Егор

Дедушкин маленький домик в лесной глуши — единственное мое воспоминание — хорошее воспоминание — о детстве. Мать свою я помню обрывками: дед говорил, что умерла из-за болезни. Много позже понял, что так он пытался уберечь мою детскую душу от осознания того, что не был я ей нужен.

Мне кажется, она была безумно красивой, высокой, с большими голубыми глазами, роскошными длинными волосами. Такой она мне снилась иногда по ночам. Она любила себя, а я любил смотреть на нее: как она красится, как элегантно садится за руль нашего маленького старенького авто. Мне тогда казалось это таким красивым, затягивающим, завораживающим зрелищем. Я представлял, что моя мама добрая красивая фея, и искренне не понимал, почему фея ругается с отцом, что могла бы ездить на машинах стоимостью в три наши квартиры, а не на «нашей развалюхе». Они ругались. Сильно, громко, часто. Не стесняясь ни меня, ни деда, если он был рядом. Дедушка увозил меня в этот дом в лесу и говорил:

— Ничего, скоро помирятся. Милые бранятся — только тешатся.

Конечно, очень, слишком быстро стало понятно, что это не так. Потому что, как мне сказали, «мама заболела и умерла», смутно, а может, и не смутно, я догадывался, что это не так, что ей нужна была машина стоимостью квартиры, а не я.

Сказать, что отец страдал после ее ухода — не знаю, может, это был какой-то извращенный выход из страданий и депрессии, но он тоже постарался выкинуть из головы все, что связано с его женой, моей матерью — в первую очередь меня, а пустоту заполнить чужими женщинами и, что было для меня вдвойне больней — чужими детьми. Будучи подростком, я в первый и последний раз плакал, когда совершенно случайно увидел, как в парке аттракционов отец шел с какой-то женщиной, а на его плечах сидел малыш.

Так мы и остались с дедушкой вдвоем. Жили в спальном районе в старой квартире, в которой, естественно было тепло и нам вдвоем совсем не тесно, однако женского уюта не было. Когда дед сильно заболел, меня забрали в детдом. Однако, как он сказал, «только ради тебя, Егорушка, я и выкарабкался». Мы снова стали жить вместе, дед часто водил меня в эту охотничью избушку. От «охотничьего» в нем осталась только ружье, из которого дед и учил меня стрелять — разумеется, не по живым мишеням, в старости он вообще стал очень сентиментальным.

Этот домик стал для меня опорой чего-то чистого, свежего, постоянного в этом мире. Здесь умер мой дед — сам захотел, чтобы я сюда его привез, когда почувствовал, что доживает последние дни. Здесь никогда никого не было, кроме дедушки и меня. Здесь не было лжи, предательства, здесь всегда были тишина и покой. Ровно до вчерашнего дня. Дня, когда я привез сюда Лику. И сейчас, когда я увидел ее со своим телефоном в руках, у меня возникло к ней немало вопросов. Один раз я простил ей проступок — в детстве, когда украла мои ключи и пришла проведать спасенного ею котенка. Но сейчас она уже не ребенок. И от ее поступков зависит не только мое доверие к ней, но и ее жизнь. Лика должна пожалеть о своем поступке. И она пожалеет.

— Так что же бывает людьми, которые оскверняют воровством дом, где их спасают? Как в детстве, да, милая Лика? Помнишь?