Мы забрали из аптеки рецептурную книгу, рабочий журнал приготовления составов, книга выдачи и доставки и толстая складская ведомость с приходом сырья, расходом и списаниями. Назначение лекаря должно было появиться в первой книге, приготовленный по нему состав — во второй, расход компонентов — в третьей, а в четвертой — передача заказчику. Если Олрик и подделывал какие-то записи, ему приходилось поддерживать согласованность сразу между несколькими журналами.

Я раскрыл рецептурную книгу, пролистал несколько листов и быстро понял, что вручную утону в чужих именах, названиях настоев и аптечных сокращениях. Дом Даллосов пользовался услугами Олрика много лет. Здесь были назначения для матери, отца, Элины, слуг, людей из Серебряного караула, мастера Хорна и ещё десятков фамилий, которые мне ничего не говорили. Корбин же встречался особенно часто: болезненный наследник богатого Дома оказался для аптеки почти постоянным клиентом. Вдобавок карета шла неровно, фонарь под потолком слегка покачивался, и страницы всё время норовили съехать с колен.

Я положил ладонь на раскрытый разворот и активировал навык Анализа.

Задача: найти все записи, относящиеся к заказам Корбина Даллоса, сопоставить назначенный состав, фактически приготовленный, расход сырья и получателя; отдельно отметить любые устойчивые расхождения.

После повышения навыка работа со статичными системами давалась заметно легче. Книги перестали восприниматься как четыре самостоятельных потока записей: даты начали цепляться друг за друга, номера заказов соединялись с расходными строками, фамилии выделялись среди сотен посторонних имён. Я не видел готового ответа и не получал подсказки от всемогущей системы; просто мозг удерживал гораздо больше связей одновременно, чем мог бы без навыка, а каждая несостыковка будто выделялась ярким восклицательным знаком.

— Нашёл что-нибудь?

Отец сидел напротив и не заглядывал через плечо, хотя его пальцы выбивали дробь на колене.

— Пока ищу.

Отец кивнул и отвернулся к окну.

За первые пятнадцать минут ничего преступного я не обнаружил. Назначения Варрена для Корбина были многочисленными, но вполне ожидаемыми для слабого подростка, которого годами пытались то укрепить, то восстановить после очередной неудачной нагрузки. Встречались тонизирующие составы, средства после перенапряжения, препараты для сна, настои от головной боли, смеси для снятия спазма каналов, мази, общеукрепляющие сборы (когда я прочел все это, подумал, что даже обычной воды он не пил — для утоления жажды хватало и составов). Иногда в рабочем журнале менялась доля безобидного наполнителя или один сорт основы заменялся другим, причём такие поправки встречались и у остальных клиентов.

Потом я наткнулся на некий «серокорень».

В старом рецепте Варрена его не было, а вот в рабочем журнале приготовления стояла одна дополнительная строка: «Серокорень, очищенная вытяжка — две доли». Номер заказа совпадал, дата тоже, остальные шесть компонентов переносились точно. Я просмотрел соседние записи и решил пока не делать выводов. Возможно, серокорень являлся обычной добавкой, которую лекарь не обязан перечислять в рецепте? Ну, как на Земле врач не расписывает каждое вспомогательное вещество, содержащееся в таблетке.

— Отец, серокорень тебе знаком?

Эдвин слегка нахмурился, вспоминая.

— Кажется, его применяют после повреждения энергетических каналов. Не спрашивай точнее, я не целитель.

Следующий похожий заказ нашёлся через несколько месяцев. В рецепте серокорня снова не было, в приготовленном составе была уже полуторная доля. Потом ещё один, на две. Затем несколько чистых совпадений, где аптекарь строго повторял назначение Варрена, а дальше дополнительный компонент появлялся опять.

Я перестал листать только мои записи и проверил, как серокорень использовали вообще. Вот тут картина стала заметно интереснее. У других пациентов он действительно встречался, но почти всегда открыто, прямо в назначении лекаря: после магических ожогов, разрывов мелких каналов, воспаления энергоузлов, тяжёлого перенапряжения. В одном детском рецепте стояла отдельная приписка: принимать три дня и прекратить после исчезновения спазмов. В нескольких случаях Варрен сам назначал серокорень, не скрывая.

Значит, дело было не в том, что он почему-то не любил писать название этого растения.

Я вернулся к записям Корбина и начал сводить их по годам. Первые случаи были редкими и малыми: полторы доли, две, потом три. Позже добавка стала появляться чаще. Три доли. Через несколько месяцев четыре. Потом две. Потом пять.

Я сверял каждую строку со складской ведомостью, ожидая увидеть примитивное аптечное воровство: возможно, Олрик заменял дорогой компонент дешёвым и клал разницу в карман? Но ничего подобного не выходило. Всё ценное сырьё, указанное Варреном, тоже расходовалось. Серокорень шёл сверх рецепта. То есть аптекарь делал лекарство дороже, а Варрен выставлял счёт Даллосам по первоначальному назначению, будто дополнительного ингредиента не было.

Кому нужно бесплатно добавлять в лекарства лишний компонент?

Я дошёл до последних месяцев и нашел заказ за три дня до срыва испытания. Несколько раз проверил номер, потому что не поверил глазам с первого раза.

В рецепте Варрена серокорня не было.

В рабочем журнале стояло: «Серокорень, вытяжка тройной очистки — двенадцать долей???».

Я задержал палец на строке.

— Отец, ты помнишь, что я принимал перед испытанием?

— Восстанавливающий состав после тренировки. Варрен сказал, что ты плохо спишь и слишком долго приходишь в себя после нагрузок. Мира говорила, что тыжаловался, мол, лекарство оказалось слишком горьким. Не помнишь?

— Хм… А ведь помню…

Память Корбина неожиданно выдала небольшой тёмный флакон в руках матери, её настойчивое «до конца, милый», и желание запить лекарство водой. Вкуса я почти не помнил, зато хорошо помнил отношение мальчишки. Очередное средство, которое взрослые считали необходимым. Корбин давно не спрашивал, чем его пичкают. Зачем? У семьи есть лекарь, которому доверяют родители. Большего не нужно.

— Здесь дозу одного компонента увеличили почти втрое по сравнению с последними составами.

Эдвин протянул руку к книге и перечитал последний рецепт.

— Снова серокорень.

— Серокорень стягивает каналы, — пробасил гвардеец, который до этого вел себя подобно мебели. — Его дают, когда повреждённому каналу нельзя позволить расшириться под напором маны. Снимает часть воспаления и одновременно удерживает ткань в более жёстком состоянии. Хорошее средство, если канал поврежден.

Отец поднял взгляд.

— А если канал здоров?

— Я не знаю, господин.

— А если давать здоровому ребёнку годами? — задал риторический вопрос уже я.

Никто ничего не ответил. Но и без этого стало понятно, что к Варрену мы едем не зря.

Эдвин постучал костяшками в переднюю стенку кареты.

— Быстрее!

Экипаж дернулся и пошёл резвее. Оставшуюся дорогу мы почти не разговаривали.

Я ожидал, что Варрен живёт если не богато, то по крайней мере прилично. Лекарь старого аристократического рода, человек с хорошим образованием и многолетней практикой не должен был испытывать нужды. Поэтому, когда карета остановилась у узкого дома в старой части квартала у реки, я сперва решил, что мы ошиблись адресом.

Фасад давно не ремонтировали. На месте прежней вывески над дверью остались только крепления, левая створка одного окна была забита досками. Светилось единственное окно, на втором этаже.

Гвардеец первым покинул салон мы выбрались следом.

Эдвин поднялся к двери и постучал.

Внутри что-то грохнуло, стукнуло, потом послышались тяжёлые шаги. Когда дверь наконец распахнулась и на пороге появился Варрен.

Я впервые увидел этого человека вне роли лекаря. На нём была старая серая рубаха, много раз стиранная и уже потерявшая форму. Один рукав был закатан до локтя, другой болтался свободно. На груди темнели несколько темных пятен, волосы лекаря торчали в разные стороны, глаза налились краснотой, будто в них попал песок. В доме Даллосов он всегда держал спину ровно, говорил правильно и с достоинством, и даже когда уставал, держался профессионально. Теперь перед нами стоял человек, который больше не ждал пациентов и потому не видел причин притворяться собранным.

Варрен посмотрел сначала на отца, затем на гвардейцев. Плечи у него медленно опустились, и он вдруг стал выглядеть гораздо старше своих лет. Несколько секунд лекарь молчал, а потом хихикнул — не весело, а будто с бесстыдством.

— Догадались, да? — спросил он, слегка растягивая слова. — Поздновато. Я ждал этого визита пятнадцать лет.

Вопроса о виновности больше не стояло. Эдвин едва заметно кивнул гвардейцам.

— Внутрь.

Они ухватили лекаря под руки. Варрен не сопротивлялся, только слегка поморщился, когда один из мужчин слишком сильно сжал ему плечо.

— Полегче. Если вывихнете сустав, лечить меня здесь будет некому, ха-ха…

Эдвин прошёл мимо. Я последовал за отцом.

Первая комната когда-то служила приёмной. Всё, что относилось к работе, по-прежнему сохранялось в образцовом порядке: инструменты лежали в футлярах, банки были подписаны, чистая ткань сложена ровными стопками, книги по целительству стояли там, откуда их удобно брать. Зато сама жизнь Варрена словно расползалась между этими островками порядка. Перед холодным камином валялся лой опилок, щепок и древесной трухи, на столе стояла грязная посуда, которую давно следовало убрать, кресло было завалено одеждой, а на одной из полок медицинские справочники теснили пустые бутылки.

За приоткрытой внутренней дверью виднелась неубранная постель. Варрен не превратился в неряху полностью — для этого в нём оставалось слишком много привычки врача. Он просто поддерживал то, что ещё считал важным, и забросил всё остальное.

Гвардейцы усадили Варрена на диван. Целитель устроился без всякого достоинства, откинул голову на спинку и указал подбородком на глиняный кувшин на столе.

— Вина? Эдвин?

Эдвин посмотрел на кувшин, потом на старого товарища.

— Ты серьёзно думаешь, что я теперь возьму что-то из твоих рук?

Варрен улыбнулся шире.

— Тогда налью себе сам.

Он попытался подняться, но ближайший гвардеец положил ладонь ему на плечо.

— Сидеть.

— Молодой человек, куда я денусь? Сбегу через заднюю дверь? В моём состоянии вы меня догоните даже шагом.

Эдвин коротко качнул головой, разрешая.

Варрен поднялся, налил себе почти полный бокал, вернулся на диван и сделал большой глоток. Рука у него слегка дрожала, но он будто нарочно не обращал внимания. Напротив, чем меньше оставалось необходимости поддерживать приличия, тем свободнее он себя вел.

Эдвин положил журналы на стол.

— Подделка назначений. Сокрытие фактического состава лекарств. Многолетнее применение серокорня без согласования с семьёй пациента. Если еще и срыв испытания моего сына связан с твоими действиями, добавится умышленное причинение вреда наследнику Дома. Я что-нибудь упустил?

Варрен выслушал с кривой улыбкой, кивая между фразами.

— Можно добавить злоупотребление доверием, пожалуй.

— Ради чего⁈ — Эдвину сейчас было плевать на холодную маску, которую он носил, плевать на то, как выглядит: лицо его скривилось от боли и непонимания, обнажая морщины у глаз, неприятно искривив подбородок. — Ради чего ты пятнадцать лет это делал? Тебе не хватало денег?

Лекарь несколько секунд смотрел на него с неподдельным изумлением, затем засмеялся. Смех перешёл в кашель, Варрен прикрыл рот ладонью, отдышался и покачал головой.

— Деньги? Разумеется нет! Мне не платили, не угрожали и не шантажировали.

Варрен покрутил бокал за ножку и неожиданно спросил:

— Ты помнишь, как мы познакомились?

По лицу отца прошла короткая тень раздражения. Я ожидал, что он оборвёт попытку уйти от разговора, но Эдвин почему-то не стал.

— Помню.

— Я был сиротой, и все-таки на первый год лицея я наскрёб. Продал отцовские инструменты, почти все книги матери, работал вечерами у старого Ресса. Таскал воду, кипятил ткань, мыл полы, переписывал его каракули в журналы. Спал на чердаке над приёмной, потому что за комнату платить не мог — все было ради лицея, ради возможности получить класс.

Он поднял бокал в сторону Эдвина.

— А потом появился ты! Такой же уверенный в себе, как сейчас, только моложе и без залысин. Я потерял сознание на занятии, потому что двое суток почти ничего не ел. Очнулся в лекарской комнате, а рядом сидит Эдвин Даллос и говорит, что если я ещё раз упаду во время совместной работы, ему придётся искать другого напарника, а это неудобно… Следующие годы мою учёбу оплачивал ты. Даже договор составил.

— Я не хотел, чтобы ты считал эти деньги подачкой.

Улыбка Варрена на миг стала нормальной.

— Знаю, старый друг. За Арку мы тоже впервые пошли вместе. Я хотел отказаться за два дня до выхода, а ты пригрозил рассказать всему потоку, что подающий надежды лекарь испугался безопасного сектора. Класс целителя я получил благодаря тому выходу, — сказал Варрен уже тише. — Без тебя, возможно, бросил бы лицей и до конца жизни работал при чужой аптеке. Поэтому спасибо. — Он салютовал бокалом и выпил несколько глотков подряд, закашлявшись на последнем. — Кхакх… я никогда этого не забывал.

— И поэтому травил моего сына? Ты чуть ушел от темы.

Варрен поморщился.

— Не травил. Я сознательно вредил его развитию, да. Но не пытался отравить.

Эдвин медленно подался вперёд.

— Зачем.

Варрен перевёл взгляд на меня.

— Не секрет, что иногда твари приходят не из-за Арки. Людям удобно думать, что чужое обязано приходить через большую дыру, возле которой всегда наготове стража и десяток защитных артефактов. Но наша реальность не настолько надёжна. Иногда нечто пробивается само. Иногда человек вечером ложится спать собой, а утром его телом управляет нечто другое.

Он говорил спокойно, не рассказывая страшную историю для впечатления.

— Тридцать два года назад в Ретте обычный счетовод лёг спать рядом с женой. Наутро проснулся, пошёл на работу, разговаривал с соседями. Первые два дня никто не заметил ничего странного. Потом он начал приглашать родственников и соседей домой. Когда на пятый день стража вошла внутрь, там находилось нечто страшное. Сущность сращивала плоть гостей воедино. Сосед врос в перила по грудь, жена приросла к нему спиной, руки двоих взрослых уходили в тело матери. Бродяги, почтальон, случайные прохожие… Все сохраняли сознание и часами молили стражников их убить… Девятнадцать лет назад в Лестере жила женщина, учительница. Жила, жила и вдруг просто стала нравиться людям. Сначала чуть больше обычного, потом слишком сильно. Через десять минут разговора человек считал её своим близким другом, через несколько часов был готов лгать ради неё, через день — убивать. Когда прибыли коронные дознаватели узнать, в чем дело и почему десятки людей говорят только о ней, славя ее красоту, пришлось оцепить три улицы. Мужья нападали на жён, два стражника убили собственного начальника, потому что он хотел войти в её дом. Её сняли стрелой с соседней крыши. Влияние исчезло мгновенно, и десятки людей пришли в себя среди того, что успели сотворить.

— Достаточно! — сказал Эдвин.

— Достаточно? Мне в своё время не хватило, я искал и другие случаи. Моих родителей убила такая же тварь, Эдвин. Мне было одиннадцать. Существо поселилось в помощнике отца и вытягивало тепло из всего вокруг. Сначала из комнаты, потом из людей. В середине лета дом покрылся льдом изнутри. Мать нашли возле двери, отец не дошёл до лестницы. Я остался жив только потому, что ночевал у товарища. Я вырос и начал собирать такие случаи. Искал медицинские записи, отчёты дознавателей, личные дела, детские обследования. Покупал копии, платил архивистам, воровал… Если собираетесь составлять обвинение, внесите и это.

Он махнул рукой в сторону узкой двери рядом со шкафом. Только теперь я заметил за ней полки, забитые папками. Их были десятки, может, больше сотни. Некоторые выглядели совсем старыми, другие — свежими, с аккуратными ярлыками.

Вот что Варрен сохранял в порядке. Не спальню, не одежду, не собственный дом. Архив.

— И знаешь, что я обнаружил? Все подтверждённые носители были похожи на Корбина.

Отец медленно повернул голову ко мне, потом снова к Варрену.

— Чем?

— Показателями.

— Слабой проводимостью и плохим резервом?

Варрен уставился на него, потом вдруг расхохотался так искренне, что даже вытер выступившие слёзы.

— Слабой проводимостью! Эдвин, твой сын был здоров как бык! Стоит отдать вам, Даллосам, должное: за всю практику почти не видел детей с настолько хорошей энергетикой! Основные каналы ровные, узлы чистые, резерв рос куда быстрее возрастной нормы, восстановление было великолепным! Ментальные показатели вообще выдающиеся.

Я почувствовал, как ладонь сама сильнее стиснула край кресла.

— Тогда почему…

— Потому что плохая проводимость, его слабость и тело доходяги — дело моих рук, разве не очевидно? Это я портил Корбину каналы! Медленно, осторожно, год за годом. Серокорень удобен именно тем, что в малых дозах не убивает здоровую ткань, а мешает ей расширяться под нагрузкой. Я давал немного, потом прекращал, смотрел, как идёт восстановление. Если организм слишком хорошо исправлял повреждение, возвращал препарат. Позже пришлось повышать дозы.

Я вспомнил настоящего Корбина. Тренировки, где мальчишка не успевал за остальными. Рейна, который всё делал лучше. Мать, просившую наставников не перегружать сына. Хорна, который видел слабость, но искал её причины в неправильной подготовке.

Эдвин заговорил очень тихо:

— Зачем?

Варрен посмотрел на меня.

— Есть показатели, которые почти никто не проверяет при обычных детских обследованиях. Коэффициент обратного отторжения, симметрия вторичного отклика, глубина ментального якоря, чистота собственного энергетического отпечатка, реакция тканей на чужой резонанс. Для обычной жизни они ничего не значат. В основном они имеют значение для целителей, которые работают с тяжёлыми ментальными повреждениями, чужой маной, проклятиями и некоторыми видами памяти. Так вот, твой сын — идеальный проводник. У любого человека есть собственный энергетический рисунок. Если в него слишком сильно влить чужую ману, тело сопротивляется. Если менталист лезет глубоко, разум пытается вытолкнуть чужое присутствие. Если внешний отпечаток давит на ядро, возникает отторжение. У Корбина отторжение почти отсутствовало. Чужой поток входит, а тело не рвётся — подстраивается. Чужой ментальный ритм касается сознания, и структура не ломается — синхронизируется. При этом собственный ментальный якорь достаточно крепок, чтобы сосуд пережил процесс.

Я мгновенно использовал «Метку приоритета» на себя.

Навык активировался сразу. Я почувствовал напряжение челюсти и расслабил её. Заметил, что плечи едва поднялись, и вернул их на место. Дыхание стало слишком мелким — выровнял. Пальцы чуть сжали ткань и тут же расслабились. Я убрал все реакции, которые выдали бы мою тревогу. Ведь Варрен был прав — я не Корбин. Я умер в другом мире. Потерял сознание на грязном полу собственного подъезда, а потом очнулся в теле Корбина.

Главное сейчас не превратиться в неподвижную куклу. Пятнадцатилетний мальчишка, услышавший подобное, обязан что-то чувствовать. Непонимание, страх, обиду. Я позволил бровям слегка сойтись и смотрел на Варрена так, как смотрел бы человек, которому пьяный лекарь рассказывает безумную теорию о чудовищах.

— Хочешь даты, Эдвин? — спросил Варрен. — Я помню их лучше собственных дней рождения. Двадцать семь лет назад, Майен Тросс уничтожил северную башню Эль-Рена. Семьдесят три погибших. Эсса Вейл, та самая учительница. Девятнадцать лет назад. Сорок один погибший непосредственно, ещё девятнадцать умерли позже или покончили с собой. Хейр Коль, семнадцать лет назад. Коронные бумаги называют это пространственным искажением. Дом превратился в дыру, откуда хлынули твари.

Варрен бросил папку на стол.

— Одиннадцать случаев, где я нашёл достаточно полные медицинские данные. Ещё семь с обрывочными сведениями. У подтверждённых носителей одна и та же особенность: исключительно низкое отторжение чужого энергетического рисунка. В детских обследованиях это видно заранее, если знать, куда смотреть.

— Одиннадцать человек, — произнёс Эдвин. — И на основании одиннадцати человек ты решил калечить ребёнка?

— Да!

Ответ прозвучал без колебаний.

— Ты мог прийти ко мне.

Варрен скривился.

— И что бы ты сделал?

— Нашёл специалистов.

— Ты бы нашёл лучших коронных целителей, привёз бы исследователя из столицы, оплатил артефакты, поднял старые архивы. А затем начал бы исправлять то, что счёл болезнью. Ты всю жизнь так решаешь проблемы, Эдвин. Корбин слаб? Лучший наставник! Плохо восстанавливается? Дорогой состав! Не справляется с группой? Домашние занятия. Узкие каналы? Значит, нужно расширить!

— Потому что ты говорил мне, что они больны!

— Поэтому я и говорил! — Варрен даже рассмеялся, но теперь в смехе уже не было веселья. — Если бы я сказал правду, ты бы немедленно начал делать из идеального проводника ещё более сильный сосуд!

— Перед испытанием ты увеличил дозу. Ты попытался сделать моего сына калекой.

— Я сделал его безопасным!

Они стояли друг напротив друга. Эдвину было больно: его предал тот, кому он когда-то помог выбраться из нищеты, с кем учился, ходил за Арку, кому позволил входить в спальни своих детей и принимать решения об их здоровье. Варрен же, похоже, считал, что именно этой дружбой оправдано всё сделанное и не испытывал ничего кроме облегчения и веселья.

— Я старался сделать Корбина как можно слабее, Эдвин. Не убить. Этого я не смог бы сделать с твоим ребёнком. Но слабое тело, плохая проводимость, маленький резерв, почти никакой боевой подготовки — это шанс, — заплетающимся языком сказал лекарь. — Если однажды внутрь войдёт тварь, она не сможет убить твою семью сразу. За это время вы успеете понять, что произошло, и уничтожить её.

У меня внутри поднялась волна злости. Захотелось разбить кувшин о голову Варрена.

— Срыв испытания должен был поставить точку, — продолжил Варрен. — После него Мира окончательно запретила бы серьёзную подготовку. Хорн перестал бы пытаться тянуть Корбина в бойцы. Система позже предложила бы что-нибудь безопасное: архивиста, гравера, лекарского помощника. Мне было всё равно, кем он станет, главное, чтобы он не получил силу, с которой однажды сможет уничтожать кварталы.

— Ты до сих пор считаешь себя правым?

— Да! Я знаю, что сделал доброе дело.

Вот теперь отец посмотрел на бывшего друга с откровенной брезгливостью.

— Обыщите дом. Заберите все папки из архива, препараты, личные записи, переписку, медицинские журналы. Потом доставьте безумца в участок.

— Да, милорд.

Гвардейцы двинулись к Варрену.

— Едем домой, сын.

Я поднялся. Мне требовалось показать то, что от меня сейчас ожидали: растерянность, обиду, может быть, немного злости. Не слишком театрально. Настоящий Корбин, скорее всего, вообще не нашёл бы слов после такого разговора. Я посмотрел на Варрена, позволил себе задержаться на нём на секунду дольше, затем отвернулся и пошёл за отцом.

До двери оставалось несколько шагов, когда за спиной снова раздался смех.

— Эдвин!

Отец не остановился.

— Эдви-и-ин! Я жалею только об одном!

Один из гвардейцев что-то резко сказал, но Варрен перекричал его.

— Я жалею, что не придушил твоего сына подушкой, пока он был маленьким! Всё ради тебя было! — надрывался Варрен. — Чтобы ты пятнадцать лет жил спокойно! Всё в оплату за твою помощь, слышишь⁈ Я не смог убить его тогда только потому, что это был твой ребёнок!

Отец уже взялся за дверную ручку.

— Эдвин! Случаи, когда человек получает класс, не выходя за Арку, безумно редки!

Рука отца замерла на секунду. Варрен это заметил.

— Ты уверен, что на месте твоего сына всё ещё находится твой сын, Эдвин⁈

Метка держала меня почти безупречно. Я обернулся не резко, а так, как мог бы обернуться мальчишка, которому окончательно надоели бредовые крики пьяного лекаря. На лице оставил смесь обиды и непонимания. Сердце при этом било так сильно, что я чувствовал каждый толчок.

— Ты уверен, что твой сын — это твой сын, а не хитрая, умная и жестокая тварь, которая выдаёт свои способности за навыки Тактика⁈

Отец открыл дверь и мы вышли.

За спиной раздавалось захлёбывающееся хихиканье Варрена.

До кареты было всего несколько шагов. Я шёл рядом с отцом и заставлял себя не ускоряться, не смотреть на него и не пытаться понять по его лицу, поверил ли он хотя бы одному слову.

Варрен в чем-то был прав. Корбина давно уже нет.