От грузового двора я вернулся прямиком к цитадели. Снегоход так и ждал у крыльца, вымытый и заправленный. Загадочный доброжелатель продолжал стараться. Хотелось бы верить, что от чистого сердца, только в крепости, где даже привратник с утра держит лицо, я бы на такое ставить поостерёгся.

В комнате я покидал в сумку пару лечебных экстрактов из запасов Ливии Вентор и свёрток вяленого мяса. Центурион дрых поперёк подушки, пузом кверху, задней лапой на архивной папке. Пусть спит, не буду мешать.

У южных ворот маялись двое часовых. Оба переглянулись при виде снегохода, и старший шагнул на колею.

— Ваша милость, вы куда ж это?

— Кататься.

— Так ведь это… — часовой замялся и перехватил автомат, чтоб хоть чем-то занять руки. — Не положено. Гиблые там места, буря рядом, зверьё опять же…

— Крепость чья? — перебил я.

— Ваша…

— Земли вокруг?

— Тоже вашей милости.

— Вот и выходит, что куда ни поеду, везде буду у себя дома. А слова «не положено» на моей земле теперь говорю только я. Уяснил?

Часовой отлип от колеи и посторонился. Створки после вчерашнего так и стояли настежь: чинить выбитую калитку было, похоже, некому приказать. Я газанул в ворота, и в зеркальце мелькнула занятная картина: второй караульный сорвался с места и рысью почесал вверх по улице, к цитадели. Побежал докладывать, родимый. Вопрос только кому.

Хотя чего тут гадать. Список получателей в этой крепости до неприличия короткий.

У развилки перед мёртвой рощей я свернул на правый рукав просеки, и началась та самая дорога, о которой в Кельдоре рассказывают шёпотом. Столбы старой линии проплывали мимо каждые полсотни метров, наст искрился под низким солнцем. Две нити воли привычно щупали снег по обе стороны машины.

Сама колея рассказывала о здешних делах больше любых амбарных книг. Накат в три машины шириной, раскатанный полозьями до ледяного блеска. Через час пути у приметного валуна обнаружилась целая стоянка: гора пустых бочек и чёрные пятна старых костров. Насиженная, годами укатанная. «Дыра мы, ваша милость. Живём промыслом». Ага. Промыслом. Знать бы ещё каким.

Минут через пятнадцать дороги меня начала царапать одна мелочь.

Тишина.

У наезженной дороги всегда есть своя мелкая жизнь: мышиные строчки поперёк колеи да вороньё над объедками стоянок. Всю дорогу эта мелочь исправно попадалась на глаза, а тут как отрезало. Наст лежал гладкий и нетронутый, как простыня в «Аурелии». Стих даже ветер, и единственным звуком на всю округу остался мой собственный мотор.

Очень интересно.

Снегоход я загнал за скальный выступ и дальше пошёл пешком. Тарахтеть мотором под носом у места, которое полторы сотни человек прячут от целого королевства, было бы верхом хороших манер.

С гребня распадок просматривался до последнего сугроба. Колея сбегала вниз и упиралась в чёрный зев, прорубленный в склоне. Рядом горбатился длинный навес, за ним серели отвалы дроблёного камня и две приземистые постройки с дымком над крышами. Шахта. Обжитая, рабочая. В уделе, где по бумагам давным-давно сдохла последняя коза.

Вот только любовался я на неё вполглаза. Тишина внизу стояла звенящая, старательная. Так тихо бывает в комнате, где тебя ждут с сюрпризом.

Спустился на колею и пошёл к шахте прогулочным шагом. Нити скользили по насту впереди, и на двенадцатом метре левая неожиданно ткнулась во что-то плотное. Тёплое и живое, размером с крупного мужика.

Лежало это тёплое под снежной шапкой, намётанной на совесть: с виду она пролежала тут неделю. Затем счёт пошёл веселее: второе тело, третье… Восемь штук тесной дугой обнимали колею с двух сторон. Лежат и ждут.

Чисто работают, черти. Шапки сидят одна к одной, снег поверх целёхонький. И под каждой дышат. Такую укладку я уже видел однажды, у пика Смерти, и с тех пор аккуратные сугробы вдоль дорог вызывают у меня прилив «нежности».

Можно было накрыть всех прямо в лёжках. Только покойники на редкость скупы на подробности, а подробности мне сегодня требовались позарез. Пусть встают. Пусть почувствуют себя охотниками: с высоты падать больнее, а напуганный болтает охотнее.

Человек уж точно. Проверим, как с этим у элариев.

Так что я отыграл беспечного балбеса по полной — вышел на середину дуги и с интересом уставился на шахту.

Сугробы тут же взорвались.

Белые фигуры вымахнули из снега разом, стряхивая с плеч наметённые шапки, и воздух заполнился льдом. Четыре копья пришли в грудь и спину одновременно, пятое летело в лицо, а от остальных накатила морозная волна, разом выстудив воздух.

Голубоватая кожа, белёсые гривы. Эларии. И лёд у них получался плотный, звонкий, грани этак третьей. У широкоплечего справа, пожалуй, даже четвёртой.

Холод меня не тронул, а копья разбились брызгами о барьер воли.

Чужой лёд возле моего сопряжения держал форму неохотно. Стоять под таким залпом с шестой гранью холода примерно так же страшно, как под небольшим снежком. По коже прокатилась приятная свежесть, за шиворот насыпалось крошево. Всё, конец страшной сказки.

На синих лицах проступило что-то человеческое. Недоумение.

Дальше всё заняло пару вдохов.

На первом четыре клинка веером сошли с пояса, и нити развели их по целям. Глифировое напыление продавило вскинутые ледяные щиты: вязко, с натугой, но продавило. Горло, глазница, ещё горло, ямка под ключицей. Четверо осели обратно в свои сугробы.

На втором серп раздёрнул двоих слева, а третьего, дорвавшегося почти вплотную, воздушный таран смял в прыжке и отбросил на валун у колеи. Широкоплечий остался последним и успел вырастить перед собой стену льда в локоть толщиной. Добротную такую.

Нить дёрнула его за лодыжку, и дальше эларий поехал лицом по насту, в объезд собственной стены. Каблук на запястье, пятый клинок к кадыку.

— Лежи, — широко улыбнулся я.

Вот теперь можно было заняться главным вопросом дня. Какого чёрта эларии, хозяева всех здешних льдов, роют лёжки в сугробах ради шахты в моём богом забытом уделе? И что это вообще за шахта?

Я присел рядом на корточки. Вблизи широкоплечий оказался матёрым: белая грива стянута в хвост, поперёк скулы старый шрам. Лежал он подо мной, с клинком у горла, а смотрел всё равно сверху вниз. Талант.

— Поговорим?

Эларий выдал длинную фразу на своём языке. Сплошные «кх» да «ссэ», словно где-то рядом ломали лёд, и тот ругался в ответ. Общий смысл угадывался без переводчика.

— Взаимно, — кивнул я. — А теперь по-человечески. Умеешь ведь, раз ваши с людьми дела крутят.

Молчание. А поверх его белой гривы, на дальнем склоне распадка, шевельнулась снежная шапка. Метров пятьсот до неё, если по прямой. Шапка проползла вверх пару метров, замерла и поползла снова, к гребню.

Наблюдатель. Посаженный выше кольца, подальше от любой драки, с единственной задачей — смотреть и докладывать. Гоняться за ним по целине можно до самой темноты, тем более что пленник у ног немного меня сковывает.

Так что беги, беги. Расскажи своим, как тут теперь принимают гостей. Глядишь, следующую партию убережёшь от глупостей.

— Убей, — проскрежетал эларий. Человеческие слова он выговаривал со скрипом, протаскивая каждое по льду. — Больше ничего не получишь.

— Убить я всегда успею. Начнём с простого.

Нить воли проникла в грудь, обвиваясь змеей вокруг сердца. Мягко, без нажима. Просто обозначил хватку.

Однако элария тут же выгнуло. Зрачки заметались, дыхание порвалось на клочья. Боли тут нет. Просто где-то в груди, в самой сердцевине тебя, лежит чужая ладонь. Лежит и легонько сжимает. Из таких ощущений рождается вера в богов.

— Что добываете? — спросил я.

Пауза. Петля вновь качнула сердце, напоминая о своем присутствии.

— Чиз… — выдохнул эларий.

Что? Вот чего-чего, но подобного я не ожидал услышать.

— И как давно?

— Много зим, — скрежет в его голосе стал глуше. — Дольше, чем ты живёшь.

Тут он, положим, сильно промахнулся, но спорить я поленился.

— Кайлом кто машет? Сами?

Молчание. Ладони у элария были гладкие, без единой мозоли, и оба мы это понимали. Петля сжалась плотнее, уже без приветливости.

— Рабы, — процедил он. — Ваши. Которым повезло меньше твоего.

— А крепость, выходит, у вас на посылках.

— Люди чинят машины. Возят камень на переборку и еду. И новых рабов, когда старые кончаются, — пленник оскалился. — Сами привозят. Своих же.

— Про меня кто шепнул?

— Никто.

Петля качнулась в третий раз, уже всерьёз. Элария скрутило, зубы лязгнули.

— С вечера… — прохрипел он. — С вечера пришла весть. Что в крепости новый хозяин. Велено было встретить всякого, кто сунется на колею.

— Кем велено?

— Толстым, — даже с петлёй на сердце презрения в этом слове хватило бы на весь Вардис. — Люди продаются. Все.

— Не все, — покачал я головой и толкнул клинок.

Быстро. Быстрее, чем он заслужил.

Картинка складывалась паршивая и стройная разом.

Первое. В моём уделе который год пашет рудник чиза, и пашет он на элариев. Вот тебе и «дыра, ваша милость».

Второе. Полторы сотни вардисских «охотников» при этом руднике обслуга: техника, перевозки, харчи и живой товар из проезжих. Вот и весь «случайный товар». Вот и пропавшие обозы с артелью при стволах, которую искал целый гарнизон. Слухи о гиблом месте эта публика раскармливала сама, как свинью к празднику.

Третье. О новом хозяине шахту известили в тот же вечер, как я въехал в ворота, а восьмёрку положили в лёжки на случай, если хозяин окажется любопытным. Знала о моём приезде вся крепость, спору нет. Только вот весточка до элариев за одну ночь долетает либо голубем, либо через персональный канал связи. И на голубей тут снега многовато.

«Толстым велено». Удобно, когда свидетель сам подбирает формулировки.

До шахты я дошёл спокойным шагом. Клинки, умытые снегом, вернулись на пояс, а пояса убитых я перетряхнул по дороге — ледяное оружие да костяные бляхи, только и всего.

От места засады до навеса было метров четыреста, и добрую половину пути колея шла в мёртвой зоне за отвалами. Потому, видать, двое синекожих у чёрного зева штольни и прозевали весь недавний шум: сидели под навесом возле холодной дробилки и резались во что-то по типу костей. Два клинка прилетели к ним раньше, чем упала костяшка.

Надсмотрщики. Теперь по совместительству покойники.

В штольне заворочались. На свет, щурясь и прикрывая глаза ладонями, сразу потянулись люди. Два десятка, может больше.

Тряпьё в несколько слоёв, верёвочные обмотки вместо обуви, серые лица, у половины обмороженные скулы. Из глубины горы тянуло тёпло — печи там топились. Рабочий инструмент берегли.

Вперёд выбрался кряжистый дед с бородой в сосульках.

— Ты… с гарнизона, мил человек? — голос у него дрожал и рвался. — Искали нас?

— Искали, — сказал я. Гарнизон и правда искал. Ну а про то, что нашёл он только снег и давно закрыл дело, уточнять было ни к чему. — Артель?

— Была артель… — дед сглотнул. — Семеро нас было, трое остались. Обозные ещё, купеческие. А ты, стало быть… один, что ль?

— Один. Мне хватает. Слушайте сюда, мужики. Я новый владелец этих земель, крепости и, как выяснилось час назад, вашей шахты. Надсмотрщиков больше нет. Работы кончились. Пока не могу вас отсюда забрать, так что просто сидите тут в тепле, топите печи, завтра отправлю к вам кого нибудь с санями и жратвой.

Они смотрели на меня, как смотрят на говорящую рыбу. Потом из-за спин протолкался жилистый мужик с сорванным до хрипа голосом:

— Не слушай его, Матвеич. Подсадной. Синие такое уже устраивали — посулят волю, а после глядят, кто первый дёрнется.

— Двое ваших синих лежат под навесом, — мотнул головой в сторону. — Сходи проверь. Я подожду.

Мужик сходил. Обратно он шёл медленно, то и дело оглядываясь на навес, а у штольни молча встал за дедово плечо и до конца разговора смотрел на меня уже совсем другими глазами.

Дед пожевал губами и выдал главное:

— А… куда ж нам идти-то?

— Никуда, — согласился я. — Мне еще надо утрясти кое-какие дела, после чего разберусь с вами.

Вести уже бывших рабов в крепость пока не стоило. Для начала надо установить в Вардисе полный порядок, и потом уже разбираться с размещением людей.

Перед уходом я всё же заглянул в штольню. Фонарь у входа выхватывал бревенчатую крепь и чёрную породу, а в черноте наискось шли тускло-серебристые прожилки. Точь-в-точь бруски, которые Тобиас когда-то выкладывал передо мной рядком, один к одному.

Чиз. Особое дерево, прекрасно впитывающее и хранящее силу любых стихий. Помню, ещё удивлялся, с чего это «дерево» выглядит настолько необычно.

А оно вон что. Лес. Древний лес, который гора подмяла под себя и давила так долго, что от дерева осталось одно название. Окаменевшие стволы лежат жилами в породе, и каждая такая жила стоит как хороший дом в столице.

Тобиас в своё время добыл для меня десяток болванок с лицом человека, выносящего их из королевской сокровищницы. Тут этих десятков были сотни.

У навеса в ящиках ждали отобранные куски с прожилками. Один, размером с ладонь, перекочевал ко мне в карман. Образец. Ну и сувенир: должен же хозяин иметь что-то с собственного рудника.

Обратно в Вардис я возвращался огородами.

Снегоход я оставил в чахлом редколесье в паре километров от стен, а остаток пути прошёл дугой с севера, по целине, подальше от наката и часовых на южных воротах. Причина простая: узнай Багор о моём возвращении на полчаса раньше срока, и самое интересное успело бы сгореть в печке вместе со следами самого толстого.

К северной стене я вышел в ранних сумерках. За слободкой кладка осыпалась ещё при дедах, и в прорехе намело удобный сугроб. Через него я и вошёл в собственную крепость, как вор. Смешно, конечно. Зато тихо.

Слободка встретила запахом хлеба и стуком колуна. Две работницы у колодца проводили меня взглядами, и рты у обеих захлопнулись сами: «лишнего не велено».

Удобная местная привычка. Сегодня она играла мне на руку.

У крыльца цитадели маячили двое часовых. При виде меня оба сделали каменные лица и уставились куда-то поверх моей головы, старательно изображая предметы мебели. После девятерых в кабинете крепость, похоже, выбрала одну тактику на всех: сидеть тише сугроба и ждать, чья возьмёт. У угла мелькнул было Шнырь, просиял всем набором жёлтых зубов и испарился раньше, чем я успел открыть рот. Вопрос, где сейчас остальные семьдесят стволов Вардиса и чего они ждут, я отложил на завтра. На сегодня у меня был расписан один жирный клиент.

В цитадели пахло воском и остывшей печью. Центурион поднял голову с папки и вопросительно муркнул.

— Идём, — сказал я. — Есть работа по профилю: рычать и выглядеть страшно.

Кабинет Багра оказался пуст. Чай в кружке подёрнулся мутной плёнкой, печь давно прогорела. Дверцы шкафов стояли нараспашку, а на полу белел забытый лист: обрывок ведомости со столбиком дат и галочками против каждой. Лист перекочевал ко мне в карман. Смотритель собирался, и собирался в спешке. Вопрос только один: успел или прячется.

С лестничной площадки я спустил нить в подвал левого крыла, и на пределе её пятнадцати метров она зацепила тепло. Крупное и потное.

Прячется.

В висках к тому времени ощутимо гудело: нити висели на мне с самого рассвета, и до утра новых можно было не ждать. Ничего. На одного толстяка оставшегося арсенала хватит с запасом.

В дальней кладовой Центурион упёрся взглядом в стеллаж с пустыми банками и зарычал. Спасибо, пушистик.

Легкое усилие, и стеллаж отъехал вбок вместе с куском дощатой обшивки, и за ним открылась каморка.

На бочонке, в обнимку с окованным ларцом, сидел Багор. Рядом стоял туго набитый мешок, у ног горела свечка.

— Ваша милость! — смотритель подскочил с прытью, удивительной для его центнеров. — А я тут, дык это… ревизию провожу! Имущество переписываю, стало быть!

— Да я так и подумал, — согласно кивнул я.

— А это… — Багор проследил мой взгляд на мешок и увял. — Тёплые вещи там. Зима, ваша милость.

— Багор. — Я присел на бочку напротив. Центурион устроился в дверях, облизнулся и смерил хозяина каморки гастрономическим взглядом. — На колее к югу лежат восемь элариев. У штольни ещё двое. Спрашивать теперь буду я, и настроение у меня после такой прогулки поганое. Что за рудник?

— Какой рудник, господин⁈ — глазки утонули в щеках, руки всплеснули сами собой. — Знать не знаю никакого рудника! Промысел у нас, зверя бьём…

Нить прошлась по стенам каморки и за бочкой с солониной у дальней стены наткнулась на холод. Знакомый, эларийский.

За бочкой, в нише, лежал свёрток. Промасленная тряпица размоталась легко, и на свет выплыла пластина синего льда в бронзовой оправе, с осколком в лунке.

— Продолжай, — предложил я, покачивая находку на ладони. — Про «знать не знаю» у тебя убедительно выходило.

Багор смотрел на пластину, и воздух выходил из него, как из проколотого бурдюка. Плечи осели, щёки обвисли. «Ваша милость» кончилась.

— Заставили, — глухо сказал он. — Эларии, будь они прокляты. Лет двадцать тому. Пришли ночью, полкрепости вырезали. Тихо, без единого выстрела. А после ихний главный собрал уцелевших и предложил: работаете на шахту и живёте.

— И вы двадцать лет работаете.

— А куда деваться, ваша милость? Куда⁈ Рудник-то по всем бумагам заброшен ещё при прежнем уделе, его и в ведомостях нету. Хоть криком кричи. До короля далеко, а синие вот они, за стенкой.

Складно. Только сделки такого размера редко начинаются с резни, чаще с подписи. Кто и что здесь подписывал двадцать лет назад, стоило выяснить отдельно.

— Чем платили?

Багор замялся на один вдох.

— Кристаллами… — Взгляд его сам собой съехал на ларец. — Ну и чизом, бывало. Браком, обрезью. Мы её в Кельдор возили. Тихонько.

Вот и ответ, откуда у нищей крепости новое крыло и кованый козырёк.

— График?

— Сани с харчем послезавтра, ваша милость. Породу назад заберут. У них всё строго, поставки, сроки… Той весной сани с грузом в полынью ушли, дык господин ихний такое устроил… — Багра передёрнуло всем телом.

— В рабы им людей кто поставлял? Тоже «куда деваться»?

Багор уставился в пол. Красноречивее любого ответа.

— Про меня доложил ты. Ещё вечером, по этой вот ледяшке. Караульный, что утром рысил с ворот докладывать о моём выезде, мог не торопиться: восьмёрка лежала в сугробах с рассвета.

— Велено было… — прошептал он. — Про всякого нового человека, сразу. Они сказали: сами разберёмся, вы работайте… Я ж думал, вы это…

— Что я к вечеру закончусь, — кивнул я. — Понимаю. Обидно вышло.

Пластина отправилась ко мне в карман. Остальное Багор выложит на досуге: имена, графики поставок, точки передачи груза и приметы «ихнего» господина. Спешить этому человеку теперь некуда, причём долго.

— Встал, — сказал я. — Пошли. Подберём тебе покои.

Ларец и мешок Багор сгрёб было с собой, но у лестницы обе ноши перекочевали ко мне.

— А это… — начал он и осёкся под моим взглядом.

— Вещественные доказательства.

Покои нашлись быстро: соседняя кладовая с глухими каменными стенами и дверью в ладонь толщиной, засов родной. Внутри обнаружились початый бочонок солонины да кадка воды. С такими припасами сидеть можно до весны.

Багор вполз внутрь и осмелился на последнее:

— А… кормить-то будут, ваша милость?

— Солонина есть, вода есть. Считай, полный пансион.

Засов лёг в скобы, стеллаж подпёр дверь снаружи. Центурион запрыгнул на бочку напротив и обернулся хвостом. Дверь кладовой он взял под надзор с видом существа, готового нести службу сутками. За двойной паёк так уж точно.

— Пост принял, — согласился я. — С меня мясо.

Наверху, в кабинете, я разложил добычу на столе. Кусок чёрной породы лёг поверх амбарной книги с её слёзной «пылью со шкур», серебристые прожилки поймали свет лампы. Рядом встала пластина синего льда и ларец Багра. Под крышкой ларца обнаружились кристаллы в четыре плотных ряда и тощая тетрадка, исписанная столбиками цифр. Недоимка в двести восемьдесят кристаллов на глазах превращалась из долговой ямы в мелкую строку расходов.

А главное, у меня теперь есть собственный рудник с чизом.

Класс.

Осталось уточнить сущую мелочь: что по этому поводу думают его прежние хозяева.

Неизвестно где

Свет приходил сюда сквозь толщу льда, размытый, без теней. В этом свете, на полу пещеры, стоял на одном колене разведчик. Голову он держал низко. Так низко, как позволяла шея.

— Семерых за два удара сердца, старший. Я видел с гребня. Копья Ссарха он стряхнул, как пыль. Наш лёд для него… — разведчик запнулся, подбирая слово. — Ничто. Он стоял в середине залпа и даже не шелохнулся.

Старший сидел у ледяного стола. Молчание тянулось долго.

— Семерых. Где Ссарх?

— Взят живым. Человек говорил с ним, долго. Чем кончилось, я не видел — уходил.

Пальцы старшего сомкнулись на краю стола, и лёд под ними хрустнул.

— Значит, о жиле он уже знает. Что ещё?

— От него давило, старший, — разведчик сжался, но договорил: — Как от Высших.

— Не пори чушь. — Голос старшего лязгнул треснувшим льдом. — Стоял бы там Высший, ты бы оттуда не уполз вовсе. Дальше.

— Больше ничего, старший.

— Зато у меня есть. — Старший поднялся, и света в пещере поубавилось. — Толстый не вышел на связь в свой срок. Такого не случалось двадцать зим. Крепость мы тоже потеряли. — Он говорил медленно, и от каждого слова у разведчика подрагивала грива. — Жилу я не отдам. Но прямой клинок об этого человека уже сломался. — Старший долго смотрел в ледяную стену. — Хорошо. Возьмём иначе. Хитрее.

Разведчик рискнул поднять голову.

— Стоит напомнить людям, почему на территории Нижних земель никто не рискует задерживаться надолго.