Полную правду я, разумеется, рассказать не могу. Между откровенностью и самоубийством всё же есть разница. Зато можно дать Марике историю, в которой каждое событие настоящее, причины понятны, а перемены во мне объясняются, пусть чуть иначе, чем в реальности. Ложь приходится запоминать и защищать; правильно отобранные факты выдержат и повторные вопросы.

Я быстро выстраиваю порядок разговора. Моя Харизма равна семи, а не семидесяти; она не вложит нужные чувства в чужую голову, но её хватит, чтобы услышать, когда стоит замедлиться, где стоит добавить правды и после какой фразы полезнее закончить «исповедь».

Начинаю с Варрена. Рассказываю, что он пятнадцать лет лечил семью, дружил с отцом, принимал меня с младенчества и знал о моём теле больше родных. Потом в аптечных книгах нашли серокорень, которого не было в назначениях. Малые дозы годами не давали каналам расширяться, тяжёлые срывали восстановление. Варрен не ошибался и не пользовался старым способом лечения: он сам признал, что сознательно делал меня слабее.

На словах о признании пальцы Марики замирают на краю футляра. Она не перебивает, но между бровями появляется тонкая складка. Жалости нет, она гневается — похоже, искренне.

Дальше я говорю об испытании. За день до него Варрен передал восстанавливающий состав с дозой серокорня, многократно превышавшей прежние. Я выпил лекарство, потому что его подала мать и потому что никто в Доме не видел причины проверять рекомендации старого целителя. Во время испытания тело не выдержало. Я упал, ударился затылком, несколько часов бредил, на следующий день едва мог стоять.

Марика медленно бледнеет. Значит, я веду диалог правильно.

Затем наступает самая опасная часть. Я объясняю, чего боялся Варрен. Говорю, что целитель собирал сведения о существах, способных занять человеческое тело, и решил, что мои необычные показатели делают меня подходящей жертвой. Поэтому хотел ослабить каналы и резерв, лишить возможную тварь сильного тела. Перед задержанием он заявил, что после испытания я мог измениться и перестать быть человеком.

— Представьте, — говорю я тише, — я только начал снова ходить без чужой помощи, половину событий из жизни вспомнить не могу, а человек, которому семья доверяла всю мою жизнь, спокойно объясняет, что я уже могу и не быть собой. И страшно, что его слова звучат правдиво, звучат резонно. Тут и я сам начал сомневаться — все ли со мной в порядке? Я — это я, или что-то иное?

Здесь часть страха не приходится изображать. Я помню свои эмоции во время признания Варрена, только если тогда я их скрывал, то сейчас намеренно гоню наружу.

Марика смотрит прямо в лицо, ее плечи напряжены. Может, гадает, зря ли решила обойтись без сопровождающих?

Добавляю последний удар и вместе с ним то, что исправит ситуацию: говорю, что родители поверили Варрену достаточно, чтобы вчера пригласить двух независимых целителей и обследовать меня без предупреждения. Они проверяли, остаюсь ли я собой, не скрывается ли под видом их сына другое существо. Исследование ничего подобного не обнаружило. Каналы повреждены, тело истощено, память пострадала, но внутри не нашли ни чужого следа, ни второго сознания.

Я даю словам осесть и только потом заканчиваю:

— Прошу вас, не рассказывайте матери о том, что услышали, хотя бы несколько дней. Я понимаю, Марика, эта просьба может идти вразрез с вашим воспитанием…

Девушка перебивает меня раньше, чем я заканчиваю:

— Корбин, разумеется, я никому не расскажу! Боги, как вы вообще решили, что после такого мне придётся объяснять очевидное? Это останется здесь. Всё, до последнего слова!

Она касается моей руки, сжимает пальцы и тут же отдёргивает ладонь, смутившись собственного порыва.

— Благодарю. — Я напускаю горькую улыбку и снова смотрю на два одинаковых ключа. — Вы показали мне макет и после спросили, кто же я: оригинал с заменённой деталью? Неудачная копия? Механизм, в котором чего-то не хватает? Но дело в том, что я и сам не знаю. — Пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. Нос предательски щиплет, глаза блестят. Последнее ощущение настоящее: я действительно не знаю, что именно перенесло меня сюда, почему тело Корбина приняло чужую память и сколько во мне осталось от прежнего хозяина. Просто обычно я не позволяю этому вопросу влиять на себя.

Марика обходит угол стола и обнимает меня, наплевав на открытые двери, матерей в соседней комнате и все правила, которые только что соблюдала. Её лоб упирается мне в плечо, ладони ложатся на мои плечи. Я чувствую частое дыхание и мелкую дрожь. Несколько секунд стою неподвижно, затем машинально провожу ладонью по узкой спине и дважды успокаивающе поглаживаю.

На конкурсе лицедеев-лицемеров я забрал бы приз за самый убедительный обман. Сознательно выбранные паузы, точный порядок признаний, вовремя отведённый взгляд — на девушке сработало все. Только торжествовать не выходит. В объятиях Марики слишком много неподдельного сочувствия, чтобы мне стало стыдно за манипуляцию.

Она первой отстраняется и делает шаг назад. Щёки девушки порозовели, взгляд уходит к макету.

— Простите, Корбин. Я не должна была…

Я качаю головой:

— Не стоит извиняться, мне было приятно. Я не возражаю против объятий с вами, когда мы одни. Можно даже почаще.

Марика поднимает на меня глаза, и смущение на её лице переходит в яркий румянец.

— А эту тему, если вы не против, пока оставим, — прошу я. — Полагаю, вы получили объяснение.

Девушка медленно кивает и закрывает футляр.

— Кстати, Корбин. Я-то буду молчать, но как вы ограничили распространение показаний Варрена?

Передаю ей то, что мне ответила мама в карете:

— Насколько я понял, Варрен не попал в обычное делопроизводство. Его формально доставили в участок, зарегистрировали и поместили в изолятор. На это власти моего отца хватило.

Марика кивает.

Мы возвращаемся в гостиную. Слуги как раз меняют остывший чайник и ставят на стол небольшое блюдо с засахаренными фруктами: прозрачными ломтиками груши, вишнями, полосками цитрусовой кожуры и миндалём в сахарной корке.

Я рассчитывал на полноценный обед. Мира, судя по короткому взгляду на блюдо, тоже. После активной утренней тренировки желудок встретит горсть сладостей без восторга, но просить у Вейров кусок мяса, когда хозяева его не предложили, будет бестактно. Придётся дожить до кондитерского дома Валье на сахаре и чае.

Когда дверь закрывается за слугами, Селеста рассеянно спрашивает дочь:

— Разобрались с макетом?

— Отчасти, — отвечает Марика.

— Хорошо…

Хозяйка не требует подробностей, а Марика сама их не добавляет.

Селеста наливает свежий чай, кладёт в чашку один кристалл сахара и размешивает его длинной серебряной ложечкой. Сперва мы обмениваемся несколькими ниочемными фразами. Я хвалю сохранность артефакта и признаюсь, что Таль-Шаар умел делать качественные вещи. Селеста спрашивает о вчерашнем соревновании, Мира уточняет, что я участвовал как командир, а не бегал по полигону с оружием. Хозяйка улыбается, поздравляет с победой и лишь тогда выводит разговор к нужной теме.

— Во время прошлой встречи вы сказали, что настоящее состояние нам принесёт не первая удачная партия товара, а постоянный торговый контакт, — напоминает Селеста. — Тут я с вами согласна. Отдельную находку можно дорого продать, но серьёзные деньги приносят оптовые перевозки и договоры, которые исполняются годами. Но тут есть нюанс. Расскажу вам одну историю, Корбин. Однажды Вейры потратили семь лет на возвращение в южный порт Мерад. Первый наш представитель решил сэкономить на местной пошлине и подкупил не того чиновника. Его выгнали, чиновника повесили, а после этого любого человека с нашими бумагами считали соучастником преступной группы. Допустивший ошибку представитель умер через два года, но платить за его находчивость Дом продолжал ещё пять лет.

— Вы хотите поговорить о репутации? — пытается угадать Мира.

— В том числе, — отвечает Селеста и отпивает чай. — Несколько дней назад мне случайно попал в руки предварительный расчёт расходов Короны на следующий этап изучения двенадцатого мира. Не отчёт об экспедиции, только смета. В ней были обычные статьи расходов: охрана, целители, переводчики, оборудование, но была и необычная: «содержание доставленных носителей языка».

Марика перестаёт двигать ложечкой. Металл тихо касается края чашки.

— Они что, крадут людей? — тихо спрашивает девушка.

В комнате ненадолго становится тихо.

— Я не знаю, что именно произошло, — отвечает дочери Селеста. — Официальная запись упоминает «трудности при установлении контакта», «сопротивление местных жителей» и раненых среди исследовательской группы. Имена, место и число доставленных людей отсутствуют. Возможно, экспедиция нашла мирных жителей, оказавшихся между сторонами военного конфликта и вывезла их ради безопасности. Возможно, им заплатили за согласие посетить другой мир. Однако я верю: если что-то можно получить бесплатно, это редко пытаются купить.

Она говорит без возмущения и не пытается сделать разговор спором о добре и зле. Для неё нравственная сторона очевидна, но торговая задача требует другого языка.

— После такого контакта нельзя отправить в двенадцатый мир торговцев и ожидать, что их выслушают, — продолжает хозяйка дома. — Потребуется вооружённая охрана, но она же может подтвердить худшие ожидания местных. Если надёжных переводчиков не будет, сведения окажутся искажены и каждый договор придётся заключать через людей, которые либо боятся нас, либо хотят использовать. Страховщики поднимут ставку. Корона засекретит неудачи, а частным Домам предложит оплатить последствия и восстановить доверие. Знаете, меня беспокоит не только то, что некоторые группы могли поступать отвратительно. Это само по себе плохо, но торговая комиссия не исправляет нравы. Меня беспокоит, что платить за чужую жадность придётся НАМ.

Селеста кладёт ложечку на блюдце, поворачивается ко мне.

— В прошлый раз вы, Корбин, предложили первой экспедиции найти законную власть, изучить местные правила и начать с небольшого честного обмена. Хорошее решение, если встреча действительно первая. Но так уж вышло, что до нас в двенадцатом мире уже побывали люди, которые похищали местных. Может, они даже открывали огонь при попытке приблизиться к лагерю, отбирали припасы, сжигали дома и увозили предметы из храмов, если в отчётах вдруг есть записи вроде «обеспечения безопасности», «изъятия ресурсов» и «изучения верований»?

По шее ползёт холодок. Селеста перечисляет возможные преступления без нажима, но детали слишком хорошо подходят к языку ведомственных бумаг. Что, если она не предполагает, а повторяет запомнившиеся строки из отчётов?

Я представляю людей, получивших класс, а вместе с ним и подавляющую власть над «слабаками». Возможность взять еду, вещь или человека и вернуться через охраняемый переход, куда за тобой никто не последует. Для жестокости не требуется быть чудищем из-за Арки, достаточно понимания, что ты можешь действовать абсолютно безнаказанно. А если вспомнить слова отца о том, что система дает опыт некоторым классам за боевые действия за Аркой…

Селеста не ловит меня на противоречии и не пытается переложить ответственность за исход дела. Ей действительно нужен ответ.

— Тема слишком сложная, чтобы я сейчас набросал решение на коленке, леди Вейр. Я даже не буду пытаться произвести на вас впечатление и показать, будто мало-мальски в этом разбираюсь. По-хорошему, сначала нужно установить, что там вообще произошло. Затем собрать людей, которые разбираются в дипломатии, в коронном праве, в культурах других народах, и уже вместе с ними составлять порядок действий.

Селеста кивает без разочарования:

— Я и не ожидала готового решения. Но хотела порассуждать с вами. Мне интересно понять, как вы мыслите.

— Порассуждать можно, — отвечаю я. — Вы вот рассказали о южном порте и про управляющего, который дал взятку не тому человеку. Как Вейры восстановили отношения с городом? Что помогло?

Селеста слегка поворачивает чашку.

— Честно говоря, мы не выдумывали ничего изящного. Мы выплатили штраф, уволили управляющего… хотя к тому времени он уже не работал в порту… затем нашли посредника из соседней Орвены, которому доверял Совет гавани, и два года вели дела через него. Участие Вейров не скрывали, но и не ставили фамилию на каждой бумаге. Сначала заключали небольшие договора. Когда в Мераде убедились, что груз приходит вовремя, а условия не меняются после выгрузки, нам снова разрешили открыть собственную контору. Ушло пять лет и море денег, причём наша ошибка была простой по сравнению с двенадцатым миром: неоплаченная пошлина, попытка подкупа и оскорблённые чиновники. Никого не убили и не похитили.

— Значит, начать можно с исправления уже совершённых ошибок, — развожу я руками. — Выяснить, кого доставили в наш мир из мира двенадцатого, при каких обстоятельствах и где эти люди сейчас находятся. Если их захватили силой — освободить, обеспечить нормальные условия, возможность сообщить о себе и возвращение домой. Установить, были ли погибшие, кто они, остались ли семьи. Возместить ущерб настолько, насколько его вообще можно возместить.

Марика слушает, забыв о чае. Мира смотрит внимательно, но не вмешивается.

— Но не связывать это с будущей сделкой. Нельзя вернуть пленников, тут же положить перед ними договор и считать, что теперь местные нам обязаны. Исправление вреда должно быть отдельным делом. Иначе это не извинение, а новый способ купить согласие.

Хотя если будут «плохие» иномиряне, которые похищают людей, то мы вполне можем обрести репутацию «хороших».

— Согласна, — говорит Селеста. — Но приказывать Короне мы не можем. Даллосы и Вейры способны собрать сведения, обратиться в комиссию, привлечь специалистов и предложить порядок действий. Можем отказаться от участия в преступных действиях. Однако диктовать государству, что оно обязано признать и кого вернуть, у нас полномочий нет. Вернуть людей пока может только Корона: она контролирует Арку, место их содержания и официальные переговоры. Мы можем, можем… Хм… Вот! Мы можем подать совместное обращение. Потребовать независимого опроса доставленных людей, полного отчёта экспедиции и участия торговой комиссии в подготовке нового контакта. Можем предложить оплатить переводчиков, лечение и часть возмещения. Поставить своё участие в зависимость от решения вопроса с пленниками.

Я качаю головой.

— Думаю, слово «потребовать» лучше сразу убрать.

Насколько я успел понять, Корона не любит, когда люди лезут в её дела, а тем более в её расходы. Здесь не выборная власть. В прежнем мире демократия тоже часто оставалась лишь красивой ширмой, но чиновникам хотя бы приходилось делать вид, что мнение множества людей имеет значение. Шум вокруг имени мог стоить должности, поэтому люди хотя бы оглядывались, совершая какие-то поступки. Здешней Короне подобная игра не нужна. Совместное требование двух Домов она воспримет не как помощь пленникам, а как попытку проверить предел власти и ответит, отправив армию, против которой гвардия наших домов в пятьдесят, сто, даже в тысячу человек никак не сыграет.

— Мы можем направить запрос и одновременно предложить Короне удобный выход: сами оплатим независимых переводчиков, возьмём часть расходов, подготовим торговый план и позволим представить возвращение людей не признанием преступления искателей Короны, а «завершением работы с носителями языка».

Это мерзкая формулировка, но живой человек будет рад оказаться дома, чем остаться пленником, так что ему будет плевать на формулировки и на то, как он дома окажется. Пока ответа нет, следует собирать сведения самим: имена, приметы, место содержания, кто их привёз, через кого могут попытаться продать.

Если похищенных выставят на подпольные торги, их придётся покупать. Во рту остаётся горький привкус, ведь я говорю о бывших соотечественниках как о товаре, но другого названия у такой сделки нет. Выкупать конкретного человека, чтобы освободить, и одновременно искать продавца и всю цепочку. При этом не стоит объявлять цену за каждого привезённого: рынок быстро поймёт, что мы создали спрос, и начнёт поставлять новых пленников. Но оставить уже найденного человека только ради того, чтобы не заплатить похитителю, я тоже не смогу.

Селеста слушает, не перебивая. Я заканчиваю:

— Поэтому я и предлагаю участвовать в освоении двенадцатого мира. Если Даллосы и Вейры отойдут в сторону, первые частные экспедиции достанутся людям, которых последствия не интересуют. Отказ участвовать во второй волне экспедиций позволит не замарать руки, конечно, но вместе с тем лишит нас всякого влияния на события. Присутствие позволит хотя бы в теории поменять порядок контактов, собирать правдивые сведения и устанавливать связи с государствами по ту сторону. Ждать, пока Корона исправит всё сама, мы можем ещё кучу лет.

ИНТЕРЛЮДИЯ.

Готлих сидел на краю привинченной к полу койки.

Камера была маленькой, мужчина едва помещался между стенами. Если вытянуть ноги, пятки упирались в дверь. Если расправить плечи, левое касалось бетона, а правое — узкой трубы отопления, предусмотрительно закрытой стальной решёткой.

Камеру строили для здешних людей, низких и хрупких. Даже рослый охранник снаружи доходил пленнику до подбородка, а большинство местных Zemlyan рядом с ним казались недокормленными подростками. Койку успели усилить второй рамой, матрас заменили на более длинный, однако потолок поднять уже не могли. Под ним Готлих всё время чувствовал себя медведем, которого затолкали в ящик для перевозки собак.

Хуже тесноты были приспособления на руках. Каждое напоминало короткий стальной гробик, закрывающий руки от середины предплечья до кончиков пальцев. Нижнюю половину отлили по форме его кисти, уложив каждый палец в отдельное углубление; сверху опускалась толстая крышка с мягкими серыми вкладышами и затягивалась шестью винтами. Вкладыши не давили до боли, но заполняли всё свободное место. Нельзя было согнуть фалангу, повернуть запястье или хотя бы пошевелить мизинцем. Обе колодки соединяла поперечная планка, а к ней крепилась цепь, другим концом пристёгнутая к кольцу в стене. Обычные кандалы не сошлись бы на его запястьях, более того — он разорвал бы их в два счета.

Из коридора донеслись шаги. Шли пятеро, без спешки и попыток приглушить шаги. Один остановился у двери, двое остались чуть дальше, ещё двое разместились по сторонам. Готлих различал их по ритму шагов уже третий день.

Замок камеры щёлкнул, за металлом раздалась короткая команда:

— Na vyhod!

Здешняя речь была рубленой и жёсткой: слова сталкивались согласными, обрывались, не успев потечь. Ни одного длинного, журчащего оборота, которым славился язык Короны, который позволял растянуть приказ так, что он начинал походить на песню. Значения местных слов Готлих не знал, но смысл выучил вместе с тем, что от него требовалось.

Дверь открылась. Мужчина поднялся, пригнув голову под косяком, вышел в коридор и повернулся лицом к стене.

Серый бетон находился на расстоянии ладони от носа. За спиной звякнул металл, охранник вставил ключ в замок у поперечной планки, второй держал наготове местное оружие.

Цепь отделилась от кольца, легла на пол и тут же была подхвачена крюком на длинной рукояти. Местные не приближали руки к его рукам, даже когда те были замурованы в сталь. Разумная осторожность. Готлих однажды видел, как Воин ломал человеку шею ударом лоб в лоб и сам мог провернуть тот же трюк.

Его повели по коридору. Впереди шли двое, ещё двое держались сзади и по бокам, а пятый нёс свободный конец цепи. Под подошвами блестел гладкий серый пол; в потолке горели ровные белые панели, не коптившие стены и не требующие ни масла, ни манакристаллов. Воздух тянуло через узкие решётки с постоянным низким гулом. На поворотах под потолком темнели стеклянные полусферы.

Маршрут немного меняли каждый раз. Сегодня его провели вниз на один пролёт, через две решётчатые двери, затем снова подняли и свернули в коридор, пахнущий моющим средством и горячим металлом. Готлих всё равно считал шаги и повороты. Бежать он не собирался: без знания местности, языка и положения Арки побег закончился бы в соседнем здании или на улице перед десятком местных стрелков. Но путь он на всякий случай отмечал.

В конце коридора его ждала та же комната, что и в прошлый раз: чистый бетон без окон, белый свет под потолком, железный стол, прикрученный к полу, и два стула. Один стул был обычным, а второй собрали для Готлиха из толстых труб и широкой пластины; прежний под ним согнулся ещё на первом допросе.

За столом уже сидел знакомый тощий очкарик. Узкие плечи терялись под тёмной одеждой, шея казалась тоньше Готлихова запястья, а небольшие ладони спокойно лежали возле стопки бумаги. Подле Готлиха его сложение выглядело насмешкой над мужским телом. Впрочем, пленник давно понял: здешние мужчины восполняли недостаток мяса разными устройствами и оружием. Если раньше казалось, что этот мир беззуб, то после знакомства с местной техникой… Да, местные могли противопоставить что-то и такому, как Готлих.

Охранник указал на усиленный стул. Готлих сел, положил соединённые колодки на стол, и цепь пропустили через кольцо под столешницей.

Очкарик дождался, пока люди отойдут к стене, затем нажал кнопку на серой коробке между ними. На её передней панели зажёгся зелёный огонёк. Мужчина заговорил на своём отрывистом, грубом языке, а через короткую задержку коробка повторила вопрос на языке Короны. Голос у неё был женским, холодным, безликим.

Сопротивляться Готлих не видел смысла. Можно было плеваться, грозить расправой и хохотать захватчикам в лицо, однако пользы в этом не было. У него не выпытывали тайные дороги к коронной сокровищнице (да и не знал он их), нюансы защитных печатей Арки или еще какие-то секреты. Большую часть ответов знал каждый третий взрослый на Эваларме. Молчать ради одного удовольствия наблюдать, как очкарик повторяет вопрос? Занятие для дурака. После этого его не выпустят из камеры, а сидеть в четырех тесных стенах без всякого дела день за днем — такая перспектива Готлиха пусть и не пугала, но нервировала.

Продолжили уже со знакомого. Опишите карту Эваларма, расскажите, сколько времени занимает дорога от главных Арок до побережья, какие моря соединены торговыми путями, где зимой замерзают реки и на каких равнинах чаще случаются засухи. Готлих называл места, в которых бывал, передавал расстояния в днях конного пути и честно предупреждал, когда знал ответ на вопрос только с чужого рассказа. Коробка выслушивала ответ, пересказывала его очкарику на местном языке. Иногда тот просил повторить имя или число.

Вопросы скакали без видимого порядка. География сменялась политическим устройством Короны, затем собеседника вдруг заинтересовывало, чем простые жители освещают дома, кто имеет право чеканить золотые монеты и от каких болезней чаще умирают дети. Он спрашивал о числе времён года, о письменности, морских судах, домашних животных, дальности боевого жезла (на этот вопрос, как и на подобные, Готлих лишь вежливо улыбался) и цене мешка зерна. После разговора о целителях возвращался к дороге, которую Готлих описывал вчера, только теперь предлагал начать путь от другого города.

Очкарик мог час расспрашивать о портах, без перехода заговорить о погребальных обычаях, а потом ещё раз уточнить, сколько суток обоз идёт между двумя уже названными крепостями.

Наверное, так ему было труднее лгать. Выдуманная страна постепенно обрастала бы лишними дорогами, реки меняли направление, расстояния переставали сходиться, а придуманные законы начинали противоречить друг другу. Но Готлих не лгал, поэтому просто отвечал и наблюдал. На столе росла стопка исписанных листов. Иногда очкарик делал пометку в стороне, иногда смотрел не на пленника, а на тёмный прямоугольник высоко на стене. За ним могло скрываться стекло, ещё одно устройство или второй слушатель.

До интересного они добрались после вопроса о ремесленных объединениях. Очкарик перевернул лист, поправил очки одним пальцем:

— Что требуется человеку, чтобы получить класс? Если я пройду через Арку, класс появится у меня?

Ха! Будто чужой дар можно получить, просто переступив порог.

Готлих даже не задумался. Для уроженца Эваларма вопрос был почти детским.

— Нет.

Коробка пересказала ответ. Очкарик ждался продолжения, не меняя выражения лица. Готлих пояснил:

— Классы получают только жители Эваларма. Проход через Арку не создаёт дар, а пробуждает то, что наш мир уже вложил в своих детей. Если мужчина и женщина из вашего мира поселятся на Эваларме, там у них родится ребёнок, а позднее он пройдёт через Арку, у него может появиться класс. У его родителей — нет. У вас — тоже нет, сколько бы раз вы ни ходили туда и обратно.

Очкарик выслушал перевод, сделал одну короткую запись и спросил с прежним равнодушием:

— А что получают жители иных миров?

Фраза была построена неправильно. Не «получают ли». Не «могут ли получить». Что ПОЛУЧАЮТ. Очкарик уже ЗНАЛ, что дар есть, и теперь спрашивал только о содержании этого дара.

Готлих и прежде понимал, что здесь держат не его одного — несмотря на то, что из своего отряда уцелел он один. Слишком часто вопросы касались вещей, о которых он не упоминал, а случайные уточнения попадали в слабые места его прежних ответов. Похоже, пленных расспрашивают по отдельности, рассказы складывают рядом, анализируют, совпадения отмечают. Кто-то уже проговорился о дарах миров, связанных с Эвалармом. Теперь требовалось подтверждение — от Готлиха или от человека, который следующим посетит такую же бетонную комнату.

— Не знаю, — ответил он и дёрнул плечами. Стальные колодки глухо царапнули стол.

Очкарик поправил очки (в зелёных линзах на миг отразилась потолочная панель). На этот раз он говорил дольше обычного, не отрывая взгляда от Готлиха, но коробка начала переводить лишь после того, как тот закончил:

— Вы можете оставить этот вопрос без ответа, Готлих. Кто-нибудь другой ответит вместо вас, сегодня или через месяц. Мы не станем угрожать вам пытками, мы всё-таки не дикари. Но только от вас зависит, где вы проведёте следующие десять лет. В первом варианте вам грозит одиночная камера и режим для наиболее опасных преступников. Вашими занятиями будут рассматривание стены, сон и наши просьбы подробно рассказать о каждом сколько-нибудь значимом событии вашей жизни. Второй вариант — сотрудничество. Тогда три года вы проведёте в одиночном заключении, а следующие семь — в другом, более мягком учреждении. Там будут общий двор, книги, занятия, другие заключённые и даже зал для тренировок. Развлечений будет заметно больше.

Десять лет в одиночной камере Готлих выдержал бы. Даже не свихнулся бы, если бы сумел удержать разум в порядке: вспоминал бы походы, заново проходил старые бои, нагружал мышцы даже в цепях и день за днём считал трещины в окрашенном бетоне. Он бы выдержал.

Только зачем выбирать худшую жизнь, когда молчание ничего не защитит?

Семь лет среди других людей — это не только книги и двор. Каждый исследователь развивался за Аркой, следуя пути своего класса. Готлих был Воином и сейчас находился в чужом мире. Если его переведут туда, где будут крепкие заключённые и тренировочный зал, появятся противники. Не обязательно убивать. Настоящее сопротивление оставалось настоящим и в учебном поединке; можно отрабатывать приёмы, бить морды, получать удары и расти в силе. Десять лет в камере — это десять лет потерянного времени. Три года ожидания и семь лет тренировок — куда лучший путь.

Сидящий напротив недоросток это прекрасно понимал. Он не случайно упомянул зал последним, после книг и общего двора, и не случайно следил за глазами Готлиха. Значит, другой пленник рассказал им не только о дарах миров, но и о развитии классов. Очкарик предлагал Воину возможность остаться Воином.

Готлих посмотрел на серую коробку, потом на охранников у стены, на металлическую дверь и на руки, запертые так, что нельзя согнуть ни одного пальца.

— Я и вправду не знаю, что получит Zemlya, — сказал он. Название мира произнёс на местном языке, одно из немногих слов, которые уже выучил. Получилось грубовато, но очкарик понял. — Каждый мир получает своё. Никто не способен заранее сказать, каким будет дар.

Мужчина не потянулся к бумаге. Только сложил руки и продолжил слушать.

Готлих заговорил медленнее, подбирая понятные выражения:

— Магия находит что-то внутри самого мира: старые сказки, истории, страхи, мечты, образы, которые знают и повторяют многие люди. Потом берёт часть этого и меняет мир так, чтобы выдуманное стало настоящим. Не вся история целиком и не обязательно так, как её рассказывали. Она выбирает то, за что может уцепиться. Завтра в ваших шахтах могут найти жилу металла, которого вчера не существовало. Старые породы разойдутся, и между ними окажется новый металл с новыми свойствами. Или по всей Земле начнут открываться червоточины — короткие проходы в замкнутые места, населённые тварями. Люди будут входить туда, уничтожать их и возвращаться с особыми способностями. Может случиться нечто совсем другое. Я не видел ваших сказок и не знаю, какие из них магия сочтёт подходящими. Никто не знает.

— Это опасно? — спросил очкарик после перевода.

— Иногда. Дар может появиться вместе с опасностью. Однако в конечном счёте он укрепит и мир, и его жителей. Что бы ни получила Земля, это однозначно пойдёт вам на пользу, я не знаю лишь формы вашего будущего дара. Или у вас что-то уже появилось?

Очкарик не ответил на вопрос. Он смотрел мимо Готлиха — на тёмный прямоугольник в стене — и несколько секунд молчал, будто ждал решения человека по другую сторону.

Пленник понял, что не открыл им тайну, лишь подтвердил слова того, кто заговорил раньше.

Наконец мужчина собрал листы в ровную стопку и произнёс одну короткую фразу. Зелёный огонёк на коробке погас не сразу, холодный голос успел перевести:

— Пожалуй, на этом мы сегодня закончим. Огромное спасибо за информацию, Готлих. Сегодня вам установят телевизор.