— Леди Селеста, благодарю за гостеприимство. Госпожа Марика, рад вновь вас видеть. — Приветствую сперва хозяйку дома, затем её дочь, соблюдая ровно ту степень почтительности, которая положена наследнику союзного Дома. Поклон выходит естественным и плавным. Подобные движения Корбин осваивал раньше, чем научился уверенно держать перо: правильный наклон головы, короткая задержка, прямой взгляд при возвращении. Тело помнит церемониал лучше, чем я помню имена людей, перед которым его полагается исполнять.

Мира тем временем обменивается с Селестой приветствиями, и через несколько фраз хозяйка приглашает всех сесть.

Места расставлены удобно для беседы и заодно обозначают положение каждого. Селеста занимает кресло у камина, Мира садится напротив. Марика устраивается возле окна, а мне достаётся место рядом с ней и немного в стороне от старших. Женщины получают центр поля, молодые — отдельный «загончик», где можно обмениваться репликами, не перехватывая общий разговор. Рассадка говорит, что я пришел к Марике, и сегодняшний день не превратится в диалог о двенадцатом мире, встреча скорее неформальная.

Едва я успеваю устроиться в кресле, появляются трое слуг. Один ставит на низкий стол между мной и Марикой серебряный чайник, второй расставляет чашки, третий подаёт молоко, сахар и тонкие ломтики лимона на колотом льду. Фарфор белый, почти прозрачный на свету; по краю каждой чашки идёт рисунок из тёмно-зелёного камыша, серебряных волн и крохотных лодок. Блюдца складываются в единый узор, если поставить их рядом.

Я настолько сосредоточен на лицах и словах, что замечаю чашку перед собой лишь тогда, когда пар касается подбородка.

Первый ход делает Селеста.

— Ваше решение сопровождать сына стало приятной неожиданностью, Мира. Надеюсь, оно не означает, что господин Даллос утомляется сильнее, чем показывает публике?

Вопрос подан как забота о моём здоровье, однако смысл вполне ясен: не придётся ли хозяевам наблюдать Даллоса, бьющегося в корчах на ковре.

— Нет, — спокойно отвечает Мира. — Корбин чувствует себя хорошо.

Я бы на её месте добавил, что собираюсь пережить всех присутствующих, но мать не разменивается на дешёвую колкость.

— Тем приятнее, — отзывается Селеста и поворачивается ко мне. — Не каждый молодой человек приглашает мать присутствовать при визите к невесте. — Улыбка остаётся светской, голос — безупречно доброжелательным.

Мира отвечает прежде, чем я успеваю подобрать фразу:

— Корбин предложил мне поехать, чтобы вы не скучали, пока молодые будут заняты своим артефактом. Мне показалось невежливым лишать вас общества на всё время их разговора.

Снаружи это любезность одной хозяйки Дома другой. Под ней лежит сообщение куда определённее: я приехала не сторожить больного сына, но и не оставлю вас с ним наедине.

Селеста выдерживает короткую паузу.

— Не скрою, позднее я хотела бы побеседовать с Корбином и узнать его мнение о двенадцатом мире. Именно мнение, господин Даллос, — подчёркивает Селеста. — Не обязательство от имени вашего Дома и не что-либо ещё, что вы могли бы предположить. Мне приятно беседовать с умным молодым человеком на свежую тему.

Вот и обходной путь. Формально она не предлагает переговоров, не просит раскрыть сведения и не пытается связать Даллосов какими-то обещаниями. Хозяйка дома всего лишь интересуется мыслями пятнадцатилетнего юноши.

Мира ставит чашку на блюдце и с такой же безукоризненной любезностью отвечает:

— Искренне рада, что смогу присутствовать при этой беседе. Как вы верно заметили, тема свежа не только для вас, но и для всего благородного общества.

Несколько мгновений женщины смотрят друг на друга с приветливыми улыбками. Не знай я подоплёки, решил бы, что Селеста действительно искренне радуется обществу Миры, а мать мечтает провести день за обсуждением коронных экспедиций.

Марика молча берёт чашку и переводит взгляд с одной на другую. Внимательный взгляд, острый, цепкий; я почти вижу, как девушка разбирает каждую реплику на части, отмечая интонацию, паузу и даже порядок слов. Когда молчание начинает затягиваться, она сама меняет направление разговора:

— До обеда ещё есть время. Корбин, может быть, для осмотра макета перейдём в соседний кабинет? Там больше света.

— Разумеется.

Марика кивает и поднимает со столика плоский деревянный футляр.

Мы выходим в коридор и заходим в дверь первой же комнаты. Обе двери — из гостиной в коридор и из коридора в кабинет — остаются открытыми, как требуют приличия. При этом нам не приставляют ни пожилую родственницу, ни компаньонку, чего я опасался в дороге. С третьим человеком рядом пришлось бы общаться намеками, строить заковыристые фразы и надеяться, что собеседник поймёт тебя правильно. Голоса матерей продолжают доноситься из гостиной, хотя слов уже не разобрать. Значит, при обычном слухе и нас оттуда не услышат. Остаются человек с развитым Восприятием, незаметный Наблюдатель, переговорный контур в стенах или записывающий артефакт. Полной тайны не существует; бывает лишь приемлемая вероятность, что тебя не слушают.

Кабинет невелик и обставлен для работы, а не для приёма гостей. У стены стоят два шкафа с застеклёнными дверцами, возле окна — чертёжная доска, в центре — широкий стол под зелёным сукном.

Марика кладёт футляр на стол и откидывает крышку. Внутри лежит прямоугольный механизм длиной примерно в три локтя, обрамлённый тёмным деревом и тусклой бронзой. Его поверхность собрана из нескольких сотен вертикально стоящих тонких четырёхгранных столбиков, тесно прижатых один к другому. Каждый раза в три тоньше карандашного стержня, а на их верхушках видны матовые вставки разных цветов. Издали отдельных деталей уже не различить, и кажется, что передо мной сплошная серая плоскость с мелкой рябью.

В боковом отделении футляра покоятся семь серебристых пластин размером с ладонь.

— Артефакт изготовили в Таль-Шааре, — говорит Марика. — Подобных сохранилось немного. Этот дедушка купил за семьдесят с лишним золотых. Стоит вставить ключ с записанной местностью, и происходит вот это…

Она выбирает одну из пластин. Её лицевая сторона покрыта сотнями крохотных впадин, контактных точек и тончайших рунных штрихов. Некоторые различимы только тогда, когда Марика поворачивает ключ к окну.

Девушка вставляет пластину в узкий паз на торце механизма и нажимает на защёлку. Раздаётся звучный щелчок. Внутри футляра прокатывается мягкий треск, столбики приходят в движение: одни уходят вниз, другие поднимаются на несколько пальцев, третьи едва сдвигаются и меняют цвет.

Через несколько секунд передо мной лежит горная долина. С двух сторон её сжимают серо-белые хребты, на уступах темнеют пятнышки хвойного леса, между склонами вьётся синяя нить реки. Я различаю каменный мост, дорогу с тремя крутыми поворотами, осыпь, перекрывшую старый проход, и россыпь светлых точек на ровном участке возле воды — домишки небольшого поселения. Масштаб настолько мелок, что крыши обозначены несколькими столбиками, но рельеф читается без усилий. Если опустить голову к уровню макета, один хребет заслоняет соседний, ущелье исчезает за выступом. Это не декоративная миниатюра. Она сохраняет линии обзора, крутизну склонов и разницу высот.

Я мысленно расставляю на макет группы бойцов. Передовой отряд будет видеть мост, но не заметит ложбину справа; лучники с северного уступа перекроют три поворота, оставаясь скрытыми от людей внизу; обвал выглядит препятствием, однако за ним проходит узкая полка, по которой можно вывести небольшую группу во фланг противника.

Раньше я смотрел на макет, как на застывшую карту, видел положение местности и условные фигурки бойцов на ней. Сейчас я впервые воспринимаю рельеф как систему, я вижу, что можно сделать и чего нельзя. Каждый подъём будет менять видимость, каждый склон — скорость, каждая складка сможет выступить как укрытие для бойцов.

Навык «Макетирование» повышен: 1 → 2.

Уведомление возникает на краю зрения и не приносит никакого готового знания. Но изменения все-таки есть: теперь, глядя на макет, я думаю немного иначе. Изменяется сам порядок мысли. Взгляд перестаёт цепляться за красивые вершины и автоматически ищет проходы, мёртвые зоны, места, где можно связаться с другой группой хоть через переговорный артефакт, хоть махая флажками. Путь, по которому можно отправить Полевого бойца с рюкзаком боеприпасов или продуктов.

Марика вынимает ключ, и столбики с шорохом возвращаются на один уровень, теряя краски.

Следующая пластина покрыта более частой сетью точек. После щелчка серое поле вспучивается длинной золотистой грядой, рядом появляется вторая, ниже и шире, между ними пролегает тёмная каменистая полоса. Я смотрю на пустыню: барханы, редкие чёрные скалы и цепочку белых отметок, вероятно, обозначающих колодцы.

— Такие карты делали даже динамическими, — говорит Марика. Она нащупывает рычажок под рамой и переводит его на одно деление. Внутри начинает негромко постукивать механизм. Золотой склон медленно оседает с одной стороны и нарастает с другой; гребень бархана ползёт поперёк сухого речного русла, понемногу засыпая проход. Через несколько минут удобная дорога должна исчезнуть.

Теперь к высоте и расстоянию добавляется и время. План пути, верный утром, вечером заведёт обоз в песчаную ловушку. Колодец, отмеченный разведчиками, через неделю окажется под барханом; укрытие само сдвинется и откроет лагерь чужому наблюдателю. Настоящая модель должна показывать не только состояние поля, но и его изменение. Для Тактика это четвёртая координата.

Я уже понимаю, почему командиры Таль-Шаара ценили эти устройства.

— До нас дошли сведения, что в Таль-Шааре ключи изготавливали разведчики за час-другой, — продолжает Марика. — И здесь возникает проблема. Мы знаем больше рун, чем знали мастера Таль-Шаара, мы связаны с десятками миров, покупаем чужие приборы, привозим новые сплавы и способы обработки. Наша наука более развита, чем во всех прочих мирах, мы научились собирать рамы — несколько мастерских делают вполне надёжные копии. Но до сих пор не умеем создавать ключи, которые будут работать с макетом. Даже повторить готовый не получается. Смотрите, Корбин.

Девушка возвращает пустынный ключ в отделение и достаёт две другие пластины. На первый взгляд они абсолютно одинаковы. Те же углубления, руны и потемнение серебра у края. Лишь на обороте одной мелко выгравировано слово «копия».

Оригинал снова поднимает пустыню. Марика даёт мне время запомнить расположение барханов, затем меняет пластину. Щелчок выходит таким же чистым, но поверхность макета вздрагивает, будто механизм получил несколько противоречивых приказов. Столбики беспорядочно скачут вверх и вниз. Снежно-белая полоса прорезает оранжевую впадину, синие пики вырастают посреди чёрной равнины, участок лесной зелени опускается ниже воображаемого дна. Через несколько секунд движение прекращается. Перед нами остаётся уродливая смесь цветов и высот, лишённая всякой связи с пустыней.

— Размеры насечек и пустот совпадают до доли миллиметра, — говорит Марика. — Материалы те же, руны вырезаны тем же инструментом ровно на такую же глубину. Даже под десятикратным увеличением нельзя найти ни одного различия. И всё равно подделка почему-то не может сравниться с оригиналом.

Возможно, копировщики воспроизводят форму, но упускают последовательность, в которой эта форма получила смысл? Или важен порядок нанесения точек, движение маны при записи, состояние материала в первый час? Можно точно сыграть ноты и не получить музыки, если не знаешь ритма песни.

Я не успеваю развить мысль: Марика смотри на меня и ровным тоном, каким объясняла устройство артефакта, спрашивает:

— Что думаете, Корбин?

Я криво улыбаюсь.

— Думаю, если вы решили поговорить о том, чего касались в недавнем письме, то выбрали не лучшие декорации для разговора… Нет, я благодарен за показ. Артефакт действительно замечательный, а умению мастеров Таль-Шаара остаётся только завидовать. Но я рассказал бы о себе и без истории об оригинале, неудачной копии и недостающем способе записи. Если, конечно, здесь можно говорить свободно.

Я не раздражён. Отдаю ей должное: метафора понятна, подводка подготовлена.

Марика принимает замечание без обиды. На мгновение опускает взгляд к двум серебряным ключам и признаёт:

— Возможно, я и правда допустила лишнюю театральность. — Она вынимает копию, и столбики опускаются, возвращая механизму ровную серую поверхность. — Мы можем говорить свободно. Этот кабинет не соединён с переговорными контурами дома. Утром я проверила печати. Из гостиной нас не слышно, а войти в коридор незамеченным не получится. Моя мать считает, что я пригласила вас из-за макета и вчерашнего соревнования, о другой причине она не знает.

Значит, Марика сознательно не поделилась подозрениями с Селестой. Уже важный выбор. Если бы девушка считала меня угрозой, она и родным сказала бы, и оставаться рядом без охраны не стала. Выходит, ей на деле нужен не приговор, а объяснение.

— Тогда перейдём к сути, — говорит она. — Меня всё ещё тревожат изменения в вас, Корбин. Вы можете сказать, что люди меняются после тяжёлой болезни. Можете вспомнить испытание, после которого долго восстанавливались. Скажете, что пересмотрели жизнь, решили повзрослеть и действовать решительнее. Но…

— Но этого недостаточно, — заканчиваю я и дважды киваю, удерживая спокойное выражение лица. — Понимаю. И, пожалуй, не стану уверять, что со мной всё в порядке. Вы уже придумали за меня все разумные объяснения и сами не сумели убедить себя ими. Я просто расскажу правду, а вы решите, что с ней делать.