные разговоры отдельный талант нужен. Нет, начинаю даже красиво. Розы аккуратно помещаются в старенькую вазу, и торт этот Лика любит. Я даже из старых запасов вино вытащил, правда, разлить пришлось по чашкам.

— А почему мы Алекса не ждем, вдвоем чокаемся? — спрашивает Лика.

— Потому что у Алекса дела? — отвечаю вопросом на вопрос. Но тут же уточняю. — На самом деле, потому что разговор будет касаться нас двоих, Лика. Я прошу тебя не реагировать очень уж болезненно на упоминание о твоём отце, но он причастен к этому разговору, можно сказать, Игнат Родионович и срежиссировал его и то, что мы решим после него.

Все же мы выпиваем по бокалу вина, прежде чем приступить к главному.

— Лика, твой отец заботился о тебе. Знаю, между вами были непростые отношения. Возможно, у него не получалось одновременно быть отцом и пытаться заменить мать.

Может, Лика и соглашается со мной, но молчит. Не выпаливает как подросток прямо противоположное сказанному мною, а пытается взять под контроль свои эмоции, воспоминания. Возможно, ее восприятие отца в поменялось, все же девочка взрослеет, а последние события вообще волей или неволей либо добавляют пяток-десяток лет к психологическому возрасту, либо добивают так, что человек скатывается в состояние маленького ребенка. Раньше бы подумал, что относительно Лики вероятнее было бы второе, то теперь сам свидетель, что она не ломается, выдерживает. Даже если рядом Алекс, даже если рядом я — нежная фиалка не выдержала бы таких эмоциональных скачков. Лике нелегко, но она держится. Ловлю себя на том, что мои ладони, словно живя своей жизнью, не дожидаясь команды от центральной нервной системы, уже держат ладони Лики — не ладони, а ладошки, маленькие, хрупкие, теплые.

Главное — Лика не выдергивает их, не вырывается, а будто бы спокойно, если не считать, что я чувствую ее мелкую дрожь, позволяет держать их.

— Егор, я хотела сказать… спасибо за конфеты… я не знала, что ты помнишь, как я их люблю, я не знала, что папа помнит, что они мои любимые… — Голос Лики всё же срывается, на щеке остается мокрая дорожка, которую я вытираю. Лика умная девушка, задает вопрос, который помогает перейти на сложную и скользкую тему:

— А цветы и торт — они же не просто так, ты же не просто утешить меня хотел, да?

Очень бы мне хотелось сказать, что решил её просто порадовать, дать расслабиться после тяжелых дней, но не могу. Нет смысла затягивать неизбежный разговор:

— Лика, можешь считать, что я пришел просить твоей руки. Это — письмо твоего отца, копия, оригинал в кабинете.

Ладони Лики исчезают из моих рук, оставляя после себя тоскливое чувство пустоты. Никогда так остро не реагировал на прикосновение женщин. Испытываю чувство, которое терпеть не могу, от которого отказался давным-давно из-за его тяжести, невыносимости — чувство вины.

За то, что не видел Лику настоящую.

Было плевать на её чувства. Всегда было плевать. Наоборот, временами намеренно хотелось сделать больно.

А теперь…

Не так она должна принимать предложение руки и сердца.

Эти ублюдки — Никита и Витя отобрали у нее главное событие — инициацию из девушки в женщину. Это день, когда девушка-женщина как никогда прежде должна погрузиться в заботу, нежность, красоту, роскошь — все, что мужчина может позволит делать ради любимой, все должно быть предложено для неё в этот день. Для Лики он стал днём боли и грязи, страха и отчуждения от мира.

А я теперь отбираю у нее еще одно главное событие — настоящее предложение руки и сердца, настоящую свадьбу. Что после этого должно от неё остаться как от женщины?

Очень больно отвечать, но подозреваю, что ничего.

И Лика это понимает.

Молчит. Губы дрожат. Прикрывает глаза, чтобы ресницы закрыли скатившуюся слезу.

Готов проклясть мир за его несправедливость. И я вроде не виноват. Что я мог поделать? Пусть наследство Лики катится к чертям, выживет и без него? Прочитать нотацию, что это надо для неё, для неё стараюсь? Так Лика не тупица, прекрасно понимает. Понимает умом! Но на уровне эмоций понять и принять, что главные события в твоей жизни пролетают мимо очень сложно. Но Лика держится. Улыбается. Улыбается так, что челюсть начинает болеть и у меня, и, увере, у неё.

— Хорошо. Раз отец так хотел…

Взгляд прячет. Сама подливает себе вина, захватывает ложкой кусок торта и отправляет в рот. Улыбается губами. Только губами. Потому что если стереть эту улыбку, покатятся слёзы, поток горьких слез снесет всё на своём пути. Она знает это. Потому и улыбается.

С шумом отодвигаю стул. Убираю бокал из мелко дрожащей руки Лики, сам оттуда отпиваю глоток. Хватаю Лику за руку, заставляя встать со стула. Как в каком-то наваждении, мороке хватаю её лицо обеими руками, приближаюсь к губам, пухло-розовым, влажным из-за вина, сладким из-за торта. У Лики есть всего мгновение, чтобы вырваться, чтобы остановить меня. Девочка не пользуется этим мгновением, и тогда я обрушиваюсь на ее губы, не нежно, а жестко. Обрушиваюсь не для того, чтобы подчинить, а чтобы стереть хоть каплю этой несправедливости. Чтобы показать, что она девушка, женщина, манкая, желанная, хрупко-сладкая. Провожу языком по ее зубам, возвращаюсь к губам, чтобы прикусить и тут же облизать. Восторгаюсь ее реакцией и незаметно веду к кровати, пока мы не свалились прямо на пол. Не позволяю себе ничего лишнего, моя цель — не завалить ее прямо тут и показать прелести взрослой любви. Это будет. Будет обязательно, но постепенно. Нельзя с ней сразу всё. Благодарю себя за мощный самоконтроль, потому что на самом деле хочется содрать с нее штаны и сделать всё и сразу, хочется так, что член тянет, тяжелеет, будто туда все пять литров крови разом прилило. Слегка оттягиваю волосы Лики и тут же приглаживаю, снова кусаю губы и тут же облизываю. Её тихие стоны музыкой разлетаются у меня во рту, добираются до кончиков ногтей.

Такая маленькая. Такая неумелая. Растерялась же сначала. А потом мои движения повторять начала, все глубже и глубже в мой рот пыталась проникнуть. Не знаю, замечает ли Лика, как приоткрывается дверь и Алекс тут же закрывает ее с другой стороны. Я же позволяю себе ещё одно маленькое баловство: оторвавшись от губ сладкой Лики, прикусываю чувствительные места на шее, совсем легонько, совсем недолго — только как аванс и обещание будущих удовольствий.

Не знаю, правильно или наоборот, жестоко отрывать её из пучины наслаждений. Но смотреть, как она оттуда выбирается — чистый кайф, визуальное и аудиальное наслаждение. Слушаю, как еле слышное мычание прерывается чуть разочарованным вздохом, как она выравнивает дыхание. Вижу глаза, затуманенные, словно пьяные, снова слеза, которую я стираю и шепчу ей на ухо, вызывая новый табун мурашек:

— Всегда знал, что ты плакса…

Обнимаю крепко, наслаждаюсь, пока она не рыпается, не выставляет колючки, а тоже плотно прижимается к моему телу.

— Мне кажется, — объясняю ей, — из нас получится неплохая пара. Думаю, год-другой рядом со мной можно потерпеть. Можем обсудить некоторые детали. Как минимум, наши тела принимают друг друга, а это ого-го как много значит. Если что, я не такой уж плохой муж. Работа у меня есть, фирма приносит доход, спиртное я не употребляю, женщин не бью, ночую всегда дома, есть опыт ухаживания за твоим котом. Или что ты еще хотела от будущего мужа?

Тихий ответ Лики кнутом хлещет по коже:

— Наверное, чтобы любил меня...