Проснулся я затемно и первым делом прислушался к вискам. Тихо. Вчерашний гул ушёл, все четыре нити стояли на месте, свежие и послушные.

Остальное хозяйство тоже никуда не делось. Ларец под кроватью, архивная папка под подушкой, пластина синего льда в кармане куртки, клинки на стуле у изголовья. Приятно просыпаться богатым человеком.

В подвале левого крыла горела оставленная с вечера лампа. Центурион сидел на бочке напротив кладовой в той же позе, в какой я его оставил, и изображал бессменный караул. Примятая шерсть на боку сдавала его с потрохами.

— Доброе утро, служба. Как арестант?

За дверью в ладонь толщиной завозились, звякнула кадка. Живой. И славно. Имена, графики, точки передачи и приметы «господина» пока что хранились в одной-единственной гладкой голове, так что рубит ее раньше времени не стоило.

Свою двойную порцию мяса Центурион умял за минуту и уставился на меня, не мигая.

— Прибавку заслужить надо, — отрезал я.

У крыльца цитадели меня ждали. Седой кряжистый мужик, тот самый, что позавчера одним окриком разогнал уличных, стоял у ступеней без шапки. Шапку он мял в руках, а серое лицо выдавало, что слова человек готовил всю ночь. Уже вторую подряд.

— Ваша милость… — начал он и завяз.

— Смелее.

— Про слободских я. — Мужик набрал воздуха, как перед прыжком в прорубь. — Люди там смирные, работные. Двадцать лет живут, как велено, лишнего не спрашивают, потому что за лишнее тут быстро укорачивали. Ежели ваша милость чистку затеет… бандюков режьте сколько угодно, заслужили. А работяг с ними не равняйте.

— Звать тебя как?

— Корней.

— И кем ты был, Корней? До всего этого.

— Гарнизонным. Капралом при старом коменданте. — Он глянул мимо меня, на выщербленные зубцы стены. — Из тех, кто остался.

Вот и первый уцелевший с той ночи, про которую Багор рассказывал из своей каморки. Двадцать лет человек прожил в выгребной яме, а спину до сих пор держит по-строевому. Такое дорогого стоит.

— Чистки не будет, капрал. Будет порядок. Через час построй мне перед цитаделью всех.

— А ежели кто не пойдёт?

— Скажи, что новый хозяин расстроится и пойдёт знакомиться сам. В не самом хорошем расположении духа.

Корней прикинул что-то про себя, нахлобучил шапку и коротко кивнул.

— Построю.

Развернулся и зашагал вниз по улице. Лишних вопросов человек задавать не стал. Вероятно, пойдет на роль помощника.

Через час на плацу перед цитаделью стало тесно. Когда-то на этом пятачке строился гарнизон, потом плац годами зарастал кострищами и мусорными кучами. Середину, судя по свежим прогалинам в хламе, люди Корнея успели расчистить ещё до общего сбора.

Слева, ближе к крыльцу, вразвалку расположились бандиты: рож шестьдесят с гаком, тулупы нараспашку, у доброй половины стволы за плечами, и перегаром от этого воинства несло до самого крыльца.

Справа сбилась слободка: платки да ватники, глаза в землю. Между двумя половинами толпы сам собой остался проход шага в три, и по ширине этого прохода о здешней жизни можно было судить точнее, чем по всем амбарным книгам Багра.

Вышел на крыльцо. Разговоры стихли, но с бандитской стороны продолжали ползти смешки. Настроение левого края читалось без всяких проблем — юнец при грамоте покрутится, помёрзнет с недельку да укатит к тёплым печкам, а крепость как жила, так и будет жить.

Страх в этих взглядах тоже был, свежий, после девяти покойников из кабинета. Но дурость и наглость в подобных местах всегда торгуются со страхом на равных.

— Меня зовут Реймонд, — начал я без предисловий. — Король пожаловал мне Вардис со всеми землями. Каждый, кто стоит на этой площади, теперь живёт на моей земле и играет по моим правилам.

— А ежели правила нам не по нраву?

Из бандитских рядов неспешно выдвинулся детина на голову выше меня. Светлый чуб из-под шапки, морда сытая, глумливая. По дороге он сунул недоеденную краюху кому-то в руки и вытер пальцы о чужой рукав. Хозяин рукава послушно стерпел. Тесак детина вытянул из-за пояса ещё на ходу и теперь лениво поводил им из стороны в сторону.

— Ты, ваша милость, не серчай, — детина улыбался всей пастью, играя на публику. — Погостил, побаловался, и будет. Мы тут люди простые, к хозяевам непривычные. Не уверен, что найдем общий язык.

По рядам за его спиной прокатился гогот.

— Звать как? — спросил я.

— Сивым кличут.

— Запомню. Писарю пригодится, для списка.

— Какого ещё списка? — ухмылка на сытой морде стала шире.

— Поимённого.

Клинок сошёл с пояса раньше, чем Сивый додумал вопрос. Нить довернула его в полёте, сердечник взвыл на пробое, и детина осел в наметённый у крыльца сугроб вместе со своей ухмылкой. Тесак воткнулся в снег рядом с хозяином.

Секунды три площадь слушала ветер.

У правого края бандитских рядов чернявый мужик в малахае повёл было ладонь к ремню карабина. Второй клинок сам лёг мне в пальцы, и я просто посмотрел чернявому в глаза. Ладонь вернулась на место. Медленно, палец за пальцем.

— Умница, — похвалил я на весь плац.

По слободской стороне пронёсся общий выдох. Корней на фланге стоял с каменным лицом, только желваки ходили, словно боялся спугнуть счастье, которое ему привалило.

— Возражения по правилам принимаются в таком же порядке, — я обвёл взглядом бандитскую половину. — Ещё желающие?

Бандитская сторона разом сдулась. Кто-то попятился, кто-то с интересом изучал собственные валенки. А вот со слободской стороны на меня уставились во все глаза, и в этих взглядах впервые мелькнуло что-то поживее страха.

— Тогда слушайте правила. Повторять не буду.

Я спустился с крыльца и неторопливо двинулся вдоль прохода между двумя половинами толпы.

— Первое. Силой никого не держу. Кому новая жизнь не по душе, ворота открыты до заката. Уходите сейчас, и уходите с миром. Кто остался, тот подчиняется. Беспрекословно. Как это работает, вам только что показали.

Сугроб с телом Сивого был красноречивее слов.

— Второе. Никакого разбоя на этих землях больше не будет. Кому надо — работой обеспечу. Оплата достойная, получать будете значительно больше чем то, что вы могли получить раньше.

Со слободской стороны робко кашлянули.

— Платить, стало быть… взаправду будут? — подал голос сгорбленный дед из третьего ряда.

— Кристаллами, — подтвердил я.

Слободка загудела. Тихонько, на пробу. За двадцать лет отвыкаешь верить хорошим новостям.

— А Багор-то… где? — осмелели в задних рядах.

— Жив ваш Багор, — успокоил я. — Помогает следствию.

Судя по лицам, слово «следствие» в Вардисе слышали давным-давно, но жути оно нагоняло исправно.

— На этом всё. Кто уходит, шаг вперёд.

С полминуты площадь стояла как вкопанная. Потом слева отделился один, за ним потянулись ещё. Наберётся десятка два, прикинул я, провожая взглядом первых. Скатертью дорога. Новости они, конечно, разнесут по всей округе, только эларии и так знают про меня больше, чем я сам согласился бы рассказать.

Зато кормить на двадцать ртов меньше. Стволов в строю после всех вычетов оставалось сорок с небольшим. И все теперь мои.

Оставшихся я оглядел не торопясь, ряд за рядом. Корней стоял на правом фланге среди стволов, где и положено человеку при оружии. Вокруг него, что характерно, само собой держалось свободное место.

У слободских в первом ряду обнаружился знакомый по вчерашнему обходу мужик с водокачки: плечи в косую сажень, а глаза прячет, будто виноватый. Вчера он единственный из слободских ответил мне прямо, пусть и заученными словами.

Прямота в этой крепости стоила дорого. Такой человек мне подходил.

Шнырь отыскался там, где я его и ждал: у самого угла цитадели, одной ногой уже за углом.

Великим управленцем я никогда не был, чего уж там. Зато менять людей умею быстро. Ошибся, поменял, делов-то.

— Корней, ко мне. Ты, с водокачки, тоже. Звать как?

— Фролом, ваша милость, — пробасил мужик, выбираясь из ряда.

— И Шнырь. Шнырь!

Троица выстроилась у крыльца. Со стороны смотрелось занятно: строевой капрал и амбал в ватнике, а с краю пристроились полтора метра хитрости в тулупе не по размеру.

— С этого часа вы трое отвечаете за крепость. Обязанности у каждого свои. Корней, на тебе караулы, ворота, стены, дозоры. Стволы разберёшь поимённо: кто чего стоит и у кого руки в крови по самые уши. Оружейку перепиши с нуля: сколько карабинов, сколько к ним патронов, что заржавело и требует масла. Списки мне на стол.

— Есть, — Корней вытянулся так, что хрустнуло в спине.

— Фрол. На тебе хозяйство. Кормёжка, дрова, починка жилья, учёт ртов. С сегодняшнего дня горячее два раза в день. Всем, а не только тем, кто у цитадели прописался.

— Дык я ж, ваша милость, больше по воде… — Фрол растерянно оглянулся на слободку.

— Вода тоже хозяйство. Справишься. Начнёшь тонуть, приходи, разберёмся.

— Шнырь, — мужичок вздрогнул и заулыбался всеми жёлтыми зубами разом. — На тебе снабжение. Сегодня же берёшь тягач с санями, четверых людей Корнея и едешь в Кельдор. Список получишь отдельно, и вернёшься по нему до последнего гвоздя.

— Обижаете, ваша милость! Да я в Кельдоре каждую собаку…

— Вот и славно. Теперь главное.

Три кожаных мешочка я приготовил ещё с утра, пока крепость досыпала. Кого ими нагрузить, я тогда ещё гадал. Площадь подсказала сама. Первый лёг в ладонь Корнею.

— Пять кристаллов. Оружейка, тулупы караульным, замки на ворота, масло для ламп.

Второй мешочек принял Фрол.

— Еще пять. Харч, дрова, стекло, инструмент.

— Ваша милость… — Фрол держал мешочек на вытянутых ладонях, как ежа. — Тут же… это ж…

— Это бюджет, Фрол. Привыкай.

Третий мешочек, самый пузатый, повис перед носом Шныря.

— Десять. На закупки.

Площадь ахнула — за десять кристаллов в Кельдоре продавали пол дюжины снегоходов, а в Вардисе на такие деньги, судя по рожам, всю жизнь можно было прожить. Глаза у Шныря заблестели так, что я придержал мешочек за тесёмку.

— С тобой едут люди Корнея. И тетрадь. За каждую кроху отчитаешься, до осколочка. Утаишь хоть крошку, и писарь внесёт тебя во второй список. Сразу после Сивого.

— Да чтоб я! — Шнырь прижал обе ладони к груди. — Да ни в жисть, ваша милость! Могила!

— Смотри, накаркаешь.

Верил я ему через слово, и это ещё щедро. Ну и пусть. Если не попытается свалить, соблазнившись на такой куш, то проверку пройдет. Нет — из под земли достану.

— Всё, разошлись. Работы у всех до заката.

Крепость, двадцать лет пролежавшая мордой в сугробе, наконец зашевелилась.

Денег я не жалел — потенциал у рудника был огромный, и все вложения окупятся с головой. Надо лишь как можно быстрее поставить все на рельсы.

Перед тем, как отправить троицу, отвёл Шныря в сторонку и вручил бумажку. Связи в этом захолустье не было, так что приходилось искать способы.

— Задание особое. В Кельдоре найдёшь телефон и позвонишь вот по этому номеру. Спросишь Герту. Передашь слово в слово, что написано.

Шнырь развернул бумажку и зашевелил губами.

— «Босс велел: „Рысёнка“ на полную, старым составом. Добирайтесь до Кельдора, дальше на восход по старой просеке, вдоль столбов, до крепости Вардис. Работы здесь много, вы нужны», — шнырь почесал под шапкой. — А ежели эта Герта спросит, что ещё за босс?

— Не спросит.

— А ежели пошлёт куда подальше?

— Скажешь, что босс расстроится. Действует безотказно, сегодня утром сам видел.

— И то верно, — Шнырь опасливо покосился на сугроб у крыльца, после чего продолжил. — «Передать Эмилии: жив, здоров, задержится», — он понимающе расплылся. — Зазноба?

— Сестра. Перепутаешь хоть слово…

— Могила, ваша милость! — бумажка нырнула за пазуху и пропала с концами.

Ещё до полудня тягач Шныря с порожними санями ушёл за ворота — солярным рыком распугивая ворон со стен, — и с ним четверо караульных от Корнея при тетради. Двадцать ушедших убрались следом, на паре самых убитых снегоходов: технику получше Корней зажал наглухо, а топлива отмерил впритык до Кельдора. Ни каплей больше.

Сани на рудник, гружённые харчем и тулупами, выкатили сразу после сбора: обещание, данное в штольне, следовало держать.

Вернулись сани уже затемно, при факелах, с двумя десятками бывших рабов, и на эту разгрузку крепость смотрела молча. Серые лица, тряпьё поверх тряпья. У половины были обморожены руки.

Из двух десятков твёрдо на ногах держался один: кряжистый дед, борода веником, уже без сосулек. Глаза у него были злые и живые. Матвеич.

— Стало быть, не соврал, — он оглядел меня безо всякого почтения, как жердь в заборе. — И сани прислал, и надсмотрщиков прибрал. Ну. Что с шахтой решил?

— Все так же, работать будет. Только теперь за плату.

— Тогда пиши меня первым. — Матвеич сплюнул под ноги. — Я полжизни по норам, породу насквозь вижу. А тамошние порядки выучил быстрее, чем хотелось. Такое добро без пригляда оставлять грех.

— Староста штольни, — согласился я. — Оклад обсудим, когда отъешься.

— Я и не голодный, — буркнул он, но по глазам было видно: услышал. И слово «оклад» услышал, и то, что оно означало.

Утро встретило крепость непривычными звуками. У южных ворот стучали топоры: калитку ставили на место, и дед-привратник тыкал колотушкой в петли, руководя с таким видом, будто сам же эту калитку третьего дня и выбил.

У слободки дымил котёл с Фроловой кашей, а на водокачке ровно, по-хозяйски, постукивал движок насоса — Фрол наводил порядок и там.

Центурион к тому времени сдал пост человеку Корнея, стребовал с меня расчёт мясом и завалился дрыхнуть на архивную папку. Смена выдалась долгой.

Корней положил мне на стол первый список: сорок с лишним имен, против трети стояли крестики.

— Эти к делу годные, — пояснил он. — Остальных хоть сейчас в расход, только прикажите.

— Кровожадный ты человек, капрал.

— Двадцать лет копилось, ваша милость.

Крестики мы разобрали тут же, не отходя от стола.

— В расход никто не пойдёт, пока сам не напросится. Годных ставь в караулы и дозоры, по трое: один твой, двое новых. Остальным лопаты и носилки. Крыши в городе дырявые, а на рудник нужна гора брёвен. Кто работает, тот ест два раза в день.

— А кто не работает?

— Тому и котёл не положен. Остальное голод объяснит лучше меня.

— Не станут они, ваша милость, — Корней покачал головой. — Двадцать лет отвыкали.

— А ты напомни. У тебя, я смотрю, хорошо выходит.

К обеду выяснилось, что напоминать Корней умеет. У разобранного дома возле ворот махала лопатами дюжина вчерашних смутьянов, и приставленный к ним караульный откровенно скучал. Двое, правда, упёрлись: люди, мол, вольные, спину гнуть не нанимались. Вольных Корней проводил до ворот тем же маршрутом, что и двадцать ушедших, только уже без снегоходов. Пешком.

После обеда я забрал Матвеича с первой сменой и поехал принимать рудник.

Записывались в смену, к слову, туго. Слободские переспрашивали у Фрола про плату по третьему разу, бандитская масть воротила нос от кайла. Первым крест в ведомости поставил тот самый сгорбленный дед, что на плацу спрашивал про «взаправду». За ним потянулись остальные, и к полудню набралось одиннадцать душ.

В штольне Матвеич ожил окончательно. Прошёлся вдоль забоя, поскрёб ногтем серебристые прожилки. Приговор вышел коротким:

— Жила богатая, хозяйство гнилое. Крепь не меняли годами, на людей плевали. В двух местах переставить, иначе присыплет. И пока леса нет, в дальний забой никого не пущу — я в могилу не тороплюсь.

— Лес будет завтра. Мёртвая роща под боком, и брёвна таскать есть кому.

— Тогда сговоримся, — Матвеич кивнул.

Вот и прекрасно. Шахта заработает со дня на день, город потихоньку чистится от неугодных, деньги на восстановление есть. А уж что делать с чизом я знал без любых советов.

Видимо, моя карьера мастера-артефактора будет развиваться в разы стремительнее, чем я ожидал.