Следующий час проходит в коротких сериях: шесть Искр, отдых, смена руки, ещё шесть. К последней серии рубаха липнет к спине, пот течёт от висков к подбородку, а руки гудят от плеч до кончиков пальцев. Внутри сохраняется мелкая вибрация, будто тело всё ещё проводит импульсы, хотя жезл уже лежит на скамье. Но главного я добился: после очередного чистого выстрела перед глазами появляется запись, ради которой стоило провести утро в зале.

Проводимость повышена: 2 → 3.

Новая тройка не наполняет меня внезапной силой и не исправляет застарелые повреждения. Каналы остаются узкими, центральный участок по-прежнему отзывается жаром. И всё же разница есть. Остаточная мана уходит из рук ровно, без прежних болезненных толчков, и тепло под ключицами рассеивается быстрее. Для человека со здоровой энергосетью единица характеристики, наверное, не повод устраивать праздник; для меня это первое доказательство, что мою калечную проводимость можно не только беречь, но и развивать.

Я убираю жезл в коробку. До визита к Марике остаётся достаточно времени, чтобы привести себя в порядок в душе и одеться.

В купальной комнате я долго стою под тугими струями воды, смывая пот. Горячая вода приятно бьёт по спине, но на правое плечо её приходится пускать осторожнее: вчерашние удары Рейна оставили широкий багровый синяк, а сегодняшняя работа с жезлом добавила мышцам тяжести. Хотя им я не махал, удерживать его в вытянутой руке на протяжении часа с лишним — тоже удовольствие ниже среднего.

Когда запах металла и пыли наконец исчезает, я вытираюсь, повязываю полотенце на бёдрах и выхожу к большому зеркалу.

Увиденное не восторгает. Тело у Корбина сухое и худое, рёбра обозначены чересчур отчётливо, плечи узки, запястья можно обхватить двумя пальцами. До жилистого сложения пока тоже далеко. Зато руки уже не выглядят тонкими палочками, под кожей проступает ровная линия плечевой мышцы, а бёдра после пары недель упражнений обрели хоть какой-то объём. Перемены невелики, но они уже начались.

Насладившись собственным видом, распахиваю обе створки высокого платяного шкафа.

Внутри выстроен целый мир из тёмно-синих, графитовых и серебристых оттенков: тонкая шерсть, шёлк, матовый бархат, телячья кожа. Никакого золота, способного ослепить гостя ещё в прихожей, никаких самоцветов размером с перепелиное яйцо. О цене вещей в этом шкафу говорят посадка, ткань и ручная работа, которую заметит человек, привыкший отдавать портному целое состояние и не осведомляться о ценах.

В прежней жизни я покупал турецкие вещи, заказывал одежду на маркетплейсах и катался только по недорогим магазинам. Теперь могу выбирать между десятью жилетами, каждый из которых стоит дороже, чем вся моя одежда за несколько лет ТАМ.

Корёжит ли меня от этого? Мучает ли чувство вины за состояние Даллосов, за то, что я надеваю вещь, продав которую, смогу накормить сотни нищих?

Нет. Да и не должно.

Дорогую одежду приятно носить, особенно когда она хорошо сшита. В ней не придется весь день терпеть жёсткий ворот или натирающий шов. Я не грабил крестьян, не разорял торговцев и не подписывал человеконенавистнических документов ради содержимого этого шкафа. Не предавал, не продавал, не убивал. Состояние Дома создавали и приумножали поколения Даллосов — именно благодаря им я могу выбрать одежды из этого шкафа, облачиться в удобное, мягкое, пошитое по моим меркам. В следующий раз, проходя мимо галереи с портретами и бюстами предков, стоит отдать им должное. Суровые господа с одинаково недовольными лицами проделали хорошую работу.

Обычно Корбин звал Томаса и позволял ему решить, какие пуговицы подходят к какому жилету, но сегодня я справлюсь сам. На кровати один за другим появляются три комплекта. Немного подумав, добавляю к ним четвёртый.

Первый вариант можно обозначить как «Наследник Даллосов». Тёмно-синий камзол из плотной тонкой шерсти, выправляющий линию худых плеч. Дымчато-серый шёлковый жилет, сорочка цвета слоновой кости и серебристый шейный платок. К нему подходят чёрные сапоги из мягкой телячьей кожи, серебряный перстень-печатка и тёмное лёгкое пальто. Герб Даллосов — только на застёжках манжет. Строго и дорого. Но показывает, что я прибуду не в качестве юноши, приехавшего в гости к невесте, а как будущий глава старого Дома. В таком наряде я бы лучше к леди Селесте поехал, либо к ее мужу… Кстати, вот тут пробел. Я не помню, как зовут отца Марики. Нужно будет спросить у мамы. Да и вообще выяснить имена всех глав Домов и их супруг, чтобы не попасть в неловкую ситуацию. Это может стать оплошностью такого уровня, что вмиг прилепится к репутации молодого Даллоса. Такая слава мне не нужна.

Второй вариант «Молодой аристократ». Камзол чернильно-синего бархата, матового и глубокого, без вышивки. Материал настолько приятный наощупь, что сам трогал бы и трогал. Жемчужно-серый жилет с едва заметным тканым узором, белая сорочка, мягкий светло-серый платок. Узкие чёрные туфли с серебряными пряжками и тонкая цепочка на жилете. Более личный и живой образ. Он подчёркивает уже возраст и вкус, а не должность. Для визита к Марике — почти безупречен, но окружающие могут счесть его более подходящим в качестве наряда для свидания, чем для деловой встречи. Впрочем, во-первых, не плевать ли? И во-вторых, как раз к Марике я могу приехать в нем. Это к Делле в подобном заявиться будет малость неуместно.

Третий — «Взрослый». Графитовый камзол, настолько тёмный, что кажется чёрным, с подкладкой цвета ночного моря. Чёрный шёлковый жилет, серебряно-белая сорочка и тёмный платок, завязанный проще принятого. Перчатки из чёрной лайки, сапоги без единого украшения. Единственный знак Дома — маленький серебряный щит на воротнике. В духе времени, почти вызывающий своей сдержанностью. Одежда настолько строго выглядящая, что едва ли не слюнки текут. Этот наряд, особенно если уложить волосы в подходящую прическу, прибавит несколько лет и заставит присмотреться внимательнее. Подходит как для деловых встреч, так и чтобы сниматься в роли харизматичного злодея или руководить тайным обществом. Пожалуй, слишком крупный калибр для обычного обеда.

Четвёртый вариант, подумав, обозначаю как «Повседневный костюм аристократа». Короткий тёмно-синий камзол удобного кроя, серо-стальной жилет с внутренними карманами, светлая сорочка без кружева, высокие начищенные сапоги и серебряная пряжка на ремне. Всё безукоризненно дорогое, но ни в малейшей степени не сковывающее движения. В таком наряде можно и на дуэль выйти, и за столом посидеть, и пробежаться по городу. Пожалуй, его и выберу.

Одевшись, понимаю, что не ошибся. Камзол делает линию плеч чётче, не пытаясь скрыть худобу нелепой подкладкой; стальной жилет связывает тёмную ткань с серебряной пряжкой. Во внутренние карманы отправляются записная книжка, карандаш и две серебряные монеты — на случай, если сразу после Вейров поеду в кондитерский дом.

В гостиной тихо. За окнами, у парадного крыльца, уже ждёт карета Даллосов; на тёмном лакированном боку холодно блестит посеребреный щит. Большие напольные часы отмеряют последнюю четверть часа до отъезда. Мать уже оповестила меня, что леди Вейр будет рада принять Миру и провести с ней время, «пока молодые осматривают находку».

Мать появляется спустя несколько минут в платье приглушённого серо-голубого цвета. Тонкая шерсть с шёлковой нитью меняет оттенок при движении: дымчатая возле окна, она становится серебристо-синей в глубине комнаты. Узкий лиф, длинные рукава и высокий ворот придают наряду строгость, свободная юбка удобна для кареты и лишена церемониального шлейфа. По вороту и манжетам идёт тонкая вышивка тёмно-синей нитью, заметная только вблизи. На плечах лежит короткая накидка глубокого синего цвета с матовой серебряной застёжкой; из украшений мать выбрала обручальное кольцо и небольшие жемчужные серьги. Волосы собраны гладко, перчатки она держит в одной руке.

Мира оделась не как хозяйка Дома, прибывающая обсуждать договор, и не как мать, сопровождающая больного сына. Это наряд для личного визита к женщине равного положения: достаточно дорогой и достаточно сдержанный, чтобы наше появление не напоминало официальную делегацию.

Мать останавливается в дверях и оглядывает меня с головы до ног.

— Практично, — заключает она с лёгкой улыбкой. — Выглядишь так, будто собираешься разобрать загадку Марики до последнего винтика. И не прими за безвкусную лесть: этот костюм тебе идёт. Ты готов?

— Да, идём.

У парадного входа лакей предупредительно распахивает дверь. Снаружи прохладно; над городом лежит ровный белёсый свет, серебрящий крыши, влажную мостовую и металлические детали экипажа. Один из бойцов Серебряного караула занимает место рядом с кучером, второй садится на заднюю скамью. На их тёмно-синих сюртуках поблёскивает серебряный кант.

Внутри кареты пахнет слабой лавандовой отдушкой. Мира устраивается рядом, кучер понукает лошадей. Колёса мягко перекатываются через стык каменных плит и ограда усадьбы Даллосов за окном скользит назад.

Поначалу дорога идёт среди владений старых Домов. За глухими стенами виднеются верхушки деревьев, над коваными воротами темнеют гербы, редкие экипажи проходят почти без шума. Мы минуем усадьбу старика Меллора, которую я уже видел во время прогулки с Элиной. Дом и теперь выглядит покинутым: ставни на верхнем этаже закрыты, каменные чаши у ворот полны дождевой воды, а плющ добрался до края крыши. Только свежие следы колёс на боковом подъезде доказывают, что за запущенным фасадом кто-то ещё живёт. Затем улица спускается к торговым кварталам. Стены отступают, сады исчезают, рядом с каретой всё чаще грохочут грузовые повозки. Воздух становится влажнее, к стуку колёс примешиваются крики грузчиков, звон судовых колоколов и протяжный скрип портовых кранов.

Над крышами поднимается лес мачт. Пароходы уже заняли своё место на реке: между снастями видны чёрные трубы, над пакгаузами стелется угольный дым, у дальнего причала медленно вращаются широкие гребные колёса. Но деревянных судов всё равно в несколько раз больше. Парусные барки, речные шхуны и пузатые грузовые баржи стоят борт к борту, их смолёные корпуса темнеют на воде, канаты тянутся к причальным тумбам густой паутиной. Железный корабль обходится дорого, требует хорошего угля, механиков и мастерских, способных выточить нужную деталь хоть в океане, хоть в море. Самые крупные суда такого рода пока принадлежат Короне — военному флоту и речной страже — либо нескольким перевозчикам с коронными подрядами. Частные купцы пока продолжают доверять дубовым бортам и ветру. Старые корабли уходят медленно: сперва исчезают с главных линий, потом доживают век на коротких речных рейсах, меняя обветшалые детали, как корабль Тесея.

Ловлю себя на том, что надо будет когда-нибудь подняться на палубу или даже отправиться в настоящее плавание. Мир безумно велик, а я пока видел в нём несколько улиц Лонбрайджа, лицей и одну Арку. От мысли о множестве доступных дорог становится радостно и немного не по себе. Даже не верится, что мне открыто НАСТОЛЬКО многое. Что можно сейчас купить билет на корабль и уехать в другой город по речке. Или — что можно вместе с Элиной прокрасться к пришвартованным кораблям и осмотреть их с берега. Или… Да все, что угодно сделать можно! А я больше похож на как краба-отшельника, чью ракушку выбросило в океан, и от громадности окружающих просторов просто голову сносит.

Но это пройдет. Я привыкну.

По пути я расспрашиваю Миру о Вейрах. Вопрос об имени главы Дома её не удивляет: мать знает о провалах в памяти и давно перестала принимать каждую такую пустоту за повод для тревоги. Гвардеец Серебряного караула на такой вопрос не реагирует, чем набирает пару баллов в моих глазах.

— Лорд Грегор Вейр, — отвечает она. — Отец Марики и муж Селесты. При посторонних тебе достаточно обращаться к нему как к лорду Вейру. Грегор редко бывает в Лонбрайдже дольше нескольких недель: он ведёт дела Дома в столице и ниже по реке, а хозяйством в городе чаще распоряжается Селеста.

Имя я повторяю про себя несколько раз. Мира помогает добавить ещё несколько фамилий глав Домов, исправляет должность одного из глав и обещает вечером передать мне свежий перечень старших Домов. Такой список следует внимательно выучить.

Некоторое время Мира молчит, наблюдая за городом. За её плечом уже показывается холм над рекой. На склоне стоит дом Вейров — массивное здание из светло-серого камня с длинным жилым крылом и старой квадратной башней над бывшим складским двором. Внизу теснится деловой Лонбрайдж: пакгаузы, конторы, крытые повозки, ряды причалов. Над воротами различим герб с кораблём и весами.

Пальцы матери разглаживают и без того ровную складку перчатки.

— Корбин, я хочу уточнить одну вещь до того, как мы войдём, — говорит она, глядя прямо на меня. — Приглашение Марики было личным, потому Селеста наверняка предложит оставить вас вдвоём. Ты хочешь, чтобы я ушла с ней или осталась рядом?

— Ради личного разговора с Марикой я и попросил разрешения приехать, так что с ней мне лучше остаться одному. Насколько здешние приличия вообще допускают совместное времяпровождение, разумеется. Но твоё присутствие может понадобиться, если Селеста, допустим, пригласит меня на отдельную беседу. На прошлой встрече её заинтересовало моё предложение об освоении двенадцатого мира. Думаю, если она захочет узнать подробности, случай удобнее сегодняшнего представится не скоро. Из Эдвина клещами не вытащишь того, чем он не хочет делиться, а меня Селеста пока вряд ли воспринимает всерьёз.

Мира улыбается уголками губ.

— Да, Эдвин умеет вести диалог… Но в остальном ты прав лишь наполовину. Равным Эдвину Селеста тебя не считает, однако всерьёз уже принимает. На прошлой встрече ты держался блестяще, а Эдвин отдельно заметил, что именно ты обнаружил проблему с перевозками. Для неё ты больше не декоративный наследник, которого приглашают из уважения к фамилии. Ты молод, ты не слишком опытен, ты временами торопишься, но уже способен участвовать во взрослых делах. Если Селеста захочет поговорить без Эдвина, она вряд ли рассчитывает выманить у тебя тайну, которую не получила бы от него. Скорее будет проверять, как ты мыслишь и что делаешь, когда не знаешь ответа.

— То есть, меня будут изучать.

— Разумеется, — спокойно подтверждает Мира. — Ты ведь собираешься делать то же самое в отношении нее?

Карета начинает подниматься по склону и проходит под высокой кованой аркой с гербом Вейров. Их усадьба совсем не похожа на дом Даллосов: здесь нет широкой полосы сада, отделяющей семью от города, наоборот, деловая жизнь подступает к самым стенам: через боковой двор спешат конторщики с кожаными папками, под крытой галереей разгружают небольшую повозку, посыльный передаёт запечатанный тубус человеку в зелёной ливрее. У открытого склада двое служащих сверяют клейма на ящиках, писарь заносит номера в длинную ведомость, а над всем двором размеренно звенит подъёмный ворот. Даже жилое крыло кажется частью огромного механизма, который работает с рассвета.

У парадного входа, впрочем, царит безупречный порядок. Карета останавливается под каменным портиком, лакей Вейров открывает дверцу и выставляет ступеньку. Мира первой подаёт ему руку, я выхожу следом.

На широких ступенях нет ни пыли, ни следов от грязных сапог; деловой двор живёт рядом, но не вторгается в эту часть дома.

Идем дальше. В вестибюле нас встречает высокий дворецкий в тёмно-зелёном сюртуке.

— Леди Мира Даллос. Господин Корбин Даллос. Добро пожаловать. Леди Селеста и госпожа Марика ожидают вас в гостиной. Разрешите ваши одежды…

Он принимает верхнюю одежду и ведёт нас по длинному коридору.

По дороге мы проходим мимо большой настенной карты Лонбриджа, на которой цветными булавками отмечены пристани и склады, затем минуем модели грузовых кораблей под стеклянными колпаками.

За закрытыми дверями шелестят бумаги и кто-то быстро щелкает костяшками счетов.

Дворецкий распахивает двустворчатую дверь. Селеста стоит у камина в платье цвета тёмного вина; на высоком воротнике поблёскивает серебряная цепочка рун. Марика расположилась у окна, откуда видны мачты и серая полоса реки. На ней светлое серо-зелёное платье, волосы собраны в прическу попроще, чем во время официального визита к Даллосам. На небольшом столе возле неё лежит плоский деревянный футляр — вероятно, тот самый предмет, ради которого меня пригласили, ага.

Марика сразу смотрит на меня. В уголках губ появляется лёгкая улыбка.

Селеста первой делает шаг навстречу и приветствует нас:

— Леди Мира. Господин Даллос. Рада видеть вас в нашем доме.

Марика склоняет голову и добавляет:

— Корбин. Благодарю, что приехали.