Лика

Самое сложно сейчас — найти, куда направить взгляд: не могу смотреть на Егора. Была бы хоть немного права — смотрела бы. Но я наплевала на все, что он сказал, я взяла его личную вещь — без спроса, без разрешения, более того, зная, что разрешения не будет. Никто меня этому не учил, это я, дурная, скверная, плохая, для которой дороже всего — собственная мнимая безопасность, решила, что мне можно, просто потому, что боюсь оставаться здесь одна. И если я сейчас подниму глаза вверх, столкнусь с тонной презрения, приправленной могучей смесью брезгливости — с тем, что точно заслужила.

…как тогда, когда сама к себе брезгливо прикасалась мочалкой, пытаясь смыть ту грязь, которая осталась после прикосновений и проникновений Никиты и его друга. Было противно. Я ревела, стоя под струями горячей воды в душе, потому что даже мочалкой прикасаться к себе было противно.

Я выкидывала мочалку и намыливала новую, чтобы прикоснуться ею к своей спине, ногам, животу, но грязь — невидимая, страшная липла к ней, заползала в душу и казалось, у меня в руках не мочалка — а ядовитая жаба, и та тоже оказывалась в мусорном ведре. В конце концов, я намыливала себя только руками, которые потом ненавидела. Казалось — отруби их, как в каком-нибудь варварском или не варварском государстве делают за воровство — было бы только легче.

Уверена, Егор сейчас чувствует сейчас по отношению ко мне то же самое.

— Я задал вопрос, и, по-моему, имею право на ответ, милая Лика…

Не надо, не надо меня так называть… Как же сильно я ненавидела, когда отец говорил, что мы Сарматовы сильны, и я, Сарматова Лика Игнатовна, должна быть сильной. Вот примерно с такой же силой не любила выслушивать вот это презрительно-издевательское «Милая Лика» от Егора Он знал это. И называл. На его языке это обозначало не «приятная, обаятельная Лика», а «малолетняя сопля Лика, эгоистка и никчемное создание», и мы оба это знали.

— Стыдно? Или усиленно делаешь вид, что тебе стыдно, милая Лика? Что, даже в глаза посмотреть и ответить не сможешь?

Хорошо, досчитаю до трех и подниму глаза. Обязательно! Неужели это так сложно? Да! Именно! Это до одури сложно — посмотреть в глаза тому, кто тебя спас, а ты его предала, наплевала на все слова, всеми возможными способами показала, что ты воровка без стыда и совести. Посмотрю в глаза, искупаюсь в его презрении и… и что? Жизнь на этом закончится???

Да, кажется, что закончится. Я не хочу чувствовать себя грязной, дефектной. Еще больше не хочу, чтобы Егор меня таковой представлял. А он представляет. Он не знает, что я сейчас про себя досчитаю до трех и посмотрю в его глаза. И я отвечу на его вопрос, скажу, что тех, кто берет чужие вещи — презирают, что это — подлые, никому не нужные люди, и что он будет прав, если все бросит и уедет. Что он мне никто и я ему никто, и не обязан вовсе меня спасать. Что никто не обязан меня спасать. И не спасал. Кроме него. До вчерашнего дня.

Вот сейчас и скажу. Только сначала закушу губу до боли, чтобы почувствовать вкус крови, и тогда боль затмит терзания, и слезы, которые готовы уже скатиться, спрячутся обратно. И Егор не увидит еще одного моего позора.

— Упрямая, капризная Лика. Совсем не изменилась…

Нет, Егор, я изменилась.

Я… Я теряюсь, когда сильные пальцы заставляют поднять глаза и посмотреть в его.

Нет, я не зажмурюсь. Я сильная, я Сарматова. Папа не зря говорил. Я должна выстоять, выдержать этот взгляд.

Не могу. Падаю в глубину холодных голубых глаз. Сколько же в них холода, из-за него и невозможно вынырнуть обратно. Мурашки бегут до пяток. Хочется обнять себя, прикрыться теплым чем-то. Почему-то взгляд цепляется за губы — чуть пухлые, но жесткие, в одну линию сдвинутые. Отчего-то я думаю, что я ни разу за свою жизнь так и не поцеловалась по-взрослому. Насиловали — да, грубо и жестко. А поцелуй…

Не хочу вспоминать Никиту. После того случая никто не прикасался к моему телу. И не хочу. Не позволю. Но поцелуй. Настоящий. Взрослый. Наверняка, это приятнее, чем когда тебя грубо до боли держат за руку и огромный член толкается внутри, раздирая там все, заставляя там все гореть мучительным огнем, оставляющим после себя грязь, только грязь.

Господи, о чем я думаю? О чем я думаю???

— Ни грамма раскаяния, да, милая Лика?

Есть! Ты ошибаешься, Егор! Во мне целый океан раскаяния и сожаления! Я сожалею, что тебе пришлось меня спасать, сожалею, что высунула нос из Лондона. Но если бы все повторилось, если б я была уверена, что ты спишь, я бы снова позвонила, написала бы Алексу. Потому что я не могу оставаться одна. Мне страшно до безумия.

Только Алекс. Только он знает способ, как сделать так, чтобы физическая боль заставила забыть все, а потом подарить жалость и ласку. Сделать так, чтобы с каждым ударом его ремня приближался момент, когда ты на время забываешь о том, что погрязла в несмываемой грязи; так, чтобы каждый удар приближал очищающий поток слез. Когда вместе с болью чувствуешь благодать — нет больше грязи, только боль, но и ее можно смыть слезами, целым потоком в тепле в объятиях Алекса. Все позади. Все самое страшное позади. Его ремень закинут в угол комнаты и не вернется, чтобы причинить боль. Он вытирает твои слезы подушечками пальцев. Он осторожно укладывает тебя в кровать попой вверх. Он осторожно втирает охлаждающую мазь и шепчет, что все позади. Что нет больше боли. Что нечего больше бояться. Что ты больше ни в чем не виновата.

И тогда приходит очищение. И тогда внутренняя уверенность в своем дефекте и память о грязных прикосновениях уходят, стираются. На время. Потом эти воспоминания придут опять. Но и Алекс опять будет рядом. И никогда не оставит одну. И глаза у него не голубые и холодные, а темные, но теплые.

Поэтому да, Егор! Я раскаиваюсь. Но верни время назад — я бы сделала то же самое — позвонила бы Алексу. Только он может вернуть меня к жизни. Только он знает способ. А ты…

Для тебя я избалованная сопля. Как ты можешь меня спасти от всего и от меня самой в первую очередь? Да и не обязан, конечно, нет.