Егор

Ненавидеть себя. Не принимать себя. Наипротивнейшее ощущение. Давно забытое.

Святым никогда не был, прекрасно осознавал, кто я, какой я, и до последнего времени абсолютно все устраивало. Не парился насчет правильности или неправильности, нравственности и безнравственности — пусть подобной херней философы и иже с ними занимаются. Была, конечно, определенная черта, через которую бы я не переступил, но то, что я переступал — обычные люди не переступали точно. Да в целом надо понимать, что фарм-индустрия — это она про лечение и здоровье, а фарм-бизнес — это просто бизнес. Жестокий, жесткий, коварный, но главное — прибыльный. Прибыльный не меньше нефтяного или алкогольного. Можно было откопать просто кошмарные кейсы того, как продвигается та или линейка БАДов, витаминов, лекарств, как перекрывается поток для реализации определенного дженерика, как находятся поставщики для другого, как ставятся коварнейшие подножки друг другу. И в этой грязи я тоже играл определенную роль. Самые сложные поручения, те, которые никогда не стали бы достоянием общественности, выполнялись мной и Игнатом Родионовичем.

Но никогда не было пакостного ощущения в сердце.

А сейчас оно вот, хоть руками трогай. И я, черт, не пойму, что этому причина?

Лика? Смешно. Очень, блять, смешно.

Тогда отчего в моих руках стакан с виски — не первый, далеко не первый и до сих пор не вытравливающий из меня это мерзопакостное ощущение? Блять, они что производить качественный алкоголь разучились, пьешь и не пьянеешь? Контрабанду дешевую продают?

Хотелось запустить стакан с виски так, чтобы затрещало стекло и осколки со звоном посыпались бы на пол — потому что именно так по ощущениям посыпалась сегодня моя жизнь.

Из-за чего? Из-за чего, блять, спрашивается? Ну не из-за Лики же?

Давай Егор, бери себя в руки. Ломать людей ты умеешь, а вот к вещам приучен относиться бережно. Так что допиваю виски, и, пока еще в силах держать себя в руках, аккуратно убираю стакан на кухонный стол.

Но вот с Ликой я повел себя далеко не так аккуратно.

Оставил дочь Игната Родионовича одну в лесу. Докопался до звонка, припер к стенке, будто бог знает какое преступление совершила. Унизить. Наказать. Доказать, что она никто. Вот что я хотел в этот момент. Отомстить за те мучения, которые она, я уверен, причиняла отцу при его жизни. А она... Застыла... Замерла... Глаза не может поднять и посмотреть. Но не раскаивается, сука, не-ет. Я жопой чувствую, когда люди раскаиваются, когда готовы искренне кляться и обещать больше не совершать подобных действий.

Будь возможность, Лика снова взяла бы телефон. Думаю об этом, и снова закипаю от злости.

Сначала притворилась бедной овечкой, лежала под моим бочком вся такая мягкая, нежная, кроткая. Подождала, пока я усну и пошла делать по-своему. Предупреждал же, что здесь, в домике живем по моим правилам? Предупреждал же, что не об игре идет речь? Предупреждал же сучку, что это временно, надо просто перетерпеть?

Плевала она. Забыла в ту же минуту, откуда я ее вытащил и что было бы, не приди я вовремя. Орала бы сейчас под тремя мужиками Новикова, которые бы раздирали все ее дырки по очереди или одновременно. Злюсь. До сих пор очень злюсь неосмотрительности Лики. А она просто глазки в пол — как по-детски, как легко, еще б заплакала!

Силой заставил тогда посмотреть на меня.

Ненавижу себя за это. Пусть бы так и смотрела в пол. Сейчас бы меня не преследовал этот взгляд.

— Так что же бывает людьми, которые оскверняют воровством дом, где их спасают? Как в детстве, да, милая Лика? Помнишь?

Лика помнила. По глазам прекрасно понял, что помнила. Тогда, подростком, она испугалась. При мне больше не было никаких диких выходок, что даже Игнат Родионович заметил. Теперь же она не боялась наказания. Жаль, я бы отходил ее ремнем и оставил бы в лесу и с телефоном, и с журналами, что прикупил для нее Тимур и был бы спокоен.

В ее глазах не было страха наказания. В них плескалась боль. Столько боли, что хотелось отшатнуться. Нет во мне сострадания, нет во мне эмпатии к богатым бездельницам-мажоркам, но тут я испугался. Испугался дикого желания прижать ее к груди, пока эта ее боль не исчезнет. Я хотел забрать эту боль себе, потому что я умею справляться с ней, а она — не уверен...

И поступил как придурок. Оттолкнул ее.

— Ну раз ты у нас отлично решаешь свои проблемы и без меня, не считаю нужным оставаться охранять тебя.

Следующим вечером я уехал. Днем учил стрелять из ружья. Печкой управляться она научилась практически самостоятельно, чем приятно удивила. А вечером уехал.

Сердце сжималось, так не хотел оставлять одну. Но и Лика молчала. А мне тут вдруг захотелось, чтобы она трепетала передо мной, просила не уезжать, пеняла, что я же обещал побыть с ней пару дней. И я мог бы это сделать, но…

…но я не понимал, что со мной происходит. И это было странно. На самом деле я не хотел бросать ее на произвол судьбы. Я хотел быстрее справиться со срочными делами, убедиться, что Новиков поверил, а может, и не поверил смерти Лики и меня. Да и другие дела в городе были, притом довольно срочные.

Нажираться виски с вечера в мои планы не входило. А я сижу лакаю обжигающую жидкость и ненавижу себя. Хочу представить, что там делает Лика, как она. И не могу Все, что встает перед глазами — ее взгляд с плескающейся в глубине болью. В голову лезет всякий бред.

Например, взять машину Тимура или просто напрокат и с утра поехать в охотничий домик.

Или впервые в жизни довериться другим — тому же Тимуру, например, и попросить взять на себя работу по сбору информации по Новикову.

А самому уехать в охотничий домик. Лишь бы эти глаза больше меня не преследовали.

И я уже решаюсь звонить другу. И звоню. Только ж этот засранец разве возьмет трубку вечером. Отправляю сообщение: «Перезвони. Срочно. По делу».

И даже некое облегчение в груди. Представляю Лику. Почему-то кажется, что она обрадуется. Пусть будет сюрприз. Жалко, что я не ем конфеты, будь у меня дома запас, захватил бы те, ее любимые, с пчелками.

Не, ну а что, магазины еще работают, что такого, если возьму ей грамм триста этих несчастных конфет?

Аха. Обойдется. Сорвусь к ней на следующий же день, как уехал, да еще с конфетами. И весь вчерашний воспитательный эффект насмарку. Фиг ей, а не конфеты. Улыбаюсь. Злорадствую. Радуюсь. Какой-то странный коктейль из эмоций.

А если Тимур вообще не отзовется? А если отзовется, но не справится с заданием? В принципе ничего сложного ни для него, ни для меня здесь нет, тем не менее привычка все делать самому не отпускает.

Но уже поздно сожалеть: раздается звонок в дверь. Зря обзывал его засранцем. Лучший друг, да и только. Не перезвонил — приехал.

Открываю дверь, даже не спрашивая кто там. Ошибка на ошибке, блять, из-за этой Лики. Потому что вижу я вовсе не Тимура.

Быстро же сработал Новиков. И откуда только узнал о моей квартирке в спальном районе города. Успел прислать своего головореза, ещё и с налетом интеллекта на лице. Усмехаюсь: неужто решил, прислать достойного моей смерти? Мгновенно собираюсь, и новиковский щенок оказывается на полу подо мной с разбитым носом. А затем — я получаю ощутимый удар под ребра.

И опять было что-то неправильным, что-то было не то. Головорез с налетом интеллекта — это еще куда бы ни шло, но то, что между ударами он рычит на чистом английском — это уже слишком для моего понимания.