К моменту отъезда часы в парадном холле Вейров показывают половину шестого. Визит, назначенный ко второму часу, занял весь день. За окнами уже сгущаются ранние вечерние сумерки, и серебряная стрелка на тёмном циферблате гостиных часов напоминает, что через полчаса меня ждут на другом конце города.

Селеста провожает нас до холла. Прощание проходит скучно и предсказуемо: несколько слов о пользе сегодняшней беседы и обещание позже обсудить совместные действия Домов по поводу двенадцатого мира. Хозяйка Вейров не пытается закрепить достигнутое лишней договорённостью, Мира не даёт обещаний за Эдвина, а я не возвращаюсь к вопросу о пленниках.

Марика держится рядом с матерью и отвечает на прощальные слова ровно, без смущения. Перед самым выходом наши взгляды встречаются. Но объятия в кабинете, видимо, не забыты, потому что на щеках девушки расцветает легкий румянец.

Под каменным портиком ждёт карета Даллосов. Лакей раскрывает дверцу, опускает складную подножку и отступает.

Я предлагаю матери руку; Мира подбирает юбку свободной ладонью и поднимается внутрь. Когда она устраивается на скамье, сажусь рядом. Один боец Серебряного караула занимает место на козлах рядом с кучером, второй забирается в карету и садится напротив нас. Он смотрит в окно, показательно оставляя разговор без внимания.

Дверца закрывается. Несколько мгновений снаружи ещё слышны короткие команды, звон лошадиной сбруи и стук убранной подножки. Затем карета трогается, мягко переваливается через неровность на дорожке и катится к воротам. Дом Вейров уплывает за окном: светлый фасад, квадратная башня, зелёные ливреи служащих под крытой галереей. Даже вечером работа здесь не прекращается. У бокового входа разгружают тубусы с бумагами, через двор торопится конторщик, у ворот толпятся посыльные. Даллосы отделили деловую часть усадьбы от жилой садом и коридорами, а Вейры живут в самом сердце собственного предприятия.

Мира откидывается на спинку сиденья. Осанка остаётся безупречной, однако перчатки она сняла, а пальцы медленно разглаживают ткань на коленях. День утомил и её.

Карета минует ворота и выезжает на городскую улицу.

— Мам, — говорю я. — Сейчас мы заедем домой, я провожу тебя до крыльца, но мне придётся сразу ехать дальше. Бренн ещё утром позвал меня в кондитерский дом Валье, чтобы отпраздновать вчерашнюю победу. Визит к Вейрам затянулся, поэтому времени на долгую остановку не осталось.

— Хорошо, милый. Думаю, что переодеваться тебе незачем, этот камзол подходит и для Вейров, и для Валье, так что задерживаться в самом деле не придется. Гвардейцы поедут с тобой. Возьмёшь Томаса?

— Пожалуй, нет. Это встреча знакомых, а не визит. Внутри он мне не понадобится, а ждать несколько часов в помещении для слуг, я думаю, бессмысленно.

Мира принимает ответ коротким кивком. Ещё неделю назад она нашла бы причину отправить со мной Томаса (Корбин, детка, он ведь твой личный лакей). Сегодня ограничивается вопросом:

— К какому часу тебя ждать?

Вопрос простой, но ответить на него точно я не могу.

— Наверное, к восьми или половине девятого… Как пойдёт. Я прежде не участвовал в подобных посиделках и понятия не имею, сколько они длятся.

Немного откровенности здесь полезнее четкого обещания. Я действительно не знаю местных правил. Я и в прежнем мире не слишком часто устраивал посиделки в кафе с друзьями, не то что в этом.

— Действительно, раньше ты от таких встреч отказывался или находил причину уйти раньше, чем они заканчивались. Тогда будем ждать тебя к половине девятого. Но не считай себя обязанным оставаться до конца, даже если все собрались отметить твою победу. Скучный вечер не станет лучше от того, что ты из вежливости высидишь ещё час.

Дорога до дома занимает около двадцати минут. Карета сворачивает с набережной, поднимается к старым усадьбам и въезжает во двор Даллосов.

Лакей открывает дверцу. Я спускаюсь первым и подаю матери руку. Мира выходит, поправляет накидку и задерживается возле подножки. За её спиной уже распахнуты двери, из холла льётся тёплый свет, но она не торопится подниматься по ступеням.

— Я рада, что Бренн тебя пригласил. Не думай, что мы не видим твоих успехов. Мы все замечаем и радуемся каждому достижению, и не только выигрышу или деньгам. Ты снова строишь планы, споришь, находишь людей, с которыми хочешь проводить время и нас с твоим отцом это радует. Подумать только: ты едешь праздновать свою победу! Для меня это многое значит.

Материнское одобрение разливается в груди приятным теплом. Мира не расписала мои достижения, она просто признала: мы видим и рады, и этого хватает, чтобы я счастливо улыбнулся.

— Хорошо проведи вечер, милый, — касается мама моего плеча.

— Спасибо.

Мира поднимается по ступеням. Я обращаюсь к кучеру:

— В кондитерский дом Валье, на Театральную площадь.

И возвращаюсь в карету.

Экипаж снова трогается. Старые жилые улицы остаются позади, город постепенно меняется: мы минуем частный сектор и катимся мимо витрин, где зажигаются лампы. Тёплые квадраты света ложатся на влажный от росы камень мостовой. Возле ресторанов и театров скапливаются кареты, лакеи перекликаются с кучерами, швейцары придерживают двери перед гостями. На перекрёстках тесно. Повозка с какими-то декорациями перекрывает половину проезда, за ней нетерпеливо фыркает пара гнедых, а по краю мостовой спешат люди в вечерних костюмах.

У Валье уже людно. За широкими окнами горит медовый свет, по стеклу золотой краской выведено название заведения. Когда лакей открывает дверцу, снаружу вместе с шумом голосов плывут запахи кофе, горячего шоколада, ванили, карамели и свежего теста. После нескольких ломтиков засахаренной груши в доме Вейров мой желудок отзывается на них с небывалым воодушевлением.

Швейцар узнаёт серебряный щит на дверце кареты и склоняет голову.

— Господин Даллос? Господа и леди ожидают вас в верхнем малом салоне. Позвольте проводить?..

Один гвардеец остаётся возле экипажа, второй входит следом и занимает место у двери.

Дальше поднимаюсь без охраны. Шум общего зала стихает с каждым пролётом; ковровая дорожка на втором этаже гасит шаги, из-за закрытых дверей доносятся приглушённые голоса и звон фарфора. У последней комнаты служитель останавливается, негромко стучит и открывает дверь.

Малый салон рассчитан человек на восемь. Два высоких окна выходят на Театральную площадь, где между экипажами движутся огни ручных фонарей. Матовые плафоны магических ламп под потолком дают ровный свет без резких теней. В центре стоит овальный стол; на белой скатерти уже ждут фарфоровый чайник, кувшин воды с тонкими ломтиками лимона и две тарелки засахаренного миндаля. Основной заказ ещё не сделали: перед половиной собравшихся раскрыты меню.

Бренн сидит вполоборота к двери. Увидев меня, он вскакивает так резко, что ножки дивана чуть отъезжают по полу, разводит руки и своим трубным голосом оповещает весь этаж:

— ВОТ И ВИНОВНИК ТОРЖЕСТВА! Корбин, ещё две минуты — и я велел бы начать поиски!

— По его лицу не видно, но он шутит, — говорит Тевен Терн.

За столом уже сидят Делла, Лисса Вайс и Тевен. Делла первой ловит мой взгляд; на губах появляется улыбка, таящая столько смыслов, что Джоконда могла бы попросить у неё урок. Лисса приветственно поднимает ладонь, Тевен кивает. Рядом с Бренном находятся ещё две девушки, которых я видел у Валье пару недель назад. У одной тёмные волосы, сливовое платье и безукоризненно прямая спина — леди Авелин Торрен. Вторая, рыжеволосая Нелла Роуд, одета в тёмно-зелёный костюм.

Их появление едва ли случайность, они не учатся с нами и не принадлежат к обычной лицейской компании. Это круг общения Бренна — люди, с которыми он встречается на выходных, бывает в театрах и обсуждает новости.

Бренн замечает, куда я смотрю, и торопится объяснить:

— Вы уже знакомы, пусть и мельком. Я имел неосторожность пообещать Нелле рассказать, чем закончилось соревнование, поэтому мои подруги здесь.

— Пообещал, — подтверждает Нелла, бросая на него весёлый взгляд. — Трижды. К третьему рассказу вы, Корбин, уже командовали десятью големами, лично удерживали ворота, а после победили Фенвика в поединке. Я решила увидеть героя до того, как Бренн добавит пожар, осаду лицея и спасение королевского наследника. Боюсь, знакомство с такой личностью могло оказаться непосильным для меня.

Свободно перебивать Бренна и пошутить над его преувеличениями можно лишь при давнем знакомстве. Полагаю, Нелла приехала прежде всего ради него. Авелин, напротив, с доброжелательным, но внимательным интересом рассматривает собравшихся. Может, ей нужна новая компания и возможность составить мнение о людях, известных ей пока лишь по рассказам Бренна. А может, она ищет историю, которую можно рассказать подругам.

— Он пригласил нас ещё вчера, — добавляет Авелин. — Мы согласились, потому что история вышла занятная. За пределами лицея вас знали как тихого и скромного человека, и вот вы за пару дней оказались в центре одного состязания, выиграли второе и сходу запрыгнули на уходящий поезд демонстрационной группы. Вы довольно интересный человек, Корбин.

Это можно принять за лесть, а можно — за признание, что меня пришли изучить, будто занятную диковинку. А может, верны оба толкования.

— Надеюсь, к концу вечера у вас появится ответ, — отвечаю я с легкой улыбкой.

Бренн указывает на свободное место между собой и Тевеном. Девушки оказываются напротив, хотя овальный стол оставляет достаточно пространства, чтобы сесть и рядом с девушками. Но лучше между Бренном и Тевеном.

— Присаживайся, дружище. Мы решили дождаться тебя, прежде чем заказывать. Альдена не будет: его отец внезапно вспомнил о семейном ужине и решил распорядиться субботним вечером наследника.

Киваю, хотя не знаю, сколько правды в этих словах. Альден мог отказался от компании из зависти к моим успехам, а может, он действительно занят. Без личного визита не разберешься.

Служитель, проводивший меня наверх, остаётся у двери с небольшим блокнотом. Открывать меню нет нужды: я и в прошлый визит запомнил позиции.

— Чёрный чай с апельсиновой коркой и три грушевых тарта, пожалуйста.

Остальные называют заказы. Бренн дожидается конца, затем добавляет бутылку белого игристого вина и просит принести бокалы по числу собравшихся.

— Мне бокал не нужен, — сразу поднимаю я руку.

Бренн поворачивает голову. В его лице нет ни обиды, ни непонимания, только искреннее желание вовлечь меня в общий ритуал.

— Один хотя бы, Корбин. За победу.

— Нет, Бренн. Пожалуй, мне хватит и чая.

Нелла слегка склоняет голову и чуть улыбается:

— Один бокал не делает вас любителем вина, господин Даллос. Сегодня пьют за вашу победу. Неловко выйдет, если вся компания поднимет бокалы, а виновник праздника станет наблюдать за нами поверх чайной чашки. Это ведь просто общий тост.

Девушка выступает из солидарности с Бренном, а не потому, что ей важно именно напоить меня. Но это все равно слегка коробит. «Всего один», «все вместе» и лёгкий намёк, что отказ портит праздник остальным. Если начать объяснять, почему я не пью, каждую причину можно будет оспорить. Если я скажу, что мне неприятен вкус, эту причину начнут перебивать сладостью напитка, лекарские запреты предложат обойти половиной бокала, а нежелание пить вообще назовут «излишней серьёзностью». Поэтому никакого оправдания не даю.

— Я подниму чашку вместе со всеми. Пить вино я не буду.

Нелла чуть приподнимает брови.

— Вы избегаете хороших напитков?

— Вы просто не пробовали здешний чай. Он замечателен. Да и вам бы лучше поберечься или ограничиться одним бокалом.

Я не упоминаю болезни печени, зависимость и прочее, давно известное из прежнего мира. Достаточно простого совета помнить о мере.

Правда, судя по одинаково ироничным взглядам, которыми меня удостаивают все, включая Деллу, даже этого оказалось много. Будто за столом на месте пятнадцатилетнего лицеиста появился пожилой старец, уверенный, что молодёжь непременно погубит себя без его чуткого надзора.

Бренн ещё секунду смотрит на меня, убеждается, что решение окончательное, и кивает служителю:

— Тогда шесть бокалов.

На этом вопрос закрывается.

Заказ приносят несколькими подносами. Мои тарты оказываются небольшими: тонкое рассыпчатое тесто удерживает веер запечённых грушевых ломтиков, под ними скрывается миндальный крем, а по краю темнеет карамель с едва заметной горечью. Смотрю на этот шедевр, и аж слюнки текут.

Чай заваривают крепкий, с сушёной апельсиновой коркой, как заказал. Перед остальными появляются шоколадный торт, корзиночки с лимонным кремом, ореховое печенье и блюдо маленьких слоёных пирожков. Бренн следит за расстановкой с видом коршуна, высматривающего добычу, хотя к еде притрагивается последним.

Пробка выходит из горла с тихим хлопком. Вино светлой пеной поднимается в узких бокалах, и Бренн немедленно встаёт.

— За Корбина Даллоса! — трубным голосом произносит юноша. — За человека, который довёл Фенвика до седины и после этого имел наглость заявить, что он тут ни при чем, и всю работу сделал его отряд! Пусть следующая его победа окажется такой же красивой!

Бокалы сходятся над столом. Я поднимаю чашку и осторожно касаюсь фарфоровым краем ближайшего стекла. Нелла замечает это и коротко хмыкает, но спор о вине не возобновляет.

После первого тоста Бренн берётся пересказывать состязание для своих подруг, преувеличивая мои достижения. Я ем тарт и время от времени исправляю особенно вольные подробности. В исполнении Бренна вчерашние пятнадцать минут становятся обычной весёлой историей.

Первая бутылка заканчивается незаметно. Вторую Бренн заказывает уже без обсуждения, заодно требует ещё один чайник и тарелку несладкой выпечки. Авелин отказывается доливать ей бокал и переходит на воду. Лисса поступает так же, а у Тевена вино остаётся на дне почти нетронутым. Он поднимает его во время тостов, делает осторожный глоток и возвращает на место.

Бренн, Нелла и Делла пьют следующую бутылку втроем.

Перемены накапливаются понемногу. Голос Бренна становится громче, ладони чаще взлетают над столом. Нелла смеётся легче, всё больше разворачивается к нему, дважды придерживает за рукав, когда он тянется через стол, а спустя некоторое время незаметно пересаживается к нему под бок. Бренн принимает её близость без удивления, приобнимает ее рукой и продолжает спорить с Тевеном. Похоже, эта парочка куда ближе, чем показывают на людях.

Конечно, это не моё дело, но если их отношения зайдут дальше осторожных встреч и дойдет дело до детей, расплачиваться репутацией придётся прежде всего Нелле. Здесь одна неосторожная ночь способна перечеркнуть для девушки будущее. Надеюсь, Бренн понимает это.

Делла не пьяна до потери ясности, однако заметно расслабляется. Перед каждой фразой больше нет привычной задержки, плечи опустились, смех приходит свободнее. Она несколько раз ловит мой взгляд и не отводит свой, гипнотизируя меня удивительно глубокими глазами.

Разговор уходит от состязания к преподавателям, затем к недавнему приёму, театральной премьере и городским слухам. Возникают короткие споры, две темы идут одновременно, люди меняются местами, чтобы не переговариваться через весь стол. Компания наконец перестала быть двумя незнакомыми кругами, сведёнными Бренном за одним столом. Авелин обсуждает с Лиссой новую театральную постановку, Нелла спорит с Тевеном о преподавателях, а Бренн пытается участвовать во всём сразу.

К половине восьмого на столе остаются крошки. Вторая бутылка опустела больше чем наполовину, а за окнами площадь стала чёрной и золотой: тёмные экипажи проплывают между островками фонарного света, мокрые крыши отражают вывески.

В какой-то момент Бренн снова возвращается ко вчерашнему состязанию. Он опирается локтями на стол, переводит на меня задумчивый взгляд и объявляет:

— Это… Самое странное, что ещё месяц назад Корбин вообще не стал бы связываться с Фенвиком. Понимаете, да?

— Ты это уже говорил, — напоминает Делла.

— Потому что это правда! Раньше он был… как бы сказать… осторожнее, в общем. Нет, не так… В общем, Корвин всегда долго думал, а потом решал ничего не делать. А теперь ввязывается во все дела и всё равно каким-то образом выигрывает.

Нелла уже выпила достаточно, чтобы чуть осмелеть. Она немного отстраняется от Бренна и рассматривает меня с прямым, колючим любопытством.

— Я давно хотела спросить. Вот вы все говорите «раньше Корбин» и «теперь Корбин». Что именно изменилось, господин Даллос? Кроме того, что вы играете роль заядлого трезвенника и сидите со скучающим лицом человека, который заранее знает, чем закончится наш вечер.

— Я лишь взялся за ум.

— Нелла, — одновременно со мной негромко произносит Делла.

— Что «Нелла»? Да я без дурного умысла, не беспокойтесь. Просто «взялся за ум» — слишком удобная отговорка. Ею можно объяснить новый характер, новые привычки и внезапный талант командовать. Если всё так просто, сообщите, где именно раздают этот ум.

— Никакой тайны нет, — пожимаю плечами. — После недавних событий на испытании у меня оказалось достаточно времени, чтобы подумать, на что я трачу жизнь. Кое-что переосмыслил и решил наконец к чему-то стремиться.

Нелла нехотя пожимает плечами. Объяснение её не устроило, но девушку никто не поддержал в ее стремлении докопаться до правды, поэтому она присоединяется к спору с Бренном и Лиссой о спектакле.

Делла продолжает с какой-то жадностью пытаться поймать мой взгляд. Когда Тевен выходит в уборную, девушка поднимается со своим бокалом, обходит край стола и садится на освободившуюся часть дивана рядом со мной. Места там достаточно, но расстояние она рассчитывает плохо — или больше не считает нужным его соблюдать. Наши плечи соприкасаются. Девушка устраивается ближе, прижимается боком и кладёт голову мне на плечо. Пальцы цепляются за рукав камзола.

Она выпила лишнего, но жест не случаен. На диване можно было сесть на пол-локтя дальше. Делла выбрала место вплотную ко мне и сделала это при людях. Вежливо оттеснить ее — значит привлечь к поступку внимание и выставить девушку на посмешище. Позволить остаться на весь вечер — дать наблюдателям основание решить, что я отвечаю на её жест положительно, несмотря на помолвку с Марикой.

Лисса замечает происходящее первой, но сохраняет лицо и продолжает слушать Авелин. Тевен, вернувшись, останавливается на несколько секунд, оценивает своё занятое место и пересаживается на свободное кресло, с преувеличенным аппетитом принимаясь за принесённый шоколадный торт. Бренн смотрит в нашу сторону, поднимает брови, но удерживает вопрос или какую-то нелепую шутку.

Авелин наблюдает спокойнее всех. И интересует ее не только поступок Деллы, но и моя реакция.

Сама Делла прикрывает глаза. Дыхание ровное, лицо расслаблено, пальцы по-прежнему держат ткань рукава. Я привлекаю внимание Тевена коротким жестом и говорю негромко, не позволяя состоянию девушки стать центром разговора:

— Попроси, пожалуйста, принести воды, что-нибудь несладкое и плед.

Просьбу выполняют быстро. У Валье держат пледы для открытой террасы: мягкие, серые, без вышивки и украшений. Вместе с водой приносят небольшую тарелку горячих слоек с сыром. Запах подрумяненного теста расходится по комнате.

Я осторожно высвобождаю плечо. Делла на миг крепче сжимает мой рукав, но затем отпускает. Подкладываю между нами небольшую подушку, помогаю ей опереться и накрываю пледом до подбородка. Стакан воды ставлю на низкий столик в пределах вытянутой руки. Глаз девушка по-прежнему не открывает.

Поначалу можно решить, что Делла и впрямь задремала. Однако дыхание у неё чересчур ровное для человека, который уснул сидя среди голосов. Когда Бренн едва не произносит её имя, под закрытыми веками заметно легкое движение. Она слышит разговор, но предпочитает притвориться спящей, чтобы не объяснять внезапную близость.

Никто её не выдаёт. Лисса молча убирает бокал Деллы подальше и придвигает воду. Тевен освобождает край стола от посуды, чтобы девушка ничего не задела, если случайно дернется. Нелла бросает в нашу сторону любопытный взгляд, но удерживается от колкости. Даже Бренн понижает голос.

Эта тактичность радует меня. При всех различиях, при всем выпитом вине и подростковом любопытстве рядом сидят люди, которые не обращают чужую уязвимость в развлечение. Ни смешков, ни многозначительных взглядов, ни попытки заставить Деллу признаться, зачем она это сделала. Компания дает ей сохранить лицо.

Под пледом Делла понемногу расслабляется, хотя не засыпает. Время от времени пальцы сжимают край ткани, а когда в разговоре появляется удачная шутка, уголок её рта на миг дрогнет и снова замрет. Но выглядит «спящая» при этом не умиротворённой, а несчастной. Если бы вместо подушки осталось моё плечо, она, вероятно, была бы более довольна. Но ради этого довольства я не собираюсь рисковать ни собственной репутацией, ни отношениями с Марикой, ни будущими договорённостями Домов. Прости, Делла, но ты во френдзоне.

Минут через двадцать девушка прекращает притворяться спящей. Сначала шевелится под пледом, затем открывает глаза, некоторое время рассматривает нас, а потом садится прямее. Лисса тут же подаёт воду, Тевен придвигает слойки. Делла выпивает половину стакана, съедает одну слойку и остаётся рядом со мной, только теперь между нами лежит подушка и сложенный край пледа. Больше к вину девушка не притрагивается.

Когда стрелки часов приближаются к восьми, Авелин сообщает, что она обещала вернуться домой до половины девятого.

Бренн оглядывает компанию. Взгляд у него чуть осоловелый.

— Господа, пока наши семьи не прислали поисковые отряды, объявляю празднование завершённым! — грохочет он, подзывая служителя. — Победа признана, торт уничтожен!

Служитель приносит счёт на маленьком серебряном подносе. Я достаю из внутреннего кармана монеты, но Бренн накрывает лист ладонью.

— Даже не начинай. Я приглашал — и я плачу.

— Утром ты обещал заказать всё самое дорогое за мой счёт.

— Только если опоздаешь! И ты вошёл до того, как я успел заказать что-то огромное, невероятно сладкое и весьма дорогое.

Он быстро отсчитывает серебряные монеты, затем требует принести верхнюю одежду. Весёлая беспечность Бренна исчезает: одногруппник уточняет, у кого есть сопровождающие, кому по пути, кто должен первым оказаться дома, и пресекает желание Тевена пройти несколько кварталов пешком.

Мы спускаемся вниз. В общем зале по-прежнему шумно, однако у дверей уже прохладнее, и свежий воздух действует на выпивших освежающе.

Неподалеку выстроились три экипажа, их видно было из окна.

Гвардеец у дверцы замечает меня и выпрямляется. Бренн тем временем усаживает Неллу и Авелин в собственную карету, называет кучеру оба адреса и собирается ехать с ними, чтобы лично передать девушек их родителям или слугам. Для Лиссы, Деллы и Тевена он подзывает свободный городской экипаж со стоянки, проверяет медную табличку возницы и поручает Тевену проследить, чтобы обе девушки добрались до дома.

За компанейской беспечностью приятеля обнаруживается привычка отвечать за людей. Бренн может перекричать салон, заказать вторую бутылку без совета с остальными, но после праздника он никому не позволил брести пешком.

Перед тем как сесть в городской экипаж, Делла берёт меня под локоть и отводит на несколько шагов. Мы остаёмся на виду у остальных, но шум площади и стук копыт позволяют говорить негромко. Язык у девушки слегка заплетается, хотя каждое слово она произносит с упрямой тщательностью.

— Наверное, ты не поверишь, но на самом деле я не спала… И я совершенно не пьяна! И не хочу делать вид, что ничего не было.

В моём понимании ничего и не было. Делла положила голову мне на плечо, я заменил плечо подушкой, после чего она двадцать минут изображала сон под пледом. Вот только для неё, судя по серьёзному выражению лица, эти события складываются во что-то, что нельзя оставить без продолжения.

— В четверг после четырёх приезжай на чай. Я хотела бы представить тебя матери.

Приглашение составлено с учётом всех правил. Она говорит, что дома будет ее мать, что встреча пройдет в дневное время — ни один любитель сплетен не сможет назвать визит тайным свиданием. При этом сомнений в том, кого и зачем зовёт Делла, не остаётся.

— Благодарю за приглашение, — вежливо улыбаюсь. — Надеюсь, у меня получится.

Ответ вежлив и не обещает ничего. Делла несколько мгновений изучает моё лицо, пытаясь понять, услышала ли согласие или аккуратный отказ. Потом чуть сжимает губы, но кивает.

— Хорошо.

Она отпускает мой локоть и направляется к экипажу. Тевен подаёт ей руку, Лисса подбирает плед, который по рассеянности вынесла из салона, и возвращает подбежавшему служителю. Бренн дожидается, пока девушки усядутся в карету и протягивает мне руку:

— Спасибо, что приехал, Корбин. Правда. Хорошо посидели.

Прощание выходит коротким и нормальным — без шуток о Делле и без попытки вытянуть из меня обещание повторить всё через неделю.

Пожимаю руку. Но не успевает Бренн сесть в карету, а я — добраться до своей, когда за спиной раздаётся другой голос:

— Даллос! Уже уходишь? — Слова заметно заплетаются, говорящий пьян. После короткой паузы голос добавляет с нарочито старательной вежливостью. — А я как раз хотел тебя поздравить.