Карета останавливается, едва миновав ворота поместья: подъезд к дому занят незнакомым экипажем без гербов. Двое слуг несут к ступеням длинный окованный футляр, подозрительно похожий на гроб. Другие выгружают ящики, перекладывая их с осторожностью, достойной королевских регалий.

Марсден встречает меня у крыльца.

— Господин Корбин. Прибыли два независимых целителя: одного рекомендовали в лицейской лечебнице, вторая прежде занималась повреждениями каналов у исследователей. Милорд Эдвин распорядился провести осмотр в вашей комнате.

Он понижает голос, хотя рядом только слуги:

— Они уже ознакомились с частью записей Варрена и хотят сравнить их с результатами нового обследования. Леди Мира ожидает вас наверху. Мастер Хорн сегодня думал устроить занятие пораньше и уже находится в тренировочном зале. Его предупредили, что занятие, возможно, придётся отложить, однако он… выразил неудовольствие.

Представляю, в каких именно красках наставник его выразил, и невольно морщусь.

— И ещё милорду доставили письмо из типографии, — добавляет Марсден, пропуская меня в дом. — Думаю, оно может быть связано с вашими делами.

Проверки следовало ожидать, но я рассчитывал хотя бы успеть вымыться после лицея. К чему спешка?

Впрочем, если Эдвин хоть на грамм, хоть на малюсенький процент поверил Варрену, тогда понятно, к чему.

Из дальнего коридора появляется Элина. Сестра замечает загадочный груз и тут же прибавляет шагу, однако старшая горничная перехватывает её за плечи и ласково, но решительно разворачивает, не оставляя возможности проскользнуть мимо и «только посмотреть» на инструменты целителей.

Поднимаюсь к себе.

В комнате мебель сдвинули к стенам, освободив место для складного медицинского стола. Возле него устанавливают две стойки с крупными кристаллическими друзами; из футляра достают низкую медную раму, испещрённую рунами настолько мелкими, что они похожи на насечки на ребре монеты.

Мира поднимается от окна, едва я переступаю порог. Сегодня она выглядит собраннее: не заламывает руки, пытаясь определить мое самочувствие по внешнему виду. Теперь она не корит себя, не тратит силы на самобичевание. Теперь она знает, что в моем состоянии виноват Варрен и ненавидит исключительно его.

— Мам, — улыбаюсь я и заключаю её горячую ладонь между своими.

Напряжённые губы смягчаются, мама чуть сжимает пальцы.

Жест очень личный, взгляд в глаза матери выверенный, улыбка лучится теплом… Все это трогательно столь же, сколь и просчитано. Если эти целители окажутся проницательными и вычислят, что Корбина уже нет, мне понадобится все мое обаяние, чтобы Мира и дальше видела перед собой сына.

Да, я буду играть на материнских, отцовских и сестринских чувствах. Я буду лгать, буду делать все, что угодно, чтобы меня не убили, чтобы не вытравили из этого тела, чтобы не поместили в какой-нибудь кристалл.

Мать поочерёдно представляет обоих целителей. Орвен Касс, пожилой Диагност, — сухощавый мужчина в сюртуке с жёстким высоким воротом. Говорит он негромко и бесцветно. Он здоровается со мной, потом замечает перекос медицинского стола, поправляет винт у основания. Мысленно он уже в работе.

Госпожа Нерис Таль ограничивается коротким поклоном. Рукава бывшей полевой Целительницы закатаны, а журнал Варрена в её руках ощетинился бумажными закладками; на полях почти не осталось места для новых замечаний. Сразу виден серьезный подход.

— Обследование будет состоять из двух частей, господин Даллос, — объясняет Касс. — Сначала проверим каналы и последствия приёма препаратов, затем займёмся показателями, на которые ссылался Варрен. Если почувствуете себя некомфортно или требуется остановиться, сразу сообщайте нам.

Мира внимательно смотрит на меня. Пожимаю плечами, не допуская ни тени тревоги на лицо:

— Для этого вас и пригласили, господа.

Сюртук остаётся на спинке стула. Я ложусь на стол и следующий час проходит под мерное позвякивание инструментов.

Кристаллы прикладывают к груди, позвоночнику, вискам, сгибам локтей, Чужая мана сначала скользит по каналам холодной тонкой струйкой, затем давит ощутимее, задерживаясь в отдельных местах.

Нерис требует сжимать пальцы, удерживать светящуюся пластинку, поднимать левую ногу и немедленно говорить, где тянет, колет или немеет. Касс дважды возвращается к участку возле ключицы, всякий раз меняя силу потока на едва заметную величину. Целители почти не разговаривают между собой и ведут записи отдельно, не заглядывая в чужие листы. Мать тоже молчит, нервно прижав к губам костяшки пальцев.

Наконец Касс снимает очки, аккуратно складывает дужки.

— Кхм… Признаков врождённой слабости каналов я не обнаружил. Основные пути сформировались правильно, узлы расположены нормально. Ранние замеры вполне могли отражать действительно высокий потенциал.

Мира судорожно сглатывает; я слышу это даже сквозь тихий звон установки. Диагност поворачивает к нам планшет с начерченной схемой: на ней нарисован человечек. Тонкие линии энергоканалов в десятках мест перехвачены тесными поперечными штрихами.

— Вот эти сужения возникли при многократном искусственном стягивании растущих каналов. Заболевание дало бы другую картину.

Нерис кивает. Ее схема почти не отличается.

— Насколько это можно исправить?

— Физическую слабость — в значительной мере, — степенно отвечает Нерис. — Мышцы, связки и координация уже восстанавливаются. Понадобятся питание, постепенные нагрузки и несколько месяцев без нового приема непроверенных лекарств. С каналами будет труднее: мягкие рубцы ещё поддаются лечебным составам и осторожной работе с энергией, но часть сужений успела закрепиться.

Она касается жирно выделенных участков.

— В полтора раза проводимость вы однозначно сможете увеличить. При правильном лечении, может, вытянете до средних показателей для вашего возраста, однако выше… Нет, этого я обещать не стану.

Касс добавляет, что малые каналы местами не успели сформироваться: их не повредили, им годами мешали расти, а время естественного развития почти закончилось.

— Господа, если есть другие способы лечения, назовите их сразу. Не нужно ждать наводящих вопросов.

Диагност на мгновение поджимает губы, затем переворачивает лист.

— Сар-мейнское укрепление основы может восстановить значительную часть утраченного. Возможности ритуала придётся оценивать отдельно.

Мира выпрямляется и с какой-то детской надеждой спрашивает:

— Значит, мой сын не обречён остаться слабым?

— Большую часть физического вреда можно исправить, леди Даллос. Энергетические повреждения поддаются обычному лечению лишь частично; укрепление основы, возможно, позволит компенсировать чуть больше.

Но полной гарантии выздоровления они не дают и точных цифр не называют.

Впрочем, хорошо и так. Двенадцать тысяч золотых теперь кажутся ценой реальной возможности стать сильнее, а не отчаянной ставкой на слухи. Варрен отнял у этого тела годы, однако не сумел до конца уничтожить его.

Касс закрывает журнал.

— Теперь, если позволите, необходимо проверить, чем Варрен оправдывал свои действия. Его выводы не заслуживают доверия, однако измерения восприимчивости к чужому энергетическому рисунку выглядят достоверными. Мы определим глубину ментального якоря, целостность нынешнего отпечатка и реакцию на внешний резонанс.

Этого не было в планах. Но мать не выглядит испуганной, не недоумевает. Значит, этого не было в МОИХ планах, а вот родители все спланировали.

Устроить истерику? Нет, нет… Это будет излишне подозрительно. Отказаться от последней процедуры после часа разных измерений — почти признаться, что именно здесь мне есть что скрывать. А если Эдвин решит продолжить силой, ничего не помешает ему позвать гвардейцев.

Нет. Если даже они что-то и обнаружат, я до конца буду играть роль недоумевающего и испуганного сына. Гораздо выгоднее, чем бежать от процедуры, как черт от ладана.

Нерис устанавливает в медные гнёзда три старых кристалла: первый записан, когда Корбину было пять лет, второй — девять, последний — незадолго до сорванного испытания.

Я заставляю себя спокойно смотреть на установку. Сейчас выяснится, сохранило ли тело рисунок прежнего владельца или уже приспособилось ко мне настолько, что различие заметят даже чужие приборы.

— Воздействие коснётся ментального слоя, — предупреждает она. — Возможны обрывки воспоминаний или потеря ориентации. Не пытайтесь вытолкнуть этот поток, иначе придётся начинать заново. И еще — если почувствуете боль, сразу скажите. Готовы к продолжению, господин Даллос?

— Мы ведь собирались разобраться до конца, — недоуменно пожимаю плечами. — Продолжайте.

Мира благодарно улыбается, и от этой улыбки тревога лишь усиливается. Черт-черт-черт…

Возле висков и на запястьях закрепляют тонкие серебряные пластины. Руны на них вспыхивают одна за другой, будто по медному узору проходит огненная игла.

Первое прикосновение чужой маны холодит затылок, второе проходит глубже, и…

И вместо потолка я вижу комнату Элины и Миру, склонившуюся над детской кроваткой. Затем воспоминание исчезает, уступая место…

… горячему столичному асфальту, размягчённому от жары настолько, что он липнет к колёсам. Под ладонью нагретый металлический обод. У фруктового ларька улыбчивый узбек ловко бросает в пакет нектарины, выбирая мне самые спелые.

Память возвращает всё сразу, до мучительной убедительности: я ощущаю неощущаемость ног, привычное движение плеча, усилие, необходимое для одного поворота коляски. Я лежу на диагностическом столе и одновременно чувствую себя сидящим на инвалидной коляске у этого ларька.

— Нерис, остановите поток прямо сейчас, — произносит Касс.

Целительница отключает раму, и наступившая тишина давит на уши.

Касс не смотрит ни на меня, ни на мать. Он придерживает одну пластину, чтобы та не сдвинулась, отмечает что-то на листе и просит Нерис поменять местами старые кристаллы. Повторяет воздействие слабее, затем проверяет каждый отдельно, всякий раз дожидаясь полного затухания остаточной маны. Его движения становятся медленнее и точнее; когда Нерис тянется поправить крепление, он останавливает её двумя пальцами, не отрываясь от показаний.

Тревожник во мне вопит, что он последовательно исключает всё, чем можно объяснить какую-то обнаруженную странность: старый кристалл, неверную настройку, испорченный инструмент. Нерис изучает его записи и хмурится, но, судя по выражению лица, не понимает, что заставило коллегу остановить проверку.

— Что вы обнаружили, мастер? — не выдерживает наконец Мира.

Я моргаю, пытаясь избавиться от фантомной тяжести в ногах. Никакой коляски здесь нет, однако мне всё ещё хочется опустить руки и нащупать ободы колёс, чтобы отъехать от установки.

— Кхм… Нынешний отпечаток чистый и цельный. Признаков паразита или посторонней сущности нет, — отвечает Касс, продолжая проверять пластину.

Мать выдыхает, и лишь теперь я замечаю Эдвина рядом с ней. Отец вошёл так тихо, что никто не прервал обследование.

— Однако изменения требуют объяснения, — продолжает Диагност и кладёт перед нами серебряную пластину. На ней горит рунная вязь, сложная и кривая, совершенно ничего мне не говорящая.

— Детские записи образуют непрерывную последовательность: отпечаток менялся с возрастом, сохраняя основные узлы. Нынешний связан с тем же телом, но глубина якоря и положение трёх ментальных узлов изменились.

— Когда именно это произошло? — спрашивает Эдвин.

— Чуть больше недели назад, полагаю. Вы говорили, что ребенок тогда испытал сильный стресс?

— Да, — Эдвин переглядывается с Мирой. — По времени совпадает с сорванным испытанием.

Нерис берёт пластину, поворачивает к свету и медленно проводит ногтем вдоль одного из изгибов.

— Тяжёлый удар по каналам оставил бы иной след, но здесь…

Я перебиваю её, прежде чем она успевает закончить, тон специально выбираю резкий:

— Я получил класс после испытания. Такое событие способно изменить эти ваши показатели?

Касс смотрит на Эдвина с явным неудовольствием: похоже, важнейшие сведения ему не сообщили.

— Кхм… Да, такие изменения возможны. Однако этим дело не ограничивается: ваша защита продолжает укрепляться. Судя по последним записям Варрена, показатели меняются день ото дня, и нынешние уже заметно отличаются даже от его последнего замера. Это может быть связано с классом, но мне необходимо понять характер изменений…

Мне же необходимо, чтобы он перестал пытаться добраться до сути. Я — обидившийся подросток, которого отец с матерью только что протестировали на наличие ментальной твари внутри.

— Варрен говорил о тварях, занимающих человеческие тела, — произношу я и сажусь, не дожидаясь разрешения. — Ваше обследование показало, что я одна из них?

Касс придерживает пластину у моего виска, не позволяя мне сорвать ее.

— Если бы внутри находилась отдельная сущность, мы увидели бы наложение рисунков и борьбу якорей. Ничего подобного у вас нет.

Эдвин смотрит на него, не меняя выражения лица:

— Вы подтверждаете, что перед нами человек?

— Отец! Ты серьезно⁈ — мой вопль звучит одновременно со словами Диагноста:

— Да, структура полностью человеческая.

— Рад, что мы это выяснили, — говорю я ровным голосом. — А то я уже начал переживать, что после возвращения домой мне придётся знакомиться с вами заново. Нужно прокалывать палец, чтобы показать, что у меня красная кровь? Нет?

Мира вздрагивает, а Эдвин хмурится.

— Корбин, это…

— «Это просто проверка», — нервно перебиваю я, произнося каждое слово громче предыдущего: именно так Корбин и делал, когда его все-таки выводили из себя. Кажется, такое было раза три-четыре за жизнь. — Совершенно обычная семейная ПРОЦЕДУРА! ПОСЛЕ! ИСПЫТАНИЯ!!!

— Мы не могли оставить без внимания предположения Варрена, — жалко улыбается говорит Мира. — Он…

— ОН БЫЛ СУМАСШЕДШИМ СТАРИКОМ!

Мира бледнеет. Мне почти жаль, что я резок, но сейчас эта резкость спасает мне жизнь. Нужно, чтобы они больше не ставили таких опытов. Надо, чтобы этот ассоциировался со стыдом и неловкостью.

Касс не пытается меня успокоить. Он лишь придвигает стул и садится напротив меня, опустившись так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Теперь передо мной добродушный старик, терпеливо готовый выслушать испуганного мальчика.

Будь мне действительно столько лет, сколько Корбину, я, возможно, поверил бы этой перемене.

— Корбин. Корбин, послушайте меня. После испытания у вас появлялись странные воспоминания? Не слышали ли вы незнакомых голосов, оставаясь в одиночестве? Не возникало ощущения, что тело, близкие или собственное имя вам не принадлежат?

Мира не вмешивается. Эдвин тоже молчит.

Серебряная пластина будто приклеенная всё еще лежит на моем виске.

— У меня случались провалы в памяти и отец уже знает об этом! — отвечаю я, глядя не в спокойные глаза Диагноста, а на родителей. — Но — да! Сейчас у меня полное впечатление, что и мое имя, и мои родители мне не принадлежат! Если вы думаете, что я тварь, то я тварь! А если вы уже проверили все, что можно и выяснили, что я не паразит, то на сегодня закончим, — я срываю пластину и встаю на пол. — Мне нужно на тренировку, чтобы восстанавливать то, что годами разрушал другой целитель! Вчерашнее занятие я уже пропустил. Мама. Отец. Господа целители.

Беру форму для тренировок и выскальзываю из комнаты.

Вот теперь этот побег выглядит естественным. Теперь никто не посмотрит на меня косо и не посчитает побег, собственно, побегом.

Разве что родители теперь будут думать, что их сын смертельно расстроен… Впрочем, это куда лучше, чем магическая вивисекция.