Я ещё несколько секунд смотрел на Брейса, пытаясь уложить в голове скорость, с которой человек может превратиться из напыщённого представителя городской власти в окровавленное тело.

Сержант, к счастью, дышал: грудь тяжело поднималась, из разбитого носа тянулась по подбородку кровь. Рука была вывернута под таким углом, что даже моих скромных медицинских познаний хватало понять — в ближайшие недели этой конечностью сержант разве что погоду предсказывать сможет.

Роуэн выглядел совершенно невозмутимым. Он коротко осмотрел отнятую рунную гранату, сунул за пазуху и тут же потерял к Брейсу всякий интерес.

Молодой стражник Пелл все еще изображал статую.

— И что теперь будет? — спросил я, наконец оторвав взгляд от сержанта. Сердце колотилось, я разум предрекал всевозможные проблемы.

Отец повернул голову:

— В каком смысле?

Я даже не сразу нашёлся, что сказать.

— Э-э… В самом прямом. Мы ведь связали двух горожан, один из тво… из наших людей сломал руку представителю городской стражи.

Эдвин отмахнулся:

— Не беспокойся насчет этого. Ребята! Уберите это.

Двое гвардейцев после кивка отца принялись собирать содержимое сумки. Один присел возле рассыпавшегося порошка, другой забрал сумку, доверху набитую свертками. Спустя полминуты сероватая россыпь исчезла с пола вместе с остальными свёртками. Клапан застегнули, сумку подхватили за ремень и понесли к выходу.

Я проводил их глазами и всё-таки не выдержал:

— Мы что, заберем это себе?

— Пока да.

Ситуация все еще отдавала сюрреализмом. Нет, я понимаю, что это стоит огромных денег, но у таких вещей есть хозяева. Да и Роуэн только что объяснил, что выращивание этих трав контролирует Корона, а хранение такой смеси уже само по себе тянет на серьёзное преступление.

— Я, конечно, ещё ничего толком не понимаю в местной политике, но даже для меня такой ход выглядит довольно… довольно рисковым, — осторожно попытался я достучаться до отца. — Если мы просто положим её в свою карету, разве это не сделает нас следующими людьми, которым придётся объяснять происхождение товара?

— Я объясню в дороге.

После этого Эдвин повернулся к Роуэну и заговорил уже совсем другим тоном — коротко, сухо, без малейшего сомнения в том, что каждое слово будет исполнено именно так, как сказано.

— Останешься здесь. Дождись нормального патруля и расскажи всё по порядку, как было: Олрик добровольно согласился предоставить документы для внутренней проверки Дома, затем воспользовался скрытым сигналом тревоги и попытался напасть на нас, потому и связали. Прибывший сержант… не знаю. Подскользнулся, может? В общем, сержант сам расскажет, как он получил травму. Я в него верю: вряд ли он будет настолько глуп, чтобы заикнуться о сумке или гранате.

— Понял, милорд.

— И Олрика и этого… как его… второго, в общем, не отпускать до прибытия стражи. Корбин, идем. Здесь мы закончили.

Мы вышли на улицу, пересекли мокрую мостовую и забрались в карету. Сумку с запрещённым сырьем я внутри не увидел, и спрашивать, где она, не рискнул.

Один гвардеец устроился рядом с кучером, второй занял место на задней площадке, и карета покатила прочь от аптеки.

Некоторое время Эдвин молчал. Он устроился напротив, положил ладонь на колено и смотрел в окно, где в свете фонарей мелькали мокрые фасады, закрытые ставни и редкие прохожие, спешившие под навесами.

Я его не торопил. Если отец обещал объяснить, значит, объяснит.

— У тебя странное представление о том, что можно и чего нельзя делать.

Я едва не рассмеялся.

— У меня⁈

— Верно. Человеку твоего положения стоит думать иначе. Менее ограниченно.

Отец произнёс это без насмешки, а вот я нервно рассмеялся.

— Законы необходимы, Корбин, — спокойно продолжил Эдвин. — Без них город быстро скатился бы до хаоса и анархии. Нужны правила ведения торговли, правила наследования, владения землёй, обязательств между Домами, ответственность за убийство, кражу, подлог и десятки других вещей. Я не спорю с самой необходимостью закона. Но сама мысль, будто один и тот же закон должен одинаково применяться к каждому человеку независимо от его положения, обязанностей и последствий его поступков, кажется детской, не находишь?

— Почему это?

Эдвин вздохнул. На его лице появилось то выражение, с которым взрослые обычно объясняют ребёнку, почему нужно писать в горшочек.

— Потому что люди различаются не только богатством. Я отвечаю за Дом, земли, склады, мастерские, контракты, исследовательские группы, Серебряный караул и сотни людей, которые получают работу благодаря решениям Даллосов. Ошибка портового грузчика может оставить без ужина его семью. Моя ошибка способна оставить без дохода целый квартал работников, разрушить договор с другим Домом или погубить экспедиционную группу за Аркой. За моей спиной стоят поколения предков, которые накапливали имущество, связи и репутацию, а передо мной — обязанность передать всё это тебе хотя бы в том же состоянии. И ты действительно считаешь разумным судить мои поступки ровно по той же мерке, что поступки человека, который украл у соседа кошель?

— Вообще-то именно это обычно называют равенством перед законом.

— «Равенство перед законом» — не более, чем красивое выражение, — спокойно заметил отец. — Советую тебе меньше общаться в лицее с людьми, которые ратуют за такие идеи. Нет никакого равенства. Вот к примеру за крупную кражу в портовых кварталах человеку могут отсечь два пальца. За повторную — кисть, если судья придерживается старых порядков. За подделку коронных клейм на товаре иногда рвут ноздри и ставят отметину на щеке, чтобы торговец не смог скрыть свой проступок. Теперь представь, что я, скажем так, по ошибке неверно указал происхождение груза в таможенной декларации. Нужно ли ставить мне клеймо? А если глава другого Дома приказал своим людям проникнуть на склад без формального разрешения, потому что там удерживали его работника, следует ли бросить этого главу и его людей в одну камеру с портовым громилой, который выбил дверь ради бочки вина?

Эдвин не оправдывался и не пытался доказать мне превосходство собственной морали. Для него всё было очевидно: государство, общество и право должны учитывать вес человека в системе, потому что сам этот вес весьма реален.

— Ладно, я объясню ещё проще. Капитан исследовательской группы нарушил распоряжение чиновника и вывел людей через закрытый сектор, потому что иначе они погибли бы. Формально он преступник. И человек, который нарушил то же распоряжение, чтобы пройти к контрабандному складу, тоже преступник. Закон может назвать нарушение одинаковым. Я — нет. Или вот другой пример: городской лекарь без разрешения вскрывает запертый дом, чтобы добраться до ребёнка, у которого случился приступ. Рядом вор ломает такую же дверь ради серебряной посуды. Если мы накажем обоих одинаково, то восторжествует не справедливость, а глупость.

— Но ты сейчас говоришь о мотивах, а не о сословиях. И вообще, разве суды существуют не для того, чтобы разбираться с каждым случаем?

Он чуть усмехнулся.

— Просто прими, как данность, что если завтра ты, Марика или Элина совершите крупное нарушение, город не станет вас за это калечить, как какого-то бродягу. Просто мы — люди другого сорта. Вместо того, чтобы делать что-то вам, властьдержащие люди свяжутся со мной. Ваш проступок выльется в штрафы, обязательства, уступки и политические долги. Наказание останется, просто примет другую форму и куда больший объем. Возможно, придется оплатить для города замену брусчатки на паре улиц, или купить маленький домик главе стражи. Согласись, Корбин, глупо было бы мерить всех одинаково — и главу государства, и какого-нибудь бездомного.

Вот сейчас в Эдвине в полной мере проявился настоящий аристократ. Не карикатурный барин, считающий простолюдинов скотом, а куда более основательный вариант: умный человек, искренне уверенный, что иерархия справедлива не потому, что выгодна лично ему, а потому, что так устроено общество.

— В наших кругах правила другие, просто прими это как данность. Я не говорю, что нам разрешено всё, нет, иногда совсем наоборот: за поступок, который простят простому горожанину, человека из старого Дома уничтожат социально. Можешь нарушить неудобный закон и отделаться штрафом, но нарушишь обещание — и следующие двадцать лет никто не станет верить твоим словам. Можешь выиграть спор грязным приёмом, который формально дозволен, и обнаружить, что половина знакомых Домов больше не приглашает тебя за стол. В наших кругах правят репутация, личная сила, связи, обязательства. Наши предки пестовали силу на протяжении поколений, копили богатство. Да, мы выше них, мы сильнее них, мы лучше них. Так уж устроено.

Эдвин замолчал. Молчал и я, стараясь понять, как относиться к такому. С одной стороны он в чем-то прав, но… Блин. Не знаю даже, как сказать. Нет, мне приятно мое аристократическое положение, но если целиком принять мышление Эдвина, то можно и на рабство землян смотреть, пожимая плечами и пафосно говоря: «Так устроен мир».

— Пока я не строю заговор против Короны, не угрожаю порядку в городе и не нападаю на другие Дома, моё положение защищает меня от множества мелких последствий, — продолжил отец после короткой паузы. — Сегодня вот коррумпированный сержант достал гранату в двух шагах от меня и моего сына. Роуэн сломал ему руку. Формально можно составить десяток бумаг о превышении полномочий. Практически же любой начальник участка первым спросит, зачем его сержанту такое оружие.

Я отвернулся к окну. За стеклом проносились тёмные фасады, иногда на перекрёстках вспыхивали яркие витрины ещё открытых трактиров, затем улица снова погружалась в ровный сумрак фонарей.

Я вырос совсем в другом обществе. Краем детства я зацепил Советский Союз. Потом, правда, пришлись девяностые с лихими и крепкими ребятами в спортивных костюмах. Бритые затылки, золотые цепи, распахнутые кожаные куртки, машины, на окнах которых лучше не задерживать взгляд.

Только воспитывали меня совсем не эти люди. Мать в прошлой жизни была человеком почти вызывающе порядочным и при этом удивительно уверенным, что закон существует и работает. Что милиция должна ловить преступников. Что суд обязан разбираться, кто виноват, что нет судей, которые за всю карьеру вынесли несколько тысяч решений и ни одного — оправдательного. Если человеку по закону чего-то нельзя делать, то нельзя независимо от того, насколько дорогая машина ждёт его у входа и кто его родители.

С возрастом я, разумеется, научился думать сам, и понял, что мамино воспитание было малость наивным. Но некоторые вещи вколачиваются в характер и не вытаскиваются иначе, чем с мясом.

Меня всегда приводили в бешенство истории, где пьяное богатое чмо с влиятельным папочкой давило человека дорогой машиной, а через неделю неожиданно выяснялось, что за рулём сидел другой водитель. Где родственник чиновника бил кого-нибудь прямо перед камерами, потом запись «терялась», свидетели меняли показания, а следствие годами не могло определить, кто первым начал конфликт. Где предприятие месяцами не платило рабочим, владелец выводил деньги через десяток фирм, а потом появлялся на благотворительном вечере с речью о социальной ответственности. Даже если половина подобных историй раздувалась газетами, сам принцип, где для одного закон — бетонная стена, для другого — декоративная ограда по колено, через которую можно перешагнуть, даже не испачкав ботинок, корежил меня.

А теперь выяснялось, что в этом мире я нахожусь именно по богатую сторону такой ограды.

Настоящий Корбин не видела в этом ничего странного. Фамилия, положение, Дом, связи, собственные бойцы, исследователи за спиной — всё воспринималось естественной частью мира. Примерно как световые сигналы на машине «скорой» или ДПС: позволяют пересечь перекрёсток на красный, выехать туда, куда обычному человеку нельзя, заставить остальных уступить дорогу. У Даллосов роль такой мигалки выполнял герб. Он не давал полной безнаказанности, зато предоставлял весьма широкое пространство для манёвров.

Эдвин некоторое время наблюдал за мной и, видимо, заметил, что у него не вышло убедить меня. Он добавил мягче:

— Я не говорю, что следует поступать как последняя сволочь только потому, что положение позволяет избежать части последствий. Наоборот, чем больше у тебя власти, тем осторожнее ею следует пользоваться. Просто считай, что у нас больше пространства для решений. Сегодня это позволило нам остановить преступление.

Он коротко кивнул назад, в сторону оставшейся далеко позади аптеки.

— Представь на нашем месте обычного ремесленника. Он случайно замечает контрабанду, понимает, что хозяин аптеки связан со стражей, и пытается что-то сделать. К кому он пойдёт? К Брейсу? Тот объявит, что никакой сумки не видел. Олрик подтвердит. Товар исчезнет в течение часа, а ремесленника, если особенно не повезёт, самого обвинят в попытке ограбления. У него нет людей, способных удержать подозреваемых. Нет фамилии, которая заставит начальника участка выслушать его. Нет возможности поднять документы и заставить чиновников провести нормальную проверку.

— А у нас есть.

— Именно! Поэтому сегодня мы могли позволить себе не отступить перед двумя так называемыми стражами закона. Они защищали преступление, и тот факт, что на груди у одного висел жетон, не делает его правее нас. Если ради того, чтобы не позволить ему уничтожить улики, Роуэн сломал руку, я переживу эту моральную трагедию без особых страданий. Кстати, что-то я не заметил, чтобы ты был против присвоения порошка, а ведь его хранение — тоже нарушение закона.

Ну, тут отец прав. Но одно дело — какой-то там порошок, а другое — убийства, кражи…

Или это тоже маневры с собственной совестью?

— И не недоценивай собственное положение и пользу, которое оно может принести. Мир огромен, Корбин, а в его масштабе даже наш Дом — пыль. Когда-нибудь ты можешь стать врагом человека, у которого будет больше денег, связей, силы и влияния, чем у тебя. Не обязательно потому, что сделал что-то плохое; иногда достаточно оказаться между ним и тем, что ему нужно. Тогда ты поймёшь, зачем существуют все ресурсы Дома и почему нельзя добровольно отказываться от преимуществ только потому, что тебе нравится так называемое «равенство». Если противник нарушит правила, а ты останешься в пределах закона из принципа, твоя порядочность может стать эпитафией для всей семьи.

— То есть, если на кону выживание Дома, закон уже не имеет значения?

— Если на кону действительно выживание Дома, ты обязан сделать всё необходимое, чтобы он выжил. Потом можешь объясняться, платить штрафы, отдавать земли, просить прощения у Короны или принимать последствия. Но сперва твои люди, твоя семья должны остаться живы. Я живу ради Дома. Чтобы жили мои дети и жена, чтобы жили наши люди, чтобы твои двоюродные и троюродные братья и сестры жили и могли поддерживать друг друга.

Несколько минут карета катилась молча, пока я снова не вспомнил о сумке под сиденьем.

— Хорошо, теперь расскажи о порошке. Если ты собираешься его продать, разве это не прямой удар по коронной монополии?

Эдвин неожиданно усмехнулся.

— Несколько свёртков контрабандного сырья — не удар по Короне, Корбин, это баловство.

— Пять тысяч золотых выглядят довольно серьёзным баловством.

— Для тебя сейчас — несомненно. Для Короны такие объёмы незначительны и не опасны. Если бы я начал систематически покупать сырьё, создавать собственное производство боевых эликсиров, тогда разговор был бы совсем другим. Одна сумка — всего лишь дорогой товар.

Я покосился вниз.

— И что мы будем делать, когда стража придет обыскивать поместье?

— Никакого обыска не будет. Иначе Олрик должен будет объяснить, почему через его лавку ходил человек с коронным сырьём. Брейс будет молчать, потому что он тоже замазан. На Пелла надавит Брейс. Тому мужчине придётся отвечать, чей товар он нёс, кому собирался его передать и откуда получил, потому он тоже промолчит. Брейс понял всё это раньше тебя, поэтому и потянулся за гранатой. Он видел, что сумку у нас не отберёт, а я могу потребовать настоящего расследования: поднять маршруты патрулей, проверить его счета, допросить аптекаря отдельно, обратиться к коронным чиновникам по вопросу сырья. При честной проверке ему грозила в лучшем случае тюрьма. Если докажут участие в обороте коронных компонентов, вполне могут отправить на рудники. Вот он и попытался во что бы то ни стало отнять сумку.

Я снова вспомнил лицо сержанта перед тем, как рука нырнула в подсумок. Теперь его приступ бешенства выглядел уже не таким бессмысленным.

— Значит, настоящую историю постараются замять?

— Они постараются договориться о версии, которая устроит всех. Не удивлюсь, если завтра выяснится, что они поднимались по лестнице и падали, поднимались и падали.

— Ладно, с этим понятно. Но все-таки я не услышал, что ты собираешься делать с порошком?

— Вернём контрабандистам. Уже завтра, максимум послезавтра, к нам придёт какой-нибудь вежливый господин. Возможно, заранее пришлёт записку. Представится управляющим склада, торговым посредником или кем-нибудь ещё, выразит сожаление из-за неприятного недоразумения, заплатит за попытку шугануть нас гранатой и попросит вернуть случайно оказавшееся у нас имущество.

— Тоже за деньги?

— Разумеется. Мы ведь понесли беспокойство.

Я несколько секунд смотрел на отца, пытаясь определить, шутит ли он хотя бы сейчас.

— То есть мы забираем у преступников товар на пять тысяч, после чего они сами приходят к нам и платят за то, чтобы получить его обратно?

— Видишь, уже начинаешь понимать, как это работает. И заметь — здесь мы с каким-нибудь босоногим портовым грузчиком не равны, потому что его в такой ситуации убили бы за кражу.

Я невольно вспомнил собственные сегодняшние усилия. Ради пятидесяти золотых пришлось договариваться с Альденом, распускать слухи, просчитывать характер Фенвика, устраивать представление в столовой и рисковать половиной полученных денег. Отец за один вечер совершенно случайно наткнулся на контрабандную операцию, забрал чужой товар и собирается получить куда больше только за возможность вернуть его владельцам.

На этом Эдвин решил закончить лекцию. Он потянулся к кожаному футляру возле ног и вынул оттуда принесённые из аптеки книги.

— Ладно, хватит рассуждать на отвлеченные темы. Мы вообще-то выехали из дома совсем по другому поводу. До Варрена осталось совсем немного, так что просмотри бумаги. Рецепт, фактический состав, доставку — сопоставь каждую запись и скажи, виновен ли целитель.

Я кивнул и взял журналы.